Пока в Харькове пытались найти устроивший бы всех ответ на «национальный вопрос», а в Москве обсуждали судьбу рабочего движения в Великобритании и коммунистического — в Польше, экономическое положение в СССР хотя серьёзно и не ухудшилось, но так и не улучшилось. Во всяком случае, достаточно заметно. И по вполне понятной причине. Апрельский пленум не сумел решить застарелую задачу перехода к индустриализации.
Рыков, после снятия Каменева с поста председателя СТО отвечавший за экономику страны в целом, перестал отрицать необходимость подъёма промышленности. Даже посвятил тому большую часть доклада, сделанного 13 апреля на собрании коммунистов-хозяйственников Московской парторганизации.
Начал выступление с сути проблемы, которую обсуждали чуть ли не год. Согласился со своими критиками — Троцким и Преображенским, Зиновьевым и Каменевым, что главная причина товарного голода кроется не в повышении спроса деревни, а «в недостаточном удельном весе промышленности в общей системе народного хозяйства». Признал и иное: «Хозяйственные достижения позволяют теперь практически ставить на очередь вопрос об индустриализации». Только ставить, а не отвечать на него.
Говоря о «практических путях осуществления индустриализации», отметил многие факторы, и позволяющие её начать. «Улучшение техники, уменьшение себестоимости, повышение производительности труда, удешевление производства, — отметил глава правительства, — являются теми решающими элементами, которые дают возможность одновременно и снижать цены, и ускорять накопления, а, следовательно, и развивать промышленность». Сказал и о необходимости того, на чём безрезультатно настаивал последние три года Троцкий — о режиме экономии, об усилении планового начала.
Однако обратившись к решающему вопросу — о темпах, вернулся на свои прежние позиции. Указал: «Чтобы осуществить индустриализацию, увеличивать ведущую роль промышленности во всей системе народного хозяйства, надо «обеспечивать на этой основе и развитие сельского хозяйства, и поддержку крестьянства»[165]. Подтвердил тем, что пока ещё так и не сделал окончательного выбора в пользу индустриализации и остаётся при своё прежнем твёрдом убеждении в необходимости заботиться прежде всего об интересах деревни.
Потому и не могли никому показаться необычными показатели промышленного производства в третьем квартале хозяйственного года[166].
Исходя из такой тенденции, которую трудно было признать динамичной, коллегия Главного экономического управления ВСНХ в конце мая постаралась избегать каких-либо цифр, давая прогноз промышленного производства на весь 1925/26 год. Просто констатировала: «Сокращённая производственная программа (выделено мной. — Ю.Ж.), утверждённая СТО, будет выполнена в целом, причём в тяжёлой индустрии будет некоторое недовыполнение, а в лёгкой — некоторое превышение»[167].
Несколько скрасить столь пессимистическую картину призваны были обещания значительных сдвигов в ближайшие пять лет данные Госпланом. В электромашиностроении общее число предлагаемого выпуска турбин, трансформаторов, генераторов должно было составить к концу текущего года свыше 15 тысяч, а в 1929-30 году — свыше 78 тысяч. За тот же период добыча каменного угля должна была возрасти в Донбассе — с 20 миллионов тонн до 48 миллионов, в Кузбассе — с 750 тысяч тонн до 1,3 миллиона[168].
Пока же такие значительные сдвиги оставались лишь обещаниями, а потому негативное состояние промышленности продолжало сказываться не только на народном хозяйстве, но и на положении рабочих.
Как и в минувшем году, росла безработица. Так, только в двух крупнейших городах страны, в Москве и Ленинграде, биржи труда зарегистрировали в мае свыше 200 тысяч человек безработных, а в июне — уже четверть миллиона[169]. Результатом тяжёлого положения рабочих, их неуверенности в завтрашнем дне стала стачечная борьба. В апреле по всей стране прошло 56 забастовок, в которых приняли участие 4,5 тысячи человек, в мае — 89 забастовок и свыше 19 тысяч участников, в июне — уже 112 и 5,5 тысячи бастующих[170].
Причины нестихающих стачек оставались прежними — низкая зарплата и постоянные, подчас многомесячные задержки с её выдачей; угроза увольнения; рост квартплаты и цен на продукты питания; повышение норм выработки при одновременном снижение расценок.
Несмотря на происходящее, рабочие положительно восприняли обращение ЦК, принятое 22 апреля ПБ по предложению Куйбышева и опубликованное за подписями Сталина и Куйбышева «О борьбе за режим экономии»[171], отправным пунктом которого явилась «задача максимального подъёма индустриализации». В обращении подчёркивалось: «Эти задачи выдвигают на первый план проблему переоборудования старых заводов и постройку новых, что в свою очередь неразрывно связано с проблемой социалистического накопления». Оно призвало «бороться с явной бесхозяйственностью, расточительством, преступным разгильдяйством, волокитой» и изживать «чудовищно раздутые штаты» и констатировало, «как неразумно нерасчётливо и неэкономно расходуются десятки и сотни миллионов рублей, которые могли бы быть обращены в резерв социалистического накопления», потребовало «максимально сократить расходы на всё то, что не абсолютно необходимо и без чего можно обойтись при наших скудных резервах, сберегая каждую копейку, и систематически накапливать средства для нужд нашей индустрии».
Призывы встретили поддержку кадровых рабочих, воспринявших их, правда, со своей точки зрения: они начали требовать прежде всего значительного сокращения зарплаты инженерам и работникам администраций, «живущим в роскоши».
В свою очередь администрация ряда предприятий проявила традиционное для русского чиновничества головотяпство. Торопясь отчитаться о выполнении поставленной задачи — принятии мер в процессе борьбы за экономию, прекращала ремонт рабочих квартир, топку бань, сокращала не свой аппарат, а рабочих либо снижала им расценки и повышала нормы выработки вопреки коллективным договорам.
Тогда же, 15 апреля, ПБ предложило при подготовке доклада о бюджете на сессии ЦИК СССР внести в него существенное дополнение: увеличить ассигнования на промышленность до 5 миллиардов рублей[172].
Подобные решения создавали впечатление, будто бы вопрос об индустриализации наконец-то решён. Вроде бы подтверждало то и частое использование как Рыковым, так и Сталиным, Куйбышевым ещё недавно критиковавшегося ими термина «социалистическое накопление», выдвинутого почти три года назад Преображенским, давно стяжавшем широкую известность своими радикальными предложениями и сформулировавшим его как закон — некое общее обязательное правило, следующим образом: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства и тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, то есть тем меньше оно будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности»[173].
Иначе говоря, у отсталой аграрной страны, в которой свершилась социалистическая революция, нет никакой иной возможности двигаться вперёд по пути прогресса, создавая собственную индустрию, как в случае с СССР, — изымая все доходы у зажиточных крестьян и нэпманов. Термин был раскритикован Бухариным в конце 1924 года, когда он готовился проповедовать собственную теорию обогащения крестьян. Тогда же термин, принятый на вооружение Троцким, послужил жупелом для партийного большинства, начавшего борьбу с троцкизмом. Потом оказался забыт, и вот теперь позитивно использовался членами ПБ.
Так можно было говорить о победе «индустриалистов», как называли в то время рьяных сторонников немедленного начала индустриализации, или нет? Так начался ли новый этап в народном хозяйстве страны? Как показала дискуссия, развернувшаяся весной — летом 1926 года на страницах журнала «Большевик», такое предположение оказалось преждевременным.
Новый раунд дискуссии по старым, ещё прошлогодним вопросам открыла статья Преображенского «Экономические задачи», увидевшая свет в номере от 31 марта, то есть накануне начала работы апрельского пленума. В ней автор остался верен и себе, и своим принципам.
«Нашей промышленностью, — писал он, — руководим мы сами, и если мы не обеспечиваем в плановом порядке необходимых накоплений, мы сами, мы сами поддерживаем товарный голод…
В области частной торговли, т. е. прежде всего в области розничной и оптово-розничной торговли, цены на те товары, которых не хватает, резко поднимаются, но это повышение цен не приводит стихийным путём к перераспределению производительных сил страны в интересах её индустриализации, а ведёт лишь к быстрому накоплению в сфере частного капитала».
Далее Преображенский обратился к вопросам, связанным с ситуацией, сложившейся в деревне.
«Произведя снижение единого сельхозналога, — указал он, — мы нарушили расчётный баланс между городом и деревней в пользу последней. Уже одно это снижение должно было бы иметь заметные последствия в смысле относительного увеличения денежных средств, отлагающихся в крестьянском хозяйстве.
К этому прибавилось ещё то обстоятельство, что 1925 год был, во-первых, урожайным; во-вторых, мы имели в этом году общее расширение посевных площадей; в-третьих, крестьянство продолжило расширять производство технических культур и промышленного сырья вообще; наконец, в частном хозяйстве начался рост цен.
В итоге деревня при недостаточном предложении на рынке товаров промышленного производства получила больше денег, чем могла их реализовать… При падающей валюте и даже при колеблющейся только валюте она воздерживается от денежного накопления по мотивам, которые вполне понятны».
Так сформулировав две основополагающие позиции, Преображенский перешёл к выводам, представлявшим его программу действий.
«Прежде всего, — указал он, — мы должны позаботиться о возмещении государственному хозяйству всех его потерь на падающей валюте». А для того потребуется «увеличение налогов на частное хозяйство, что, разумеется, осуществить наиболее трудно, и, во-вторых, увеличение отпускных цен трестов на те товары широкого потребления, по отношению к которым чувствуется максимальный товарный голод и на которых больше всего наживается частный капитал».
Затем предложил меры долгосрочного порядка. «Для будущего хозяйственного года мы должны построить наш государственный бюджет таким образом, чтобы промышленность ранее всего и прежде всего была обеспечена необходимыми ресурсами на ту часть нового строительства, которая не может быть обеспечена средствами самой промышленности…
Во-вторых, нам нужно вести такую политику отпускных цен трестов, которая обеспечивает социалистическое накопление с этого конца… В-третьих, нам необходимо пересмотреть систему налогового обложения в сторону его увеличения, и прежде всего увеличения обложения зажиточных элементов деревни… В-четвёртых, нам необходимо теперь же приступить к выработке такого импортного плана, который полностью и целиком обеспечивает ввоз для промышленности всего необходимого ей оборудования на данный год и всего необходимого сырья».
Преображенский подытожил: «Если мы не обеспечим всех этих необходимых мер, о настоятельности которых вопиет товарный голод, то мы не только не ликвидируем этот голод в следующем году, но в 1926 году будем подготовлять элементы товарного голода для 1930 года». Добавил: в противном случае мы добьёмся «включения СССР в систему мирового разделения труда, сохранения теперешнего уровня индустриализации Европы путём относительного усиления аграризации нашей страны»[174].
Поддержал Преображенского только один Я. Оссовский, высказавший свой взгляд на проблему в статье «О путях развития советского народного хозяйства» более резко, категоричнее.
«Выявившаяся, — утверждал он, — в последнее время острая диспропорция между сельским хозяйством и промышленностью с точки зрения общехозяйственных интересов совершенно ненормальна… Она является результатом проводимой нашими руководящими органами неправильной финансово-хозяйственной политики. Продолжающийся долгое время у нас хозяйственно-финансовый кризис имеет свои корни в упорном сопротивлении со стороны частнособственнического хозяйства (сельского хозяйства главным образом)…
Лечение кризиса, являющегося безусловно хроническим, возможно исключительно путём устранения из нашей хозяйственно-финансовой политики допущенных в последние два года принципиальных ошибок… Так как наша финансово-экономическая политика не способствовала до сих пор (главным образом в последние два года, когда произошло усиление накопления в крестьянском хозяйстве) соответствующему переливанию крестьянских накоплений в нашу советскую промышленность, то эти накопления теперь напирают на нас, расшатывая наше плановое хозяйство, стремясь выбраться за пределы страны, где они могли бы реализовать свою покупательную силу…
Мы утверждаем, что трансформация накоплений частнокапиталистического крестьянского хозяйства в социалистическое и кооперативное может иметь место лишь при такой финансово-экономической политике, которая делает возможным накопления в частнокапиталистическом хозяйстве только до определённого предела, дальше которого она автоматически прекращается и переходит к государству, а отсюда в промышленность и кооперацию…
Переживаемый нами ныне хозяйственный кризис именно потому, что он происходит в момент полного исчерпания возможного пользования прежнего основного капитала в промышленности благодаря не совсем правильной финансово-экономической политике последних лет, может нанести роковой удар перспективам нашего социалистического строительства, в частности — промышленности.
Только так стоит вопрос»[175].
Своеобразным ответом и Преображенскому, и Оссовскому стала передовая статья «Большевика», вышедшего 30 мая, с подчёркнуто оптимистическим заголовком «Через индустриализацию социализму». И со столь же оптимистическим объяснением, что «за время, прошедшее от XIV съезда партии до апрельского пленума, с ясностью определилось, прежде всего, что СССР переживает в настоящий момент общий хозяйственный подъём», дополненным иным по характеру пояснением: хотя и имеются «некоторые хозяйственные затруднения, выразившиеся в товарном голоде, заметном росте цен не только на продукты промышленности, но на продукты сельского хозяйства и незначительным, но всё же ощутимым колебанием валюты».
Определив так состояние экономики страны, автор передовой невозмутимо продолжил: «Развитие социалистической промышленности в СССР подошло к тому моменту, когда дальнейшие успехи этого развития, подготовленные и обусловленные восстановлением продовольственной и сырьевой базы промышленности, требуют непременно серьёзного обновления изношенного основного капитала, т. е. расширения производства средств производства».
Признав тем самым все имеющиеся недостатки народного хозяйства, автор передовой сделал отнюдь не вытекавшие из них выводы. Повторил центристскую позицию Сталина: «Сверхиндустриалисты намекают на то, что индустриализацию можно ускорить путём усиленного нажима на крестьянство путём энергичной „перекачки” средств, накапливающихся в массе крестьянских хозяйств. Само собой разумеется, что индустриализация будет проводиться за счёт деревни (выделено мной. — Ю.Ж.), в первую очередь за счёт её буржуазных слоёв, а также в известной мере и за счёт основной середняцкой массы. Однако и здесь должны существовать известные пределы»[176].
Внесли свою лепту в дискуссию и никому не известные, а потому не имевшие хоть какого бы то ни было авторитета лица из окружения Бухарина — Э.Гольденберг, Я.Лейбман, А.Сенченко. Но они возражали лишь старому, уже не раз подвергавшемуся критике Преображенскому, и спорили с ним вяло, неубедительно. Только А.И. Стецкий, в те самые дни утверждённый решением ПБ от 27 мая заведующим отделом агитации и пропаганды Северо-Западного бюро ЦК и Ленинградского обкома[177], написал взвешенный, достаточно обоснованный ответ диссидентам.
«И т. Преображенский, и т. Оссовский, — подчеркнул Стецкий, что вступает именно с ними в полемику, — исходят из одних и тех же предпосылок. Оба они отрицательно относятся к тому хозяйственному курсу партии, который был взят против оппозиционеров 1923 года. Оба они считают, что этот курс привёл к теперешним хозяйственным затруднениям. По существу, много общего и в их предложениях относительно дальнейшей политики. Разница лишь в том, что т. Оссовский идёт до конца там, где т. Преображенский останавливается на полдороге, что он договаривает то, что у т. Преображенского скрыто за „фигурой умолчаний”.
В общем же оба автора рассматривают вопрос о преодолении хозяйственных затруднений и осуществлении индустриализации исходя из теории так называемого первоначального социалистического накопления, изобретённой т. Преображенским и вызвавшей дружный отпор со стороны большинства партии».
Рассуждая таким образом, Стецкий сделал явную подмену. Действительно, в 1923 году теория Преображенского подверглась острой критике. Но за истекшее время многое изменилось. И экономическая ситуация, и оценки партийного руководства. Теперь уже даже Рыков, Сталин, Куйбышев не отрицали теорию Преображенского. Потому-то, не признавая её, Стецкий выражал мнение не партии в целом или хотя бы её большинства, а только Бухарина. Вот для того и пришлось Стецкому свести причину всех «затруднений» к осенней «забастовке» зажиточного крестьянства, но не называя её.
Наши просчёты, объяснял Стецкий, кроются «в том, что мы составили такие хозяйственные планы, дали такой размах хозяйственному строительству, которые не отвечали имевшимся в стране ресурсам. Был составлен на основе преувеличенной оценки хлебных излишков план хлебозаготовок на 800 миллионов пудов. В соответствии с этим планом хлебозаготовок и преувеличенной оценкой товарооборота были определены эмиссионные возможности и составлен кредитный план… экспортный план… промышленные планы и определены капитальные затраты…
Таким образом, причины хозяйственных затруднений могут быть сформулированы следующим образом: наряду с основной диспропорцией между сельским хозяйством и промышленностью, которая создалась вследствие увеличения внутреннего платёжеспособного спроса в результате революции, здесь значительную роль сыграл осенний просчёт».
Вслед за тем Стецкий неожиданно отметил: «Нарушение равновесия должно быть восстановлено путём усиления „планового социалистического накопления”. Против такой общей постановки задачи возразить ничего нельзя». Но тут же вновь обрушился на Преображенского и Оссовского. Мол, по их представлению «все наши затруднения происходят оттого, что крестьянское хозяйство „сопротивляется”, что оно не хочет „нести издержки по созданию крупной государственной промышленности”, что оно „напирает" на нас и „расшатывает” плановое хозяйство. Чем является эта, с позволения сказать, аграризация, как не обоснованием необходимости борьбы с крестьянством, строительства социализма путём подавления крестьянства?
Нет, такой „индустриализм" ничего общего с ленинской политикой партии, с её курсом на индустриализацию не имеет»[178].
На том непродолжительная, скромная по числу участников дискуссия практически завершилась. Вернее, попросту зашла в тупик. Сторонники форсированной индустриализации за счёт принудительного изъятия доходов у зажиточной части деревни так и не сумели завоевать на свою сторону новых видных деятелей партии. В свою очередь их оппоненты так и не доказали убедительно собственную правоту, а потому отказались от дальнейшей полемики по чисто экономическим вопросам. Перевели её в иную плоскость — политическую.
После апрельского пленума, несмотря на происшедшие в ходе его работы острые столкновения, в ПБ прежний расклад сил не изменился. Оставались всё те же три группы.
Две — непримиримые, открыто противоборствующие, твёрдо отстаивающие свои взгляды.
Левые — Троцкий и Зиновьев, пользующиеся наибольшим авторитетом в партии, широчайшей известностью в стране, уверенные в краткосрочном характере стабилизации капиталистической системы, её шаткости, непрочности. Почему ИККИ и следовало продолжать прежний курс, постоянно усиливая натиск где только возможно. Они настаивали на разрыве отношений с реформистскими профсоюзными объединениями, а также и на ликвидации Англо-русского комитета, не сумевшего помочь британским рабочим во время всеобщей забастовки и вместе с тем считали, что единственный выход из экономического кризиса, который постиг страну, лежит в форсированной индустриализации, которую — нравится то или нет — проводить придётся за счёт зажиточных слоёв деревни и городской буржуазии, нэпманов.
Правые — Бухарин, Калинин, Рыков, Томский. Из них только Калинин обладал и известностью, и любовью народа, назвавшего его «всесоюзным старостой». Не сомневающиеся в прочности и долговременности стабилизации капитализма, не желавшие допускать даже мысли о новых революционных авантюрах, безусловно обречённых на неминуемое поражение, пытавшиеся несмотря ни на что сохранить Англо-русский комитет и требовавшие, не отвергая индустриализации в принципе, постепенного её осуществления — лишь по мере накопления для того средств, которые должна давать внешняя торговля, они считали, что приоритетным надо делать сельское хозяйство.
Третья группа в ПБ — центристы: Сталин, выходивший на первые роли в политическом руководстве, Молотов и Ворошилов. Они были согласны с левыми в необходимости скорейшей индустриализации, использовании для того накоплений кулачества, но с соблюдением меры. Согласны центристы были и с правыми в прочности стабилизации капитализма, что исключало расчёты на подталкивание пролетарской революции, заставляло сохранять отношения, пусть и бесплодные, с Англо-русским комитетом лишь во имя сохранения добрососедских отношений с Великобританией.
В таком раскладе ничего практически не меняли позиции кандидатов в члены ПБ. Каменев давал всего один голос в поддержку левых, Угланов — правых, а Дзержинский — центристов. Ещё один кандидат в члены ПБ, Петровский, крайне редко бывал в Москве и более всего был озабочен проблемами Украины. Наконец, Рудзутак пытался сохранять некий нейтралитет, почему и был непредсказуем.
Потому-то в конечном итоге всё зависело от центристов. Встав на сторону левых, они образовывали большинство пяти против четырёх, примкнув к правым — добивались перевеса семерых над двумя. Собственно говоря, последний вариант стал всё чаще проявляться начиная с осени 1925 года, а особенно — на XIV партсъезде и последовавшем сразу за ним январском пленуме. Именно тогда блок правых и центристов стал несомненным. Превратился в отнюдь не формальное большинство.
Так что же заставило Сталина, непреклонного сторонника индустриализации, сделать столь противоестественный для него выбор — встать на сторону защитников сохранения аграрного характера экономики страны? Документальные объяснения того отсутствуют, и сегодня можно лишь строить предположения о том, какие же основания для этого стали достаточно вескими.
Вполне возможно, Сталин не захотел оставаться на вторых и даже третьих ролях при союзе с Троцким и Зиновьевым, слишком известных в стране и мире, слишком популярных в партии.
Троцкий — герой Октября, что бы он о том времени ни писал. 23 сентября 1917 года избран председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, 20 октября — председателем Петроградского военно-революционного комитета, и установившего контроль болыпе-виков в столице. Во время Гражданской войны — председатель Реввоенсовета республики, народный комиссар по военным и морским делам, заслуженно или незаслуженно стяжавший славу победителя.
Зиновьев — до революции не просто соратник, но и ближайший друг Ленина, соавтор ряда его теоретических работ, вместе с Владимиром Ильичом создатель Коминтерна и бессменный председатель ИККИ. В 1920 году — участник съезда независимых социал-демократов Германии, содействовал их расколу и присоединению левого крыла уже как германской компартии к Коминтерну. Докладчик по всем основным вопросам на всех конгрессах Коминтерна, а на XII и XIII съездах РКП выступал с политическими отчётами ЦК.
Потому-то и Троцкий, и Зиновьев смотрели на Сталина, ещё недостаточно проявившего себя, как на человека, нуждавшегося в указаниях, назиданиях. В руководстве. Сталину такое отношение вряд ли нравилось, как он ни скрывал того. Как не мог и забыть, что и по их вине не осуществился его замысел сделать Советскую Россию унитарным государством, не удалось иначе изложить резолюцию по национальному вопросу, принятую XII партсъездом.
В отличие от Троцкого и Зиновьева, ни Бухарин, ни Рыков ещё не набрали достаточного политического веса, не пользовались широкой известностью, а потому соперниками Сталина никак быть не могли.
Может быть, может быть…
Но нельзя исключить и иной причины, возможно, более важной для Сталина: стремления доказать, кто же на деле является истолкователем того, что уже получило название «ленинизм» — теории и практики пролетарской революции вообще, теории и практики диктатуры пролетариата в частности.
Первым, кто поспешил после смерти Ленина взять на себя роль теоретика партии, международного рабочего движения стал Зиновьев, издавший в 1925 году свою фундаментальную работу «Ленинизм», значительную по объёму, необычайно сложную для полуграмотной партийной массы, но содержавшую изложение того, что называли учением Ленина. Вторым в негласном состязании оказался Сталин, только в январе 1926 года завершивший работу над произведением «К вопросам ленинизма», опубликованном в феврале одновременно отдельной брошюрой и в журнале «Большевик» и благодаря краткости, простоте изложения оказавшимся доступной каждому читателю.
Ещё один кандидат на роль теоретика партии, Бухарин, пока ограничивался собственной трактовкой частных случаев учения Ленина, встречая при этом резкие возражения из-за произвольного манипулирования цитатами покойного вождя. Потому-то, устранив Зиновьева как теоретика, Сталин чуть ли не автоматически становился наиболее авторитетным истолкователем наследия Ленина, обоснователем того курса партии, который и следует безоговорочно считать единственно верным.
Может быть, может быть…
Но как бы то ни было, дискуссии на апрельском пленуме и на страницах журнала «Большевик» показали стремление определить дальнейший экономический курс страны «мирным путём». И большинство сочло возможным отказаться от явно бесплодной полемики. Решить задачу иным путём, больше не искать истину в спорах. Использовать лозунг Иисуса Христа, провозгласившего: «Кто не со мной, тот против меня».
Большинство начало исподволь готовить политическую атаку против своих оппонентов, чему в немалой степени помогла записка, написанная ещё 9 апреля секретарём партколлегии ЦКК Ем. Ярославским, попытавшимся изобразить сторонников индустриализации… «оппозиционерами».
«Я думаю, — писал он, обращаясь к секретарям ЦКК, — что нам не следует молчаливо пройти мимо того, что происходит в ЦК между его подавляющим большинством и оппозицией, на глазах партии образующей (может быть, пока только идейно) блок оппозиционных элементов. Ряд выступлений как в Политбюро, так и на происходящем пленуме ЦК вызывает опасение, что эти товарищи — Зиновьев, Каменев, Троцкий, а также Сокольников, Пятаков, Евдокимов, могут создать (выделено мной. — Ю.Ж.) серьёзные затруднения для партии своим поведением, рассчитанным, по-моему, на отголосок далеко за пределами ЦК и даже партии.
Вот почему я прошу обсудить: не считаете ли вы нужным, чтобы президиум ЦКК вмешался теперь же, не откладывая момент вмешательства до того времени, когда эти выступления станут широко известны в массах. Что они станут известны, в этом я не сомневаюсь»[179].
И сразу возникает первый вопрос: по какому принципу и кого Ем. Ярославский объединил в ещё не существующую, даже по его словам, лишь возможную оппозицию?
Во-первых, включил Зиновьева, Каменева и Сокольникова. Почти всех, чьи статьи составили брошюру «Некоторые материалы по спорным вопросам», изданную под грифом «Совершенно секретно. Только для членов XIV съезда РКП (б)» и призванную заменить собой доклад Каменева «О народном хозяйстве», стоявший на повестке дня XIV партсъезда, но снятый в последнюю минуту. Скорее всего, из-за открытой направленности против Бухарина. Но среди авторов брошюры Ем. Ярос-лавский почему-то не назвал ещё и Крупскую. Только лишь из-за уважения к вдове вождя, или по какой-то иной причине? Зато включил Г.Е. Евдокимова, бывшего в 1925 году секретарём Ленинградского губ-кома партии — следовательно, соратника Зиновьева, активно защищавшего в канун XIV партсъезда Ленинградскую парторганизацию от необоснованных нападок Угланова, ставленника Бухарина.
Во-вторых, отнёс Ем. Ярославский ко всё той же будущей оппозиции ещё и Троцкого, многолетнего противника Зиновьева — Каменева, ещё год назад добивавшихся не только снятия его с поста нарком-военмора, но и вывода из ПБ и даже из ЦК. А заодно присоединил и его верного сподвижника Пятакова.
Следовательно, членов той «оппозиции», которую создавал Ем. Ярославский, объединяли не политические взгляды, политические позиции, а иное. То, что все они (кроме Евдокимова) к весне 1926 года являлись главными и весьма активными защитниками немедленной индустриализации.
Второй вопрос, порождаемый запиской Ем. Ярославского: что именно он инкриминировал участникам сконструированной им оппозиции? Оказывается, ничего, что действительно требовало бы незамедлительного вмешательства ЦЦК — ни нарушений постановлений партии, ни антипартийного поведения. «Преступление» их заключалось всего лишь в выражении собственного мнения. И не после принятия решения, а при обсуждении вопроса, что отнюдь не являлось нарушением норм партийной жизни. Таких случаев Ем. Ярославский в своей записке насчитал три, когда рассматривались вопросы: «О выдвижении члена ЦК т. Комарова на пост предисполком Ленинградского совета р(абочих) депутатов… О выступлении т. Троцкого на заседании Политбюро 18 марта 1926 года… О задачах хозстроительства на апрельском пленуме ЦК»[180].
Первый пункт обвинения выглядел весьма странно. Данное выдвижение находилось в компетенции не ПБ, а комфракции Ленсовета, в крайнем случае — Ленинградского губкома. Поэтому участие в предварительном обсуждении возможной кандидатуры никак не могло бросить на кого-либо тень.
Понять суть второго предосудительного поведения гораздо сложнее. В тот день, 18 марта, Троцкий высказывался по трём вопросам. Двум взаимосвязанным положением в Маньчжурии: о Японии, о КВЖД. По третьему же — «Выступления членов ЦК в качестве докладчиков» — направил особую записку.
При обсуждении первых двух вопросов Троцкий подверг критике поведение советских служащих КВЖД. «Совершенно несомненно, — указывал он, — что в действиях представителей разных ведомств в отношении Китая были недопустимые великодержавные замашки, компрометирующие советскую власть и вызывавшие представление о её империализме». Но так как решение ПБ полностью вобрало замечания Троцкого[181], можно смело утверждать: не это имел в виду Ем. Ярославский.
Скорее всего, секретарь партколлегии ЦКК подразумевал то письмо, в котором Троцкий протестовал против нарушения решения XIV партсъезда, потребовавшего прекратить продолжение дискуссии. Между тем Московская парторганизация с явного одобрения Угланова допускала доклады членов ЦК о результатах прошедшего съезда, концентрировавших всё внимание именно на выявившихся разногласиях большинства с Каменевым, Зиновьевым, Троцким. Но опять же: защиту выполнения решения съезда ну никак нельзя было ставить кому-либо в вину.
Наконец, последний пункт обвинения. Ем. Ярославский понимал, несомненно, диаметральное расхождение двух точек зрения на то, какой экономический курс необходим стране. И снова приходится констатировать, что дискуссия всегда являлась формой проведения пленумов, стремившихся к поиску не просто общего мнения, а единственно возможного и в то же время правильного решения. Потому-то обвинять кого-либо в том, что они так и не согласились отказаться от своей позиции лишь потому, что их оппоненты не сумели их убедить в своей правоте, было недопустимо.
Но всё это Ем. Ярославского не смущало. Он назвал будущих участников «оппозиции». Предъявил им первые обвинения. Первые, но не последние. Дело оставалось лишь за началом публичного осуждения еретиков. Однако, пока те ещё не проявили себя сами, приходилось наносить удары не по всем сразу.
Начали с политической дискредитации Зиновьева и Каменева, и весьма своеобразной: использовали инициированную большинством весьма странную просьбу участников пленума срочно познакомить их с письмом Ленина, датированным… 19 октября 1917 года.
15 апреля ПБ приняло решение, имевшее чисто исторический характер: «Удовлетворить просьбу членов ЦК, переданную пленумом на рассмотрение ПБ, о рассылке письма тов. Ленина с 1917 года о его разногласиях с тт. Зиновьевым и Каменевым, членам ЦК ВКП(б). Обязать членов ЦК документ по прочтении вернуть в Секретариат ЦК, не снимая с него копий. Принять предложение т. Каменева о размножении документа в Институте Ленина (хранящем все рукописи Владимира Ильича, руководимым Каменевым. — Ю.Ж.) путём снятия фотографических копий в соответствующем количестве»[182].
Принимая это решение, ПБ имело в виду письмо Ленина, порождённое его острой реакцией на публикацию 18 октября 1917 года в малотиражной газете «Новая жизнь» — органе крохотной партии социал-демократов — интернационалистов, редактировавшейся Горьким, маленькой, в несколько строк, информации. Она от имени Каменева сообщала о том, что лично он, а также и Зиновьев, в те дни скрывавшийся от полиции, на заседании ЦК 10 октября высказались против вооружённого восстания.
Только и всего. Однако Ленин разбушевался не на шутку. «Чем больше вдумываться, — писал он, — в выступление Зиновьева и Каменева в непартийной (т. е. небольшевистской. — Ю.Ж.) прессе, тем более бесспорным становится, что их поступок представляет из себя состав штрейкбрехерства (? — Ю.Ж.)…
Каменев и Зиновьев выдали Родзянко (с марта 1911 года председатель Государственной думы, два дня, с 27 февраля по 1 марта 1917 года — председатель Временного комитета Государственной думы, передавшего власть Временному правительству. — Ю.Ж.) и Керенскому решение ЦК своей партии о вооружённом восстании и о сокрытии от врага подготовки вооружённого восстания.
Это факт… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: «Признав полный состав штрейкбрехерства в выступлении Зиновьева и Каменева в непартийной печати, ЦК исключает обоих из партии»[183].
Предложение Ленина настолько очевидно не соответствовало породившему его делу, что чины ЦК дружно отклонили то, чего добивался их вождь. Дзержинский предложил ограничиться отстранением только Каменева от политической деятельности, Свердлов отметил: ЦК лишён права исключать кого-либо из партии, а Сталин, заявив, что «исключение из партии — не рецепт», посчитал вполне возможным оставить обоих в ЦК. Всё же сам Каменев в сложившихся обстоятельствах счёл для себя непременным подать в отставку, которая была принята[184]. Правда, на том печальная история не завершилась. 2 ноября пленум ЦК, проходивший при личном присутствии Ленина, «за нарушение партийной дисциплины» всё же исключил и Зиновьева, и Каменева из состава ЦК, но спустя несколько дней это решение отменили.
Внезапно возникший у участников апрельского пленума более чем странный интерес к неизвестным им событиям почти девятилетней давности не только удовлетворили. Он стал фактическим основанием для решения ПБ, принятого 22 апреля. С Каменевым поступили также, как и 18 марта — с Зиновьевым. Без каких бы то ни было оснований его освободили от должности председателя исполкома Московского городского и губернского совета — должности, между прочим, выборной. А на освободившееся место рекомендовали председателя Электромеханического треста К.В.Уханова[185] — по представлению Угланова и, соответственно, Бухарина.
В тот же день была сделана попытка обвинить Каменева и в самом страшном грехе — попытке создания оппозиционной группы далеко от Москвы, в Баку, и опять же не сегодня и не вчера, а в начале 1924 года. Якобы Каменев получал от бывших лидеров давным-давно исчезнувшей «рабочей оппозиции» Шляпникова и Медведева некие материалы, которые в свою очередь переправлял своему зятю Радину в столицу Азербайджана. Это обвинение, выдвинутое ЦКК, ПБ рассмотрело 22 апреля[186], но, не получив никаких веских доказательств, поспешило о нём забыть.
Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года — редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».
Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву — воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.
Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова»[187].
Тем самым ПБ, точнее — его большинство, лишний раз напомнило всем очевидную истину: то, что позволено Юпитеру, не позволено быку. И вместе с тем ограничилось простой констатацией согласия с постановлением ЦКК, ибо ещё 13 мая направило Сафарова работать подальше от Москвы и Ленинграда — первым секретарём полпредства СССР в Китае[188].
Настоящим же достижением, подлинным успехом для ЦКК стало другое дело, начатое 7 июня (несомненно, при самой активной помощи ОГПУ) и завершённое всего шесть дней спустя, — против семерых членов партии, двое из которых занимали весьма значительные должности.
Наиболее известным из них был М.М.Лашевич, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, заместитель наркома по военным и морским делам, в период Гражданской войны (с ноября 1918 года по август 1920-го) член РВС Восточного и Южного фронтов, командующий 3-й и 7-й армиями, в 1921-23 годах — член президиума Ленинградского исполкома (ниточка, прямо связывающая его с Зиновьевым), в 1923— 25 годах — командующий войсками Сибирского военного округа.
Его, боевого командира, ЦКК обвинила в организации 6 июня 1926 года «подпольного собрания членов партии», выступлении на нём «от имени оппозиции с докладом, извращающим положение партии; (он) сообщил собранным членам ВКП (б) ложные сведения о политике партии, восстановившие слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитируя руководящий состав ВКП (б), призывая к борьбе против большинства партии фракционными подпольными способами, чем пытался внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».
Вторым главным обвиняемым стал Г.Я. Беленький, прежде секретарь Краснопресненского райкома города Москвы, с апреля 1926 года заместитель заведующего агитационно-пропагандистского отдела ИККИ — ещё одна ниточка, ведущая к Зиновьеву. Как и Лашевич, Беленький «явился одним организаторов подпольного собрания» 6 июня, «причём использовал то доверие членов партии, какое ему оказывалось тогда, когда он твёрдо проводил большевистскую партийную линию и сам беспощадно боролся со всеми оппозиционерами: председательствовал на этом собрании и таким образом несёт полную ответственность за эту попытку внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».
Кроме Лашевича и Беленького, обвинение в организации «подпольного фракционного собрания» ЦКК предъявила бывшему члену бюро Краснопресненского райкома, работавшему заместителем директора деревообделочной фабрики И. С. Чернышёву и бывшему заместителю управделами Краснопресненского райкома, незадолго перед тем переведённому в Московский горком на должность инструктора Б.Г. Шапиро.
В ту же группу обвиняемых явно для придания ей большей значимости ЦКК включила и просто участников собрания 6 июня, «считавших возможным скрыть это от руководящих партийных органов» М.В. Васильеву — технического секретаря ячейки Водоканала Краснопресненского района, Н.М. Власова — рабочего Миусского трамвайного парка, и К.А. Волгину — работницу кондитерской фабрики.
Признали своё участие в том «подпольном собрании» только трое — Лашевич, Власова и Волгина. Остальные решительно отвергли все обвинения на заседании следственной комиссии. Однако ничто не могло уже повлиять на постановление президиума ЦКК, принятое 12 июня, объявившего строгий выговор с предупреждением Лашевичу, Беленькому, Чернышёву, Шапиро и Васильевой, а также предложившего очередному пленуму ЦК и ЦКК исключить Лашевича из состава ЦК и немедленно снять его с должности заместителя председателя Реввоенсовета СССР и лишить Лашевича, Беленького, Чернышёва и Шапиро «права занимать в течение двух лет какие бы то ни было ответственные партийные и советские посты»[189].
Только теперь ПБ посчитало возможным использовать материалы ЦКК. 17 июня, принимая решение о созыве 10 июля очередного пленума, четвёртым пунктом повестки утвердило дело Лашевича, Беленького и других[190]. Ну, а задачу с его помощью выйти непосредственно на Зиновьева, дабы всем стало ясно, что же это за «фракционная организация», предстояло решить, судя по всему, двум намеченным докладчикам — Куйбышеву и его заместителю как по ЦКК, так и по наркомату рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) Н.М.Янсону, руководившему следствием. А иначе зачем были поиски «оппозиции», предпринятые Ем. Ярославским…
И всё же, полагая вопрос совершенно ясным, а потому и предрешённым, ещё до принятия пленумом соответствующей резолюции 1 июля ПБ поспешно вывело Лашевича из Совнаркома РСФСР, в который он входил по должности как зампред Реввоенсовета СССР[191].
Между тем тучи сгущались не только над сподвижниками Зиновьева, но и над ним самим. И совсем не потому, что партию начала беспокоить якобы созданная им «раскольническая организация».
Вот уже дважды, 27 и 31 мая, в ПБ безрезультатно обсуждали последствия последних событий в Великобритании. В сущности, пытались найти ответ на один-единственный вопрос: как быть дальше? Следует ли продолжать дружественные отношения с британским Генеральным советом тред-юнионов, используя для того созданный год назад Англо-русский комитет солидарности, или нужно прекратить их, а из комитета выйти. Вопрос далеко не простой, ибо он должен был определить политическую линию Коминтерна на ближайшее время.
Зиновьев чётко и недвусмысленно изложил свою позицию за неделю перед тем. Ещё 21 мая, выступая в Московском университете с докладом «Всеобщая забастовка в Англии и её мировое значение». Объявил провал стачки закономерным результатом несомненного предательства Генсовета, которое для него не явилось чем-то неожиданным, а было вполне предсказуемым.
«Первым нашим словом, — говорил он, наделяя себя даром предвидения, — когда мы узнали, что стачка действительно провозглашена, было предупреждение: движению угрожает опасность со стороны правых вождей. Весь дальнейший ход событий показал, что мы были совершенно правы… Мы были совершенно правы, когда с первой же минуты забастовки предупреждали, что Генсовет становится во главе движения для того, чтобы предать его. Возглавить, чтобы обезглавить».
Ну а если Генсовет «оказался на службе у буржуазии», продемонстрировал «гнилость», то о каком дальнейшем сотрудничестве с ним, об участии в Англо-русском комитете может идти речь?
И всё же главным для Зиновьева, делавшего доклад, стал не факт измены Генсовета. Факт слишком уж очевидный. Использовал он своё выступление для иного. Для полемики со Сталиным по принципиальнейшему теоретическому вопросу, от ответа на который зависела выработка дальнейшего курса коммунистического движения.
«Мы вправе заявить, — говорил Зиновьев, — что анализ мирового положения, который дал Коминтерн, подтверждается… Теперь дан ясный ответ на вопрос о стабилизации капитализма… У нас есть все основания сказать: то, что происходит сейчас, есть что угодно, только не стабилизация…
То, что произошло в Англии, даёт возможность, повторяю, подвести итог многим спорам вокруг стабилизации. Хороша стабилизация, которая приводит в главной стране европейского капитализма, в могущественной Англии ко всеобщей забастовке, продолжавшейся десять дней… Поистине можно сказать господам буржуа: если бы ещё годочка три-четыре такой стабилизации, так от вас останутся только черепки».
И ещё раз повторил наиважнейшее для себя: «Стабилизация есть состояние устойчивости, а когда сегодня капитализм треплет направо, завтра — налево, то какая же здесь стабилизация?
Капиталистический корабль треплет не только в Германии и Польше, но и в Англии, а Англия — не Германия, не Польша, не Эстония. Англия — главенствующая страна капитализма на континенте. После Америки она самая богатая страна в мире. Кто видит вещи не только поверхностно, а пронизывает классовым анализом костяк капиталистической экономики, тот скажет, что события последнего года опровергают наличие капиталистической стабилизации»[192].
Вторым продолжил спор Троцкий, опубликовавший в двух номерах «Правды» обширную статью «Вопросы английского рабочего движения», построенную весьма своеобразно — как собрание отрывков, написанных с 22 декабря 1925 по 13 мая 1926 года, что позволяло автору в случае явной ошибки объяснить её оценкой на прошедший период.
В отличие от Зиновьева, главной и единственной проблемой Троцкий сделал стратегию компартии Великобритании и единого фронта профдвижения, излагаемую на фоне происшедших событий, отталкиваясь от них.
«Формирование пролетарского авангарда, — объяснял Троцкий, — может отстать от развития революционной ситуации. Поставленный перед необходимостью решающих действий, пролетарий может не найти во главе себя необходимого политического руководства. Дело идёт о партии. Это вопрос вопросов. Самая зрелая революционная ситуация без революционной партии надлежащего роста, без правильного руководства то же, что нож без лезвия».
Так Троцкий, не упоминая Генсовета и его роли в ходе всеобщей забастовки, выразил своё отношение именно к нему. И к тому, что в Москве посчитали самым значащим для развития событий в Великобритании.
Но сразу же оговорился, что отнюдь не отрицает важности единого рабочего фронта, о котором Зиновьев не счёл нужным даже просто упомянуть. Он, Троцкий, считает самым важным определить, кто же должен возглавить движение пролетариата: «Борьба за единый рабочий фронт именно потому имеет такое значение в Англии, что она отвечает элементарной потребности рабочего класса в новой ориентировке и группировке сил. Тем самым борьба за единый рабочий фронт ставит проблему руководства». Тут же пояснил: «Левая фракция Генсовета отличается полной идейной бесформенностью и именно поэтому не способна организационно закрепить за собой руководство профессиональным движением».
Такая оценка и заставила Троцкого прийти к твёрдому заключению: «Вся нынешняя «надстройка» британского рабочего класса (он имел в виду Лейбористскую и Независимую рабочую партии, профсоюзы и Генсовет. — Ю.Ж.), во всех без исключения оттенках и группировках являются аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций».
Отсюда, продолжил Троцкий, «одна из важнейших задач — помочь британской коммунистической партии понять и продумать насквозь эту перспективу. В аппарате тред-юнионов и среди их левого крыла надо несравненно более энергично и решительно, чем до сих пор, выделять элементы действия, т. е. те элементы, которые способны понять неизбежность больших массовых боёв, не бояться их, идти им навстречу»[193].
На обоих заседаниях ПБ им возражали двое. Те, кто участвовал в подписании соглашения с Генсоветом, в работе Англ о-русского комитета. С.А. Лозовский — генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна), образованного по инициативе ИККИ и при участии ВЦСПС, и И. А. Пятницкий — секретарь ИККИ. Оба выражали точку зрения Бухарина, защищая её. Но пока ни одна из сторон не смогла заручиться поддержкой большинства.
31 мая ПБ пришлось во второй раз отложить принятие решения. До 3 июня. Пока же предложило «считать обязательным при выступлениях по вопросу об Англии придерживаться ранее принятых директив Английской комиссии (ПБ. — Ю.Ж.) и Политбюро»[194].
Располагая всего тремя днями, Бухарин вынужден был обратиться за поддержкой к Сталину. Поддержкой решающей, рассчитанной на безусловный авторитет генсека для центристской группы, без голосов которой никто не мог настоять на своём. 1 июня направил Сталину на Кавказ, где тот находился с 22 мая, получив полуторамесячный отпуск, своеобразное по содержанию и тону послание.
«28 мая, — писал Бухарин, — Молотов послал тебе подробное письмо о тезисах Зиновьева об уроках англозабастовки. Считаем крайне важным, чтобы (ты) немедленно ознакомился с тезисами и дал своё мнение сюда (выделено мной. — Ю.Ж.). Зиновьев пересматривает оценку стабилизации и тактику Коминтерна, обливая грязью поводившуюся до сих пор коминтерновскую политику с намёками при этом на ВКП и отдельных цекистов (выделено мной. — Ю.Ж.)… и берёт на себя инициативу разрыва с Генсоветом… Ждём твоего немедленного ответа».
Посчитав провокационные доводы недостаточными, добавил: «Троцкий также за демонстративный разрыв с Генсоветом. Считаем это отзовистской глупостью, с которой ЦК должен беспощадно бороться. Надо вскрыть оппортунизм, прикрываемый левой фразой. Тезисы Зиновьева необходимо отвергнуть (выделено мной. — Ю.Ж.) и противопоставить им политически чёткие тезисы ЦК»[195].
Бухарин перебарщивал. Посчитал возможным инструктировать Сталина как подчинённого. Указывать ему, да ещё в императивной форме, что тот должен сделать и к какому сроку. Подобного генсек, разумеется, принять никак не мог. Поэтому и ответную телеграмму, направленную на следующий день, адресовал Молотову.
Для начала — несомненно, из чувства оскорблённого достоинства — сделал вид, что торопят его Зиновьев и Троцкий, а не Бухарин. «Не понимаю, — писал Сталин, — как они могут торопить вас, когда вы имеете большинство. Отложите вопрос ещё на неделю и пошлите их к чёрту».
Только затем перешёл к сути послания. «Вопрос о тезисах, — пояснил Сталин, — важный вопрос, и его надо обдумать не торопясь». А потом, подтверждая верность блоку с правыми, выразил своё мнение о позиции Зиновьева и Троцкого: «Возможно, они хотят на английском вопросе отыграться и вернуть всё проигранное ранее. Надо их поставить на место»[196].
Далеко не конкретная, чисто эмоциональная телеграмма Сталина всё же сыграла нужную роль. Оказалась для членов его группы более чем достаточной. Большинство в ПБ в тот же день, 3 июня, сумело принять решение. Весьма жёсткое, гласившее: «а) Тезисы, представленные т. Зиновьевым по вопросу об уроках английской всеобщей стачки, отвергнуть; б) Принять в основе проект тезисов об уроках английской стачки, предложенный тт. Бухариным, Молотовым и Томским, передав его для выработки окончательного текста резолюции Политбюро в комиссию в следующем составе: тт. Рыков, Бухарин, Томский, Зиновьев, Лозовский, Троцкий, Молотов».
Более того, чтобы лишний раз унизить Зиновьева, последний пункт постановления ПБ запретил ему «выступать с защитой своей точки зрения в Исполкоме Коминтерна»[197].
Посылая в Москву телеграмму со словами «отложите вопрос ещё на неделю», Сталин явно намеревался выиграть время. Спокойно решить, следует ли ему вступать в спор лично, а если вступать, то на чьей стороне. Однако определился почему-то в тот же день. Счёл возможным — или необходимым? — занять ту самую позицию, что и пять месяцев назад, на XIV партсъезде, из-за чего ему пришлось услышать неприятную для себя правду.
Каменев, выступая в прениях по отчётному докладу ЦК, сделанному Сталиным, прямо обвинил генсека в подыгрывании Бухарину. Поддержку того в полном противоречии с собственными взглядами. «Центральный комитет, — сказал Каменев, — единогласно, и с нашим (то есть его самого, Зиновьева, Сокольникова и Троцкого. — Ю.Ж.) активным участием в том числе, установили две опасности: недооценка отрицательных сторон НЭПа и непонимание значения НЭПа. Мы признали совместно, что решительная борьба должна вестись с обоими этими уклонами. Товарищ Сталин — не знаю, откровенно говоря, по чьему поручению, выходит здесь, перед съездом, и говорит: нет, сосредоточенный огонь должен быть открыт против одного уклона. И какого? Против непонимания НЭПа…
Товарищ Бухарин, дополняя — теперь это ясно: товарища Сталина, — говорит нам, что главная опасность в том, что есть политика срыва НЭПа, а мы утверждаем, что опасность — в приукрашивании НЭПа…
Я товарища Сталина упрекал на ряде совещаний, я повторяю это перед съездом: ты вряд ли согласен с этой линией, но ты её поддерживаешь, и в этом твоя ошибка как руководителя партии… Я говорил товарищу Сталину: если лозунг «обогащайтесь» (выдвинутый Бухариным. — Ю.Ж.) мог гулять в течение полугода по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин. Я спрашиваю его: ты согласен с этим лозунгом? Нет, не согласен. Почему же ты мешаешь партии ясно и точно отвергнуть этот лозунг?
Теперь я понимаю, товарищи, что товарищ Сталин целиком попал в плен этой неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является товарищ Бухарин (выделено мной. — Ю.Ж.)»[198].
Тогда, в конце декабря 1925 года, спор шёл об отношении к НЭПу. Теперь — о последствиях стабилизации капитализма. Но происходило, в сущности, то же самое, с одной лишь поправкой: поддерживая позиции Бухарина, Сталин всё же попытался изложить и собственные взгляды.
Для Сталина оценка уроков английской всеобщей стачки носила доктринальный характер. И в спор, шедший пока без него, он вступил не сегодня. Ещё осенью 1923 года, когда выразил неверие в победу революции в Германии. Генсеку приходилось снова и снова доказывать не только существование стабилизации капитализма, но и неизбежность последствий того.
Раз отсутствует надежда на победу пролетариата в ближайшем будущем, объяснял Сталин, то следует исключить и ожидание помощи Запада. Рассчитывать только на собственные силы. Заняться решением насущных задач экономики Советского Союза. Начинать же с индустриализации, пусть пока и не форсированной. Заниматься тяжёлой промышленностью, а не сельским хозяйством, на чём настаивали Бухарин и Рыков.
В этом и заключался смысл идеи Сталина о возможности построения социализма в одной стране. Вот почему Сталин и растолковывал в который раз:
«Тезисы Гриши (Зиновьева. — Ю.Ж.) на деле исходят из того, что: 1) стабилизация кончается или уже кончилась; 2) мы вступаем или уже вступили в полосу революционных взрывов… В данной исторической обстановке вся эта установка, по-моему в корне неправильна… Я думаю, что: 1) стабилизация не кончилась, хотя она была и остаётся непрочной… 4) в результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжение стабилизации».
Если бы Сталин в письме от 3 июня только тем и ограничился, то смог бы «сохранить лицо». Но нет, далее он не просто поддержал Бухарина, но и пошёл вместе с ним на опаснейшую подмену. Вместо выяснения, как же быть с НЭПом, с индустриализацией, что и вытекало из постановки им же вопроса о стабилизации, Сталин сделал самодовлеющими частные проблемы стратегии Коминтерна, практически не имевшие значения. Ведь ничего из происшедшего изменить уже было нельзя. А учесть полученный опыт в будущем также оказалось невозможным.
«Задача состоит в том, — продолжал указания Сталин, — чтобы продолжить политику собирания сил и единого фронта… Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, ведущих линию на раскол профдвижения, против единого фронта». Перейдя же к конкретным фактам, обрушился на одного Зиновьева. Причём не только прямо использовал некоторые положения, высказанные Бухариным в письме от 1 июня. Пошёл дальше, полностью встав на позиции правых.
«Тезисы Зиновьева, — потребовал генсек, — надо отвергнуть целиком как ликвидаторские, и противопоставить им свои тезисы. Отклонение тезисов Гриши может вызвать шантаж насчёт отставки, чего пугаться не следует ни в коем случае».
Далее же Сталин неожиданно расширил круг проблем международного характера, которые следовало предъявить Зиновьеву как обвинение: «Обязательно учесть важнейшие ошибки Зиновьева в вопросе об английской забастовке, о Пилсудском и Китайской революции (председатель ИККИ предложил китайской компартии выйти из Гоминьдана, националистической революционной партии, в которую она входила. — Ю.Ж.). Нет гарантий, что такие ошибки не повторятся в работе Зиновьева и его сторонников»[199].
Получив письмо Сталина, 5 июня ПБ вернулось к вопросу, который рассматривало уже трижды, и утвердило проект тезисов об уроках английской забастовки с поправками, принятыми комиссией Политбюро[200].
Ход заседания Молотов описал Сталину так: «Шестичасовую дискуссию мы, в общем, провели недурно. Особенно хороши были две речи Бухарина и вторая речь Томского… Троцкий голосовал за Зиновьева и ни единым словом на ПБ не критиковал (его)… Некоторые из твоих замечаний мы дополнительно учли в комиссии. Не вошли только тезисы о Китае и Польше. Это жаль»[201].
Недоработку наверстали, и весьма быстро, Сталин и Бухарин. В сделанных ими в один и тот же день, 8 июня, скорее всего, по взаимной договорённости, докладах: Сталина — «Об английской забастовке и событиях в Польше», в главных железнодорожных мастерских Тифлиса, Бухарина — «Вопросы международной революционной борьбы» на Московском партактиве.
К каким же выводам пришли два партийных лидера?
Анализируя наиболее значимые для мирового коммунистического движения события за рубежом, Сталин вроде бы подтвердил приверженность положению о сохранявшейся стабилизации капиталистической системы. Только на этот раз — как-то неуверенно, противоречиво, что до XIV съезда ему не было свойственно.
«Забастовка в Англии, — сказал генсек, — показала, что решение Коммунистического интернационала (принятое 15 марта 1926 года на VI расширенном пленуме ИККИ. — Ю.Ж.) о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно правильным… Но если неправильно положение о прочности стабилизации капитализма, то столь же неправильно положение о том, что стабилизация кончилась, что она ликвидирована и что мы вступили теперь в период высшего подъёма революционных бурь».
Не растолковав до конца (а возможно, он не мог этого сделать), тем самым Сталин оказался глашатаем взглядов правых, призывавших, раз стабилизация существует, укреплять единый фронт трудящихся вне зависимости от их принадлежности к реформистским профсоюзам и социал-демократии. Всячески сохранять и укреплять их инструмент — Англо-русский комитет.
«Ход и исход забастовки (в Великобритании. — Ю.Ж.) не могут не убеждать рабочие массы Англии в негодности старых руководителей, в негодности старых вождей, выросших в школе старой английской компромиссной политики. Они не могут не понять, что старых вождей надо заменить новыми, революционными вождями».
Сталин окончательно запутал и себя, и своих слушателей, тут же осудив попытку компартии Польши создать такого рода единый фронт с Пилсудским, движение которого поначалу рассматривалось как революционное, «за крестьян против помещиков, за рабочих против капиталистов».
«Несомненно, вынужден был признать Сталин, — что рабочие и крестьяне связывают с борьбой Пилсудского чаяния о коренном улучшении своего положения… Но несомненно также и то, что чаяния некоторых слоёв трудящихся классов Польши используются в последнее время не для революции, а для укрепления буржуазного государства и буржуазных порядков».
Чтобы выйти из созданного им самим противоречия, Сталин поспешил задаться вопросом: «Как могло случиться, что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши? А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционного настроения масс… Выдвинув лозунг поддержки войск Пилсудского… наши польские товарищи допустили… грубейшую ошибку»[202].
Иными словами, по Сталину получалось следующее: слабость компартий в ряде стран вынуждает их к созданию единого фронта со всеми трудящимися. Но именно это и приводит их к неминуемому поражению только потому, что они не могут возглавить массы. Следовательно, возникал порочный круг. Безвыходный. И в таком прогнозе генсек оказывался недалеко от Троцкого.
Но, может быть, Сталин стремился продемонстрировать неизбежность, предрешённость такой цепи событий вполне сознательно? Чтобы тем дискредитировать позицию не свою, а Бухарина и Томского?
А как же оценил те же события Бухарин?
Следуя рекомендации, данной Сталиным в письме от 3 июня, он прежде всего заявил: «Международная обстановка в значительной мере определяется теперь тремя крупными событиями всеобщей забастовкой в Англии… продолжающейся национально-революционной борьбой в Китае… и событиями в Польше». Однако на том сходство оценок Сталина и Бухарина положения в мировом революционном движении и ограничились.
В полуторачасовом докладе Бухарин ни словом не обмолвился о том, что для Сталина являлось основой основ — о стабилизации капиталистической системы. Правда, такое игнорирование проблемы Бухарин посчитал вполне оправданным. Мол, излишне говорить о том, что уже нашло выражение в решении расширенного пленума ИККИ, в подготовке которого участвовал и он. И всё же при анализе вопросов мировой борьбы пролетариата отсутствие хотя бы просто упоминания краеугольной проблемы выглядело более чем странно.
Стержнем доклада Бухарин сделал судьбу Англо-русского комитета как пока единственного достижения на пути создания единого рабочего фронта, выражавшего новый курс Коминтерна, порождённого в июле 1924 года на его V конгрессе поражением ноябрьской революции в Германии и призвавшего всех рабочих объединиться в борьбе за свои классовые интересы вне зависимости от принадлежности к коммунистическим или реформистским социал-демократическим партиям, принадлежности к профсоюзам, входившим в один из четырёх существовавших тогда интернационалов: большевистский Профинтерн, соглашательский Амстердамский (Международная федерация профессиональных союзов), анархо-синдикалистское Международное товарищество рабочих или Интернационал христианских профсоюзов. В ИККИ были уверены, что благодаря такой тактике коммунисты и сумеют овладеть рабочими массами.
В отличие от Сталина, в своём докладе открыто спорившего с Зиновьевым, Бухарин вступил в дискуссию с Троцким, не называя его по имени, а лишь довольно прозрачно намекая на оппонента.
«В одной из статей, напечатанных в „Правде”. — говорил Бухарин, — было высказано положение, согласно которому английское рабочее движение имеет „надстроечный организационный аппарат", который „во всех решительно своих формах”… оказался аппаратом „революционного торможения”… Мне кажется, что эта точка зрения абсолютно неверна».
Хотя Троцкий в своей статье не упоминал прямо компартию Великобритании как одну из составляющих надстроечного аппарата „революционного торможения”, Бухарин в силу своего положения в ИККИ выступил в её защиту.
«У нас в последнее время, — заявил он, — возникает тенденция охаять, не особенно отдавая себе отчёт в фактическом положении вещей, всё, что не совпадает с точкой зрения того или иного товарища по всем решающим вопросам. В попытке объявить английскую компартию элементом „революционного торможения" и сказывается прежде всего эта тенденция…
Наша компартия в Англии в общем и целом вела совершенно правильную политику… Сделала ли она крупные ошибки? Я считаю, что нет».
Чтобы придать вес своим высказываниям, Бухарин добавил, опять же выражаясь предельно завуалированно: «В связи с этим находится конкретный вопрос, по которому были известные разногласия в нашей среде. Разногласия, теперь уже разрешённые постановлением ЦК нашей партии и исполкомом Коммунистического интернационала. Этот вопрос заключается в следующем: что мы должны сделать с Англо-русским комитетом единства ввиду складывающейся теперь обстановки?
Некоторые товарищи (только намёк на Троцкого и Зиновьева. — Ю.Ж.) стояли на той точке зрения, что настоящая революционная линия состоит в том, чтобы мы взяли на себя инициативу выхода из Англо-русского комитета, то есть взрыва его. Тем самым мы покажем английскому рабочему классу, что должен быть сделан действительно настоящий поворот. Если мы этого не сделаем, вся наша критика будет только фразой.
ЦК нашей партии отверг эту точку зрения».
Введя в заблуждение слушателей несуществующим решением ЦК, Бухарин продолжил, повторяясь:
«Англо-русский комитет действительно аппарат. Он является верхушечной организацией, блоком между двумя кусками (так в тексте. — Ю.Ж.) вождей — профсоюзниками советской марки профсоюзниками тред-юнионистской марки. Почему этот блок организовался? С этой точки зрения (Троцкого. — Ю.Ж.) потому, дескать, что английские реформисты были лучше немецких, лучше французских. Но они были лучше до определённого времени, до таких-то событий, а потом они стали не лучше, а хуже. Поэтому вся игра потеряла весь свой смысл, поэтому нужно уходить из Англо-русского комитета.
Эта точка зрения нами не разделяется, эта точка зрения неправильная. Она противоречит фактам, она целиком покоится на… представлении о том, что был блок вождей русских профсоюзов с „лучшими” частями реформистов».
А коли такой взгляд неверен, сделал вывод Бухарин, то Англо-русский комитет следует непременно сохранить. И, сходясь во мнении со Сталиным, предложил: «В ответ на предательство со стороны английских членов Англо-русского комитета, (британские) коммунисты не должны выдвигать лозунг выхода из комитета для русских и не должны были бы выдвигать этот лозунг для англичан, а должны выдвигать лозунг для широких масс английского рабочего класса — разоблачать вождей Генерального совета и теперешний состав Англо-русского комитета… призвать рабочих переменить состав Генерального совета и переменить представительство Генерального совета в Англо-русском комитете».
Тот же подход Бухарин сохранил и обращаясь к перевороту Пил-судского. «В Польше, — пояснял он, — были сделаны грубейшие ошибки политики применения тактики единого фронта. В той обстановке, которая была и остаётся в Польше, необходимо иметь в виду, что поддержка Пилсудского, из которого вызревает Муссолини, лозунг этой поддержки, линия на эту поддержку есть линия, губительная для компартии. Можно выразить надежду, что наши польские товарищи эту линию начнут исправлять более решительно, чем они делали это до сих пор»[203].
О национально-революционной борьбе в Китае Бухарин, хотя и отнёс её к трём крупным событиям, почему-то умолчал. Как и Сталин.
Эти четыре материала, опубликованные в «Правде»: статья Троцкого (25 и 26 мая), речь Зиновьева (3,4,5 июня), доклад Сталина (16 июня), доклад Бухарина (26 июня) — могли бы выглядеть как самая заурядная, к тому же неформальная дискуссия, если бы их не разделил ещё один — напечатанные «Правдой» 9 июня «Тезисы об уроках английской стачки, принятые исполкомом Коминтерна на заседании 8 июня», да ещё и со ставшим подзаголовком указанием: «Приняты единогласно». То есть якобы всеми, включая Зиновьева, превратив его тем самым в ту самую унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла.
Именно эти «Тезисы» только своим содержанием, не называя ничьих имён, категорически отвергли взгляды Троцкого и Зиновьева и вместе с тем признали позицию Сталина и Бухарина верной по всем пунктам. В них объявлялось: «Великая английская стачка целиком и полностью подтвердила оценку Коммунистическим интернационалом общемирового положения как периода относительной и временной стабилизации»; «Особенно вредной является линия на выход из (соглашательских) профсоюзов и их органов вместо линии на их завоевание»; «Всеобщая стачка в Англии с особой силой подчеркнула правильность взятого Коминтерном и Профинтерном курса на единство мирового профдвижения и на создание единого боевого интернационала профсоюзов»; «Следует считать совершенно нецелесообразным выход профсоюзов СССР из Англо-русского комитета».
Тем самым Троцкого и Зиновьева, ещё совсем недавно непримиримых противников, хотя и не называя их по именам, а также и их единомышленников подтолкнули к сближению. И создали для большинства в ПБ и ЦК возможность при ближайшем удобном случае обвинить тех во фракционности, а, может, и в создании оппозиции.