Что же помешало Сталину настоять на внесении в проект резолюции Рыкова всего того, о чём он сказал 9 апреля на пленуме? И говорил раньше, на заседании комиссии ПБ, когда на девять десятых согласился с предложениями Троцкого и, следовательно, отчасти и Каменева.
Первое объяснение, которое напрашивается, — генсек, придерживаясь центристской позиции, просто не захотел обострять ситуацию. Попытался сохранить хотя бы формальное единство в ЦК. Тем более что поправки Троцкого и Каменева претворить в жизнь до конца хозяйственного года было невозможно. А что произойдёт за шесть месяцев, кто знает…
Нельзя отбросить и другое, не менее возможное объяснение. В те дни Сталину приходилось решать более важную для него задачу. Ту, которой он занимался с марта 1917 года, но для которой так и не сумел найти верный ответ, — сохранения и обеспечения целостности страны.
Ведь весной положение на Украине, как и во время Гражданской войны, весьма настораживало. Заставляло задуматься: а не угрожает ли оно целостности СССР? Причиной же таких опасений не могло не стать форсирование так называемой украинизации.
В соответствии с постановлением XII партсъезда (апрель 1923 года) по национальному вопросу, принятым по докладу Сталина, следовало незамедлительно приступить к ликвидации доставшегося от дореволюционного прошлого хозяйственного и культурного неравенства народов, населявших Советский Союз. Для того требовалось прежде всего установить равенство языков всех народов, проживавших в союзных и автономных республиках в национальных областях и округах, употребление родного языка во всех государственных органах и учреждениях при обучении в начальных и средних школах.
Вместе с тем постановление строго требовало весьма жёстко пресекать любое проявление как великорусского шовинизма, так и местного национализма.
Для Украины всё это означало повсеместное использование наравне с украинским ещё и русского, еврейского, польского языков, обучение в школах на этих языках — в зависимости от преобладания в данной местности того или иного народа. Однако такой подход был забыт с приездом в Харьков Кагановича, утверждённого 7 апреля 1925 года на пленуме ЦК КП(б)У генеральным секретарём. Да, именно такую должность дала ему Москва, одновременно предложившая образовать, как и в ЦК ВКП (б), ещё ПБ, ОБ и секретариат. Сделать то, чего были лишены компартии остальных союзных республик.
Появление Кагановича в столице Украины стало далеко не случайным. В Москве стало известно, что слишком много партячеек, окружных парторганизаций поддерживают Зиновьева в его борьбе с Троцким. И чтобы снивелировать положение, добиться поддержки ЦК в целом, с чем первый секретарь ЦК КП(б)У Э.И.Квиринг явно не мог справиться, его и заменили Кагановичем, облечённым всеми необходимыми полномочиями и то ли по собственной инициативе, то ли по настойчивому совету, полученному в Москве, решившему опереться на «третью силу» — ту весьма многочисленную часть партийного аппарата Украины, которая была проникнута национальными чувствами. Не крайними, националистическими, но вполне достаточными, чтобы ощущать себя прежде всего украинцами и лишь затем большевиками.
Доказательством этого стало постановление Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВуЦИК) и СНК УССР «О мерах срочного проведения полной украинизации советского аппарата», принятое 30 апреля 1925 года и развивавшее постановление ВуЦИК от 1 августа 1923 года «О мерах по обеспечению равноправия языков и о содействии развитию украинского языка».
Новое постановление исходило из того, что «работа по украинизации советского аппарата протекала, во-первых, в тяжёлых условиях неизжитого ещё наследия превалирования русской буржуазной и мелкобуржуазной культуры над украинской, являющейся до сих пор преимущественно только достоянием крестьянства, во-вторых, в условиях недостатка денежных средств и культурных сил для обучения украинскому языку сотрудников советских учреждений и, в-третьих, в условиях недостаточного обновления советского аппарата за счёт привлечения новых украинских элементов».
Учитывая основные причины указанных выше затруднений, постановление от 30 апреля, принятое всего лишь через три недели после появления Кагановича в Харькове, потребовало:
«1. Во всех государственных учреждениях и государственных торгово-промышленных предприятиях, не перешедших на украинское делопроизводство, последнее должно быть переведено на украинский язык не позднее 1 января 1926 года…
2. Все сношения государственных учреждений и государственных торгово-промышленных предприятий на территории УССР ведутся на украинском языке…
5. Все акты публично-правового характера, а равно бланки, штампы, вывески, этикетки и т. п. на территории УССР должны быть переведены постепенно, но не позже 1 января 1926 года, на украинский язык…
7. Обязать Народный комиссариат просвещения в течение установленного им срока и не позже 1 января 1926 года при посредстве Государственного издательства Украины и Главного научного комитета Украины, а равно Украинской Академии наук издать как общий академический словарь украинского языка, так и терминологические словари по отдельным отраслям науки, в первую очередь — по общественным наукам…
14. Подтвердить постановление о запрещении приёма на службу лиц, не владеющих украинским языком»[124].
Для осуществления столь драконовского закона, вводившего вместо равноправия четырёх языков, на которых говорили жители республики, один, принудительно становившийся государственным, была учреждена Центральная всеукраинская комиссия по руководству украинизацией. Возглавил её Каганович, а заместителем его утвердили В.П.Затонского, члена ПБ и секретаря ЦК КП(б)У[125].
Следующим шагом по пути сверхфорсированной — рассчитанной всего на восемь месяцев! — украинизации стало постановление СНКУССР от 23 июля 1925 года об образовании Комиссии для разработки правил украинского правописания[126]. Целью её явилось устранение из украинского языка всего, что внешне сближало, его с русским — искусственное внедрение чуждых даже для «мовы» лексических, морфологических и синтаксических норм немецкого и особенно польского языков.
Новые правила сразу же привели к коррекции прежде всего графики. Букву «И» начали писать, как I, «Й» — как I, «Ы» — как «И».
Одновременно терминологическая комиссия, которую представлял Институт украинского научного языка Всеукраинской Академии наук (ВуАН), приступила к изобретению тех слов, которых никогда не было и не могло быть в языке крестьян. Так, «атом» превратился в «недилко», «автозавод» — в «автомобилярню», «штепсель» в «притычку», «экран» — в «застувач», «завод» — в «выробню», «нефтяной фонтан» — в «нафтаграй»…
IX съезд компартии Украины, проходивший в декабре 1925 года, продолжил натиск на язык. «Важнейшим средством укрепления нашего влияния на крестьянство и рабочие массы, — было указано в резолюции по докладу ЦК, сделанному Кагановичем, — служит украинизация партийного и советского аппаратов. Партия должна усилить работу по овладению руководящими партийными и советскими кадрами украинским языком… Съезд целиком одобряет энергичные меры по проведению украинизации, принятые ЦК, и предлагает в дальнейшем вести ту же линию»[127].
Однако достигнутое выглядело всё ещё недостаточным, хотя к 1 января 1926 года делопроизводство на украинском языке увеличилось с 25 % до 65 %, тираж газет на украинском языке вырос с 90 тысяч экземпляров до 433 тысяч, в то время как тираж русскоязычной прессы сократился с 445 тысяч экземпляров до 363 тысяч. Столь же значительным оказался и рост количества книг на украинском языке. По названиям он составил 58 %, по тиражу — 79 %, по печатным листам — 58 %. Правда, несмотря на такие показатели, в продаже русские книги составляли до 75 %.
Схожих показателей добился и Наркомпрос. Преподавание на украинском языке велось в 77,8 % начальных школ, в 53,8 % — средних. Отставали лишь высшие учебные заведения с этим показателем всего 28,5 %.
Такое отставание от установленных ранее контрольных цифр в 100 % заставило Затонского в докладе «Предварительные итоги украинизации» настаивать: «Необходим дальнейший нажим для полного завершения украинизации учреждений, особенно украинизации отстающих квалифицированных работников, в первую очередь партийцев, тормозящих дело украинизации»[128].
В чём же крылась причина того, что компартия Украины забыла прежние распри сторонников Троцкого и Зиновьева и вся отдалась тому, что явно противоречило исходному положению, сформулированному XII партсъездом по национальному вопросу? Решающим здесь оказалось слишком уж значительная пропорция в руководящих кадрах республики бывших боротьбистов — членов отколовшейся в мае 1918 года от Украинской партии социалистов-революционеров её фракции — Украинской партии левых социалистов-революционеров, в просторечии именовавшихся боротьбистами по названию их центрального органа — газеты «Боротьба». Партия была весьма небольшой, насчитывавшей в своих рядах несколько сот человек.
Ощущая свою малозначимость, боротьбисты с весны 1919 года стали активно сотрудничать с советской властью, входили в состав Всеукраинского ревкома, ВуЦИК, СНК УССР. И всё же в апреле 1920 года на своём 4-м съезде они приняли решение о самоликвидации и объединении с компартией. Но даже став большевиками, они продолжали считать своей основной задачей защиту интересов крестьянства, а не пролетариата.
Спустя пять лет бывший боротьбист Г.Ф. Гринько стал заместителем председателя СНК УССР. Его товарищи по прежней партии также заняли достаточно значимые посты: М.Н.Полоз — наркома финансов, А.Я.Шумский — наркома просвещения, А.А.Хвыля — заведующего отделом печати ЦК КП (б)У, А.В.Озерский — председателя Главполитпросвета Наркомпроса, А.П.Любченко — председателя Киевского окрисполкома. Все они и их единомышленники весьма настойчиво продвигали украинизацию, уверенные, что тем защищают «соль земли», заботятся о сохранении и развитии традиционной культуры селян. Тех самых, которые сами считали свою «мову» языком неграмотной деревни.
По инициативе прежде всего Шумского вскоре произошло почти немыслимое. ПБ компартии Украины обратилось к Москве с просьбой утвердить президентом ВуАН М.С.Грушевского — человека, считавшегося наравне с Петлюрой олицетворением украинской контрреволюции, и далеко не случайно.
В 1894 году Грушевский сразу после защиты магистерской диссертации уехал в Австро-Венгрию. Четырнадцать лет читал курс лекций по истории Украины в университете Лемберга (ныне Львов). Возвратившись в 1908 году в Киев, вошёл в руководство партии Товарищество украинских поступовцев, близкой по взглядам к российским кадетам.
После начала Первой мировой войны стал пропагандировать пораженчество и политическую ориентацию на Центральные державы, за что был выслан в Симбирск.
Весной 1917 года Грушевский вернулся в Киев, вошёл в руководство Украинской партии социалистов-революционеров и возглавил Центральную раду. В июле стал одним из инициаторов выделения украинских частей из действующей армии, а в феврале 1918 года направил в Брест делегацию, подписавшую мирный договор с Германией и Австро-Венгрией, приведший к оккупации Украины. В январе 1919 года эмигрировал в Австрию, но спустя пять лет вернулся на родину, и сразу же был избран академиком ВуАН.
В Москве не могли не знать о политическом лице Грушевского. Знал Сталин: он много писал в 1917 и 1918 годах о положении на Украине. Знал Троцкий, столкнувшись с предательской ролью делегации Центральной рады в Бресте. Знали и другие члены ПБ, однако 15 апреля они удовлетворили просьбу Харькова[129]. Поступили так, ещё не принимая всерьёз всей опасности украинизации, инициаторы которой уже решили заняться продвижением на высокие должности людей, не скрывавших сепаратистских взглядов. Речь ведь шла «всего лишь» о президенте республиканской Академии наук. Главное — чтобы те, кто ратовал за украинизацию, не вторгались бы во внутрипартийные разногласия да в проблемы экономики. Тем более что опирались они на то же самое крестьянство, которое защищали в ПБ ЦК ВКП и Рыков, и Бухарин, и Калинин.
И всё же украинизация неумолимо вторгалась, вопреки ожиданиям Москвы, в политическую жизнь Украины. Наглядным примером тому явилась деятельность писателя Миколы Хвылевого (Николая Григорьевича Фитилёва), лидера группы ВАПЛИТЕ (Вольной академии пролетарской литературы), в которую входили ставшие вскоре ведущими поэтами и прозаиками Украины Павло Тычина, Микола Бажан, Петро Панч, Юрий Яновский, Юрий Смолич.
Хвылевой заслужил широкую известность не своими рассказами и романом «Вальдшнеп», художественные достоинства которых оставляли желать лучшего, а прежде всего статьёй «Украина или Малороссия?». В ней и был им выдвинут ставший сразу весьма популярным среди украинской интеллигенции лозунг «Прочь от Москвы!». Хвыле-вой призывал ориентироваться на Европу, ибо в Советской России царят «безвыходный НЭП», «дикий бюрократизм» и «гладкие нэпманы», а сама Москва стала «центром всесоюзного мещанства»[130].
Привела украинизация и к первым столкновениям, пока ещё чисто административным, на национальной почве. Весной 1926 года в Одессе началась подготовка к торжественному открытию бездействовавшего восемь лет оперного театра. Городские власти, достаточно хорошо зная, что горожане говорят в основном по-русски, решили начать сезон русской оперой, и это вызвало мгновенный и резкий протест республиканского Наркомпроса, потребовавшего, чтобы опера была украинской.
Спор пришлось разбирать в Секретариате ЦК КП(б)У. 23 марта он вынужден был признать: происходящее в Одессе «лишний раз подтверждает симптом нарастания элементов шовинизма русского и украинского… отдельные члены партии поддаются напору мелкобуржуазной среды». Но связанный партийными постановлениям вынес однобокое решение: «Политически целесообразно официально открыть театр осенью украинской оперой»[131]. Однако, проявляя величайшую осторожность, на всякий случай направил своё решение в Москву, секретарям ЦК ВКП (б) В.М. Молотову и С.В. Косиору, а также заместителю заведующего отдела агитации и пропаганды Б.П.Шеболдаеву.
Тогда же проблемами, связанными с проведением украинизации, занялся и Сталин. Скорее всего, сразу же после получения стенограммы 9 съезда КП(б)У, прошедшего в середине декабря 1925 года, в одной из резолюций которого среди прочего содержалось следующее утверждение: «Съезд констатирует известное достижение (проф)союзов в области украинизации (проф)союзных аппаратов и всей (проф)союзной работы… Необходимо в дальнейшем развивать эту работу в целях овладения рабочим классом Украины украинским языком и растущей украинской культурой»[132].
Высказать собственное мнение по поводу происходившего на Украине заставило Сталина, скорее всего, ещё и знакомство с одесской историей, идеями Хвылевого, а также беседа с Шумским, состоявшаяся несколько позже — 20 апреля.
Нарком просвещения Украины, по словам генсека, выразил недовольство весьма многим. Тем, что «украинизация идёт туго… на неё смотрят как на повинность, которую выполняют нехотя», а «партийная и профсоюзная верхушка… тормозит… украинизацию».
Чтобы выправить положение, Шумский предложил «прежде всего изменить состав партийной и советской верхушки под углом зрения украинизации… Выдвинуть на пост председателя Совнаркома Гринько (бывшего боротьбиста. — Ю.Ж.), на пост секретаря ЦК КП (б)У (то есть на место, занимаемое Кагановичем. — Ю.Ж.) Чубаря, улучшив состав Секретариата и Политбюро». Но особое недовольство нарком выразил работой Кагановича. Позволил себе заявить: «Результаты организационного начала в работе т. Кагановича, результаты метода оттирания советских учреждений и руководителей этих учреждений скажутся в ближайшем будущем, причём он не ручается, что эти результаты не получат формы серьёзного конфликта».
Иначе говоря, Шумский предъявил ультиматум. Потребовал всемерного ускорения украинизации и для того — смены партийного и советского руководства республики.
Понимая, насколько далеко зашло положение на Украине, Сталин пытался отвечать собеседнику предельно сдержанно. Согласился, «что целый ряд коммунистов на Украине не понимает смысла и значения» украинизации, почему «нужно произвести перелом в кадрах наших партийных и советских работников, всё ещё проникнутых духом иронии и скептицизма в вопросе об украинской культуре и украинской общественности».
Вместе с тем Сталин резко поправил Шумского, да и не только его, в главном: «Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты, обслуживающие население. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставлять русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта».
Не ограничившись этим, в общем-то частным вопросом, Сталин более решительно заявил: «При слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение (украинизация. — Ю.Ж.), возглавляемое сплошь да рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против Москвы вообще, против русских вообще, против русской культуры (выделено мной. — Ю.Ж.)».
«Я не буду доказывать, — продолжил Сталин, — что такая опасность становится всё более и более реальной на Украине. Я хотел бы только сказать, что от таких дефектов не свободны даже украинские коммунисты. Я имею в виду такой всем известный факт, как статью известного коммуниста Хвылевого в украинской печати. Требования Хвылевого о „немедленной дерусификации пролетариата” на Украине, его мнение о том, что „от русской литературы, от её стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее” его заявление о том, что „идея пролетариата нам известна и без московского искусства", его увлечение какой-то мессианской ролью украинской „молодой" интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, всё это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно. Хвылевой не смеет сказать в пользу Москвы ничего другого, как призвать украинских деятелей бежать от Москвы „как можно скорее”. И это называется интернационализм!»
Конечно же, напрочь отверг Сталин стремление Шумского обязательно сменить на Украине партийно-советское руководство.
«Что значит, — вопросил генсек, — выдвинуть теперь Гринько на пост председателя Совнаркома? Как могут расценить это дело партия в целом и партийные кадры в особенности? Не поймут ли это так, что мы держим курс на снижение удельного веса Совнаркома? Ибо нельзя же скрыть от партии, что партийный и революционный стаж Гринько много ниже партийного и революционного стажа Чубаря»[133].
Всё это Сталин не только высказал лично Шумскому, но и повторил в письме, адресованном «тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У», не публиковавшемуся до 1934 года. Иначе — более резко, категорично — осудить украинизацию тогда Сталин никак не мог. Ведь в противном случае ему пришлось бы дезавуировать постановление XII партсъезда по национальному вопросу, потребовать ещё и свёртывания коренизации (на Украине её форма — украинизация) в остальных союзных, в автономных республиках.
Поступить же именно так генсеку мешало очень многое. Слишком уж памятным для руководства страны оставался мятеж в Грузии в позапрошлом году, хотя и продолжавшийся всего неделю, но заставивший изрядно переволноваться в Москве. Столь же неприятными были воспоминания и о другом мятеже — уже прошлогоднем, якутском, с которым из-за отдалённости республики, её громадной территории, да ещё и весьма сурового климата справиться не удавалось много месяцев. И всё же и грузинский, и якутские мятежи показались бы детскими забавами, произойди они же на Украине. Скорее всего, тот самый «серьёзный конфликт», которым грозил Шумский, обернулся бы новой гражданской войной. Более страшной, нежели завершившаяся, ибо она оказалась бы межнациональной.
Всё это сковывало Сталина по рукам и ногам. Не позволяло действовать решительно, а вынуждало ограничиваться всего лишь осторожным письмом с рекомендациями да советами, не более. Зато члены харьковского ПБ, понимая всю свою полную безнаказанность, явно не торопились выполнять пожелания генсека. Лишь месяц спустя, в конце мая, ответили Сталину. Также письмом. Личным. Внешне покаянным, но в котором ни на йоту не отступили от занятых позиций.
«Заявляем категорически, — писали они, — что мысли т. Шумского, как они излагаются в Вашем письме, отнюдь не являются его откровением, а твёрдо проводимой линией ЦК КП(б)У. Независимо от панических выводов т. Шумского ЦК КП(б)У наметил и проводит украинизацию, подводя под последнюю не только село, но и город, не только крестьянство, но и пролетариат».
Тут же поспешили оговориться, чтобы не перечить Сталину открыто:
«ПБ ЦК КП (б)У в то же время высказывается против насильственной (выделено мной. — Ю.Ж.) украинизации русских рабочих». Но не сообщили об отмене каких-либо прежних решений и постановлений. Более того, свои расхождения с Шумским свели к тому, что он «и его единомышленники часто склонны понимать под украинскими работниками только украинцев по национальности, и то не всех, а фактически людей, имеющих стаж пребывания в национально-социалистических партиях в прошлом (т. е. боротьбистов — Ю.Ж.)»[134].
Всё то, о чём члены харьковского ПБ написали Сталину, они ранее сформулировали в своём решении от 19 мая «Предварительные итоги украинизации»[135], принятом по предложению секретаря ЦК В.П.Затонского, дважды — в 1917–1918 и 1922–1924 годах — занимавшего должность наркома просвещения УССР. Затем повторили, но уже в развёрнутом виде, как тезисы «Об итогах украинизации», 29 мая утверждённых ПБ[136], вынесенных на рассмотрение открывшегося 2 июня пленума ЦК вместо традиционного в таких случаях проекта резолюции и изложенных в докладе Затонского, вызвавшем резко отрицательные отзывы многих, принявших участие в дискуссии, продолжавшейся два дня.
«А.Иванов: Украинцы, которые входили в нашу партию, действительные украинцы, считались изменниками. Вот как стоял вопрос. Это пустило такие глубокие корни, что как только говорили по-украински, рабочие считали это петлюровщиной. Для этого у них имелись свои основания»[137].
«Березин: Рабочие — родители детей, обучающихся в одной из школ, пришли в органы власти с заявлением с большим количеством подписей и просили, подкрепляя это угрозой пожаловаться т. Петровскому (председателю Всеукраинского ЦИКа. — Ю.Ж.), чтобы дали возможность их детям учиться на русском языке… Мы подумали и уступили им»[138].
«Гулый: Предлагают сделать Грушевского президентом Академии наук. Когда же товарищи говорят, что так безоговорочно нельзя ставить вопрос, что нужно было бы сделать предварительную оговорку в печати, что Грушевский отказался от своего «хвоста» — от заграничной шовинистической буржуазии, товарищи, находящиеся в ЦК, говорят, что не нужно никаких оговорок. Грушевский к нам приблизился, надо доверять… Я не знаю, кто к кому приблизился: Грушевский к нашей партии или к Грушевскому наша партия. Я скорее убеждён в том, что вернее последнее, и для нас это очень опасно…
Недавно в Кривом Роге проводилась национальная перепись по профсоюзной линии, это как раз совпало с сокращением рабочих. Сократили рабочих, потом переписали всех и пустили провокацию, что кто не будет писать, что он украинец, тех будут сокращать. После этого появилось 60 % украинцев. Вот как проводилась перепись»[139].
Н. Попов не стал обосновывать собственную позицию. Поступил иначе. Использовал высказывания других, широко известных, к кому, как он полагал, должны были прислушаться все.
«Зиновьев: В конце концов победит через ряд лет тот язык, который имеет больше корней. Более жизненный, более культурный. Следовательно, наша политика заключается в том, чтобы искренне, не на словах, а на деле, показать украинской деревне, что советская власть ей не помеха говорить и учить своих детей на каком угодно языке.
Х.Г.Раковский, в 1919-23 годах глава СНКУССР: Господство украинского языка должно означать господство украинской мелкобуржуазной интеллигенции и украинского кулачества.
Д.З. Лебедь, в 1920-24 годах секретарь ЦК КП(б)У, в 1924-25 годах председатель ЦКК КП(б)У: Представить себе задачу активно украинизировать партию, а, следовательно, и рабочий класс… сейчас будет для интересов культурного движения мерой реакционной»[140].
Таких выступлений на пленуме прозвучало немало, но ни ПБ, ни секретариат даже не подумали внести какие-либо коррективы в свой проект. Добились полного одобрения тезисов, определивших следующие практические задачи партии:
«а) неослабное продолжение проводившейся с особой твёрдостью после апрельского пленума 1925 года (т. е. с момента утверждения на посту генсека Кагановича. — Ю.Ж.) политики украинизации…
б) упорная систематическая работа по украинизации пролетариата с учётом всех условий (? — Ю.Ж.)…
в) решительная борьба с антимарксистской и антиленинской теорией борьбы двух культур как в её русской, так и в украинской разновидностях…
д) создание большевистских кадров, способных вести не только идейную, но и созидательную борьбу на фронте украинской культуры…
Пленум поручает Политбюро практически изучить все конкретные факты нарушения конституции (СССР. — Ю.Ж.) и неправильного проведения её со стороны союзных наркоматов и других центральных учреждений, поставив об этом вопрос в ЦК ВКП (б), а также вести дальнейшую работу по объединению в составе УССР всех прилегающих к ней территорий с украинским большинством населения, входящих в Советский Союз (выделено мной. — Ю.Ж.)»[141].
Последний пункт переходил все допустимые границы, ибо обвинял союзное правительство в нарушении конституции страны да ещё и ставил вопрос об изменении границ Украины. И всё же, несмотря на столь несомненные перегибы, допущенные в тезисах, пленум сумел, хоть и отчасти, несколько выровнять дело с украинизацией. Выступившему с основным докладом Затонскому пришлось, памятуя содержание письма генсека, обрушиться с суровой, нелицеприятной критикой на творчество Хвылевого, на те идеи, которые тот высказал в своих статьях, и признать ошибочной позицию, занятую Шумским[142].
В Москве, в Секретариате ЦК, прочитав стенограмму заседаний пленума, смогли вздохнуть с облегчением: ещё не всё было потеряно.
Не только Сталину, но и всем членам ПБ в первой половине 1926 года не давал возможности сосредоточиться на экономических проблемах явный провал политики ИККИ. Провал попытки перенести центр европейского революционного движения из Берлина в Лондон. Поводом же для того послужил обычный в общем-то для капиталистической системы начавшийся в феврале 1926 года конфликт между британскими шахтёрами и владельцами угольных компаний, вознамерившихся в условиях падения спроса сохранить свои прибыли, снизив зарплату горнякам и одновременно увеличив продолжительность их рабочего дня.
Естественно, Федерация профсоюзов шахтёров Великобритании выступила против таких планов, пригрозив массовой забастовкой. Вот тогда Зиновьев и Троцкий поспешили вмешаться в назревавшие события.
4 марта ПБ по предложению Зиновьева рассмотрело «вопрос», но пока решило ограничиться традиционной пролетарской солидарностью: поручило «т. Томскому информировать английских товарищей, что в случае, если бы борьба разгорелась, они могут рассчитывать на помощь рабочих организаций СССР в размере до одного миллиона рублей»[143].
Такое весьма осторожное решение Троцкий объяснил только одним — выступлением на заседании Сталина, «наиболее авторитетного представителя большинства», по словам Льва Давидовича. А генсек, не очень веря в мировую революцию, счёл, что Зиновьев и Троцкий «хотят перескочить через нынешнюю степень английского рабочего движения», почему то, что предлагают левые, — «идеализм и романтизм»[144].
Недовольный уклончивым решением, Троцкий на следующий день, 5 марта, направил в ПБ записку с объяснением своей, иной позиции. «Англия, — писал он, — входит в целую историческую полосу величайших потрясений», поэтому «вопрос требует величайшего внимания и выработки согласованной линии». Правда, постарался быть в своих суждениях крайне осторожным: «Всё говорит за то, что в ближайший период — год, два, три — борьба разразится в Англии против воли её старых организаций и при полной неподготовленности организационных методов…
Вопрос таков: пройдёт ли левое крыло (компартии Великобритании. — Ю.Ж.) через первый революционный этап во главе революционных масс, как мы прошли через 1905 год, или же прозевают революционную ситуацию, как немецкая партия в 1923 году. Эта последняя опасность в высшей степени реальна»[145].
После долгих раздумий члены ПБ всё же согласились с мнением Троцкого. 23 апреля поручили президиуму ИККИ опубликовать воззвание, указав в нём: забастовка горняков «не может остаться стачкой экономической и сейчас же приобретёт политический характер». На следующий день потребовало от ВЦСПС «немедленно послать телеграмму Генеральному совету (Конгресса тред-юнионов Великобритании. — Ю.Ж.) с выражением солидарности советского профдвижения с борьбой английских горняков и готовности исполнить свой долг международной пролетарской солидарности»[146].
30 апреля владельцы угольных компаний передали Федерации профсоюзов шахтёров своё окончательное решение — снизить существующую надбавку к тарифу с 33,3 % до 20 % и увеличить рабочий день с 7 до 8 часов. Британские горняки, уверенные в поддержке со стороны СССР, отклонили требование. Шахтовладельцы в свою очередь объявили локаут.
1 мая Генеральный совет постановил начать всеобщую забастовку в ночь с 3 на 4 мая. Рубикон был перейдён.
4 мая ПБ приняло важное решение: «Признать необходимым ассигновать в распоряжение Генсовета 250 тысяч рублей от ВЦСПС как первый взнос с опубликованием в печати… Английская компартия в соответствующей форме должна начать переводить стачку на политические рельсы, выдвинув в подходящий момент лозунги: долой правительство консерваторов, за подлинное рабочее правительство, т. е. такое правительство, которое возьмёт на себя осуществление рабочих требований: национализация угольной промышленности, работа безработным и т. д. Необходимо подготовить обращение к английской армии и флоту от имени местных профсоюзов, комитетов действия, а по возможности и от имени Генсовета. Принять самые энергичные меры к быстрейшему созданию в Европе (Франция, Германия, Бельгия, Чехословакия, Польша, Италия) комитетов действия для помощи английской стачке, организации невывоза угля и т. д. С этой целью соответствующие компартии и профсоюзы должны немедленно обратиться к реформистским организациям (к профсоюзам, входящим в Международную федерацию профсоюзов, она же — Амстердамский интернационал. — Ю.Ж.).
Немедленно организовать в Париже комиссию в составе тт. Томского, Гумбольдта (он же Д. Петровский, настоящая фамилия Гольдфарб, представитель ИККИ при компартии Франции. — Ю.Ж.), Семара (секретарь ЦК компартии Франции, член ИККИ. — Ю.Ж.), Брауна (член ПБ ЦК компартии Великобритании, её представитель в Коминтерне. — Ю.Ж.), Мон-муссо (член исполкома Профинтерна. — Ю.Ж.)». Днём позже в эту комиссию ввели ещё и Тельмана, председателя ЦК компартии Германии[147].
Словом, в Париже формировался штаб революции. Поступая так, ПБ теряло очень многое. Мечтая о журавле в небе, пренебрегала синицей, бывшей в руках, — наладившимися экономическими связями с Великобританией, о которых Дзержинский рассказал в интервью газете «Известия».
«Из общего количества сырья, приобретаемого для нужд промышленности за границей… на долю Англии падает в 1924-25 г. 19,5 %. В 1925— 26 г. это участие английского рынка в снабжении нашей промышленности достигнет приблизительно 40 %… В 1924-25 г. участие Англии в снабжении нас оборудованием достигло 22 %. Из всей суммы расходов на оборудование, выданных нами в 1925-26 г., на долю Англии падает 25 %.
Эти результаты достигнуты несмотря на то, что английское правительство не распространяет на СССР закон об экспортных кредитах и что английские банки… всё время сдерживают стремление промышленников расширить сбыт своей продукции на советском рынке»[148].
Да, ПБ рисковало очень многим, и всё же в очередной раз поддалось надеждам на скорую мировую революцию. Казалось, на то есть все основания. Всеобщая забастовка в Великобритании с первого же дня охватила четыре с половиной миллиона рабочих — членов профсоюзов железнодорожников, машиностроителей, моряков, докеров, строителей, шахтёров, электриков, многих иных.
Страна замерла. Бездействовали железные дороги, почта, перестали выходить газеты, прервалась связь с континентом. Чтобы хоть как-то наладить нормальную жизнь, предотвратить дальнейшее развитие стачки, правительство начало организовывать отряды штрейкбрехеров, во все промышленные города ввело войска и передало вопрос о законности забастовки в Верховный суд Великобритании.
В свою очередь ПБ развернуло в СССР широкую пропагандистскую кампанию, сходную с той, что велась осенью 1923 года, когда все ожидали со дня на день вестей о победе пролетарской революции в Германии. Начиная с 5 мая все центральные газеты страны отдавали полностью первые, вторые, а подчас и третьи полосы только под сообщения о всеобщей забастовке в Великобритании. Публиковали обращение Профинтерна к Амстердамскому интернационалу с призывом объединить силы для помощи и поддержки британского пролетариата; решение Межрабпома («Международной рабочей помощи» — одной из неофициальных организаций Коминтерна) о сборе средств во всех странах мира для поддержки забастовщиков и их семей; воззвание ВЦСПС с аналогичным пожеланием, обращённым к гражданам СССР; информацию о поступлениях денег в пользу забастовщиков; телеграмму секретаря ВЦСПС А.И. Догадова руководству Генсовета — его председателю Пью и секретарю Ситрину о переводе двух миллионов рублей, о демонстрациях и митингах в поддержку британских трудящихся, проходивших по всему миру.
5 мая «Правда» опубликовала и две установочные статьи «Великие события в Англии» Зиновьева, где, в частности, отмечалось следующее.
«Великое движение английских рабочих началось как чисто экономическое, но, по сути дела, оно с первых же своих шагов, конечно, приняло глубоко политический характер… Главная опасность, которая подстерегает начавшееся с таким изумительным единодушием и величием движение в Англии, — это опасность со стороны правых лидеров профсоюзного движения и правых лидеров рабочей (лейбористской. — Ю.Ж.) партии…
Не прав ли был тысячу раз Коммунистический интернационал, когда говорил о нынешней стабилизации как очень непрочной, частичной, уже колеблющейся».
В свою очередь статья Радека «Социальный кризис в Англии» ей вторила: «Главная опасность в этой борьбе состоит в том, что большинство вождей английского рабочего класса глубоко враждебны этой борьбе… Исход борьбы зависит в первую очередь от солидарности и от решительности английского пролетариата».
Словом, повторяли суть записки Троцкого от 5 марта. Ну а осторожничали сверх меры Зиновьев и Радек только потому, что, уже один раз обожглись, ошиблись с предсказаниями — в октябре 1923 года. Однако сами члены ПБ продолжали надеяться не лучшее. 7 мая на заседании президиума ИККИ, в котором приняли участие Зиновьев и Сталин, утвердили предложение, внесённое большинством ПБ, — воззвание ИККИ и исполнительного бюро Профинтерна: «Единым фронтом на помощь борющемуся пролетариату Англии». А ожидая развития событий, в комиссию ПБ по английским делам ввели и Рыкова[149].
И всё же, как ни тешили себя призрачными надеждами в Москве, что бы ни предпринимали в Париже, всеобщая забастовка, в которой в конечном итоге приняли участие шесть миллионов человек, не изменила своего первоначального характера — осталась в рамках традиционной борьбы трудящихся за свои права, за сохранение и улучшение уровня жизни. Так и не выдвинула никаких политических требований.
Тем не преминули воспользоваться британские власти. Верховный суд Великобритании вынес 11 мая решение о незаконности стачки, с чем Генсовет поспешно согласился. Лишь Федерация горняков, возглавляемая Артуром Куком, продолжила борьбу.
О происшедшем Гумбольдт, находившийся в Лондоне, немедленно уведомил Томского, который в свою очередь направил в Москву на имя Сталина 12 мая свои соображения.
«Дело кончено, — констатировали Томский и Гумбольдт. — Полагаем, работа комиссии закончена. Английской компартии рекомендуем: 1) подчиниться постановлению, срочно ознакомить (Ген)совет; 2) признать, что конец означает провал консерваторов и частичную моральную победу пролетариата… 5) ответственность за неполное использование обстановки на тех, кто предпочёл компромисс победе; 6) необходимо готовиться к предстоящей борьбе.
Ожидаем Ваших срочных директив»[150].
Но ещё не получив этой телеграммы и основываясь на ошибочной информации, поступившей от И.И. Шварца, — председателя ЦК союза горнорабочих СССР, находившегося в Берлине, 13 мая ПБ постановило «продолжить работу комиссии, поручив ей принять необходимые практические решения»[151]. Однако уже на следующий день ПБ вынуждено было вернуться к обсуждению того же вопроса. Теперь — исходя из сообщения Томского и Гумбольдта.
Зиновьев, отстаивая твёрдую революционную линию и безошибочность стратегии ИСКИ, счёл виновным в провале Томского, прежде не занимавшегося коминтерновской работой, привлечённого к ней Бухариным, потому и предложил крайне важным отметить в предложенном им проекте резолюции ПБ:
«Директива, данная тт. Томским и Гумбольдтом английской компартии (подчиниться решению Генсовета о прекращении забастовки и довести об этом до сведения Генсовета), глубоко неправильна и принципиально неверна. Капитуляция Генсовета без всяких условий и даже без гарантирования рабочим, что они смогли поступить назад на работу, есть акт небывалой ещё в истории международного рабочего движения измены. Если бы английская компартия добровольно подчинилась этому позорному решению и поспешила выразить лояльность Генсовету, она сама стала бы с участницей этой измены».
В постановляющей части резолюции Зиновьев счёл необходимым указать: «Отменить директиву тт. Томского и Гумбольдта. Поручить делегации ВКП в КИ (Коминтерне. — Ю.Ж.) предложить президиуму Коминтерна немедленно телеграммой отменить директиву тт. Томского и Гумбольдта и сообщить вышеуказанные мотивы этой отмены английской компартии»[152].
Сталин? ещё 4 марта выражавший серьёзные сомнения в политической победе всеобщей забастовки, сумел добиться смягчения тона резолюции, которая в окончательном виде гласила: «С телеграммой комиссии от 12 мая с. г. за подписью Томского и Гумбольдта Политбюро не может согласиться. Мы считаем, что не было компромисса, а было предательство. Подчиниться Генсовету нельзя, когда рабочие бастуют и хотят бастовать… Предлагаем комиссии немедля отменить свою директиву и заменить её директивой в духе нашей телеграммы. Работу комиссии после исполнения настоящего постановления считать оконченной»[153].
Свою частную оценку характера заседания ПБ 14 мая Сталин выразил в телеграмме Томскому. «Была, — писал генсек, — очень настойчивая попытка со стороны Гриши (Зиновьева. — Ю.Ж.) заострить вопрос и поднять шум против комиссии и лично против тебя. Мы это отклонили»[154].
Понятно, что генсек ещё не спешил объяснять — начался поиск виновных в провале всеобщей забастовки. Возможно, пока не предполагал, каким мощным оружием во внутрипартийной борьбе станет перекладывание всей вины с ПБ в целом на одного Зиновьева, а тем самым выведение из-под огня критики Бухарина, и формировавшего комиссию Томского, и направлявшего её в Париж.
Заставляет так предполагать выступление Сталина три недели спустя, 8 июня, на собрании рабочих Главных железнодорожных мастерских Тифлиса. Даже тогда генсек ещё не стал переходить на личности, называть чьи-либо фамилии, не рассказал о Троцком и Зиновьеве, захотевших увидеть то, чего не было в реальности, — затухание стабилизации капитализма, возникновение новой революционной ситуации, что и проявилось якобы во всеобщей забастовке, и тем более о фактическом согласии с такими воззрениями Бухарина. Ограничился иным.
Прежде всего Сталин задался вопросом: почему началась всеобщая забастовка. Объяснил её отнюдь не прекращением временной стабилизации капитализма, а обострением конкурентной борьбы шахтовладельцев Великобритании с соперниками Германии и США. Только затем перешёл к главному — почему же провалилась эта забастовка.
«Английские капиталисты и партия консерваторов… — пояснял Сталин, — оказались в общем более опытнее, организованнее и решительнее… чем английские рабочие и их руководители в лице Генерального совета и так называемой Рабочей партии…
Лидеры английского рабочего движения были застигнуты врасплох локаутом… Генеральный совет профсоюзов и его «политическая комиссия» — Рабочая партия оказались внутренне деморализованными и разложенными… Главные люди этого штаба оказались либо прямыми предателями углекопов и вообще рабочего класса Англии… либо бесхарактерными попутчиками этих предателей…
Штаб рабочего движения Англии, Генсовет… уверял всех и каждого, что общая забастовка есть средство исключительно экономического порядка, что он не хочет и не намерен перевести борьбу на рельсы политической борьбы, что он не думает ударить по генеральному штабу английского капитала — по партии консерваторов, что вопрос о власти он, Генеральный совет, не намерен ставить в порядок дня».
Сталин добавил для всех явившееся лишь намёком на Зиновьева как главы Коминтерна: «Немаловажную роль в деле провала общей забастовки сыграла слабость английской коммунистической партии… Её авторитет среди английских рабочих всё ещё слаб». И, не довольствуясь сказанным, всё же уточнил: «Забастовка в Англии показала, что решение Коммунистического интернационала о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно неправильным… Стабилизация капитализма, временная, непрочная, но всё же стабилизация, пока ещё остаётся»[155].
В отрицании того, что мировая революция стоит на пороге, Сталин остался верен себе.
Не менее грубой, непростительной оказалась и оценка Зиновьевым событий в Польше — государственного переворота, совершённого Пилсудским 12–14 мая 1926 года. В те самые дни, когда ПБ было озабочено крахом всеобщей забастовки в Великобритании. А ведь политическое положение в Польше значило для Советского Союза очень много — западную соседку тогда рассматривали как главного потенциального противника.
События в Польше назревали давно, весь 1925 год. Положение дошло до того, что представители банковско-промышленных кругов вынуждены были 17 ноября вручить президенту республики Ст. Войцехов-скому записку, в которой отмечали следующее.
«Экономическая жизнь Польского государства с каждым днём, с каждым часом замирает. Безработица в промышленности всё время возрастает и уже достигла числа 213 тысяч рабочих, то есть 30 % занятых в настоящее время в производстве. Такой процент нигде не встречается в Европе. Те же, которые работают, они работают только по 5, по 4 и даже по 3 дня в неделю. Вследствие этого из каждых 6 работающих имеется 4 неработающих… Это положение с каждым днём ухудшается. Вскоре окажется, что меньшинство будет принуждено кормить большинство.
Промышленность слабеет, так как некому продавать. Мелкие земледельцы, являющиеся чрезвычайно важным фактором ёмкости рынка промышленных товаров, не имеют средств на покупку. Крупные землевладельцы, сгибающиеся под тяжестью высокого процента краткосрочных обязательств, тем более не могут играть роль в потреблении продуктов промышленности. Рабочие при настоящем положении умирающей промышленности также перестали быть потребителями. Ремесленные заведения, разделяя судьбу промышленности, также сокращаются. Торговля… никогда ещё до сих пор не была в таком тяжёлом положении, как теперь…
Господин президент! Вся производственная жизнь Польши тонет. Многие предприятия уже погибли бесповоротно. Мы не можем более терять ни одной минуты»[156].
Войцеховский внял доводам и поручил беспартийному А. Скжинь-скому сформировать новое правительство — коалиционное, так как, по общему мнению, только такое и могло спасти положение. Но и оно ничего не смогло сделать. Число безработных в мае 1926 года достигло 500 тысяч. Забастовки, демонстрации безработных не прекращались, несмотря на жестокие меры по их подавлению. Для выхода же из кризиса новое правительство смогло предложить наиболее непопулярное решение — затягивать потуже пояса. Приступило к повышению налогов, снижению зарплаты государственным служащим, пенсий, пособий инвалидам, уволило 18 тысяч железнодорожников, значительную часть офицерского корпуса.
Тогда-то в большую политическую игру вступил маршал Пилсуд-ский, оскорблённый увольнением в июне 1923 года с поста начальника Генерального штаба. Поддерживавшая его (или финансируемая им) пресса стала нагнетать обстановку. Писала о готовившемся якобы правыми партиями государственном перевороте, об угрозе, мол, уже скоординированного нападения на страну Германии и СССР ради возвращения утраченных в ходе войн 1919–1920 годов земель. Писали о коррупции среди депутатов сейма, об их полном непрофессионализме, который и породил кризис.
В марте 1926 года сторонники Пилсудского начали распространять и пропагандировать идею, согласно которой страна должна жить не по плохой конституции, а исполняя волю маршала, который только и сможет оздоровить (санировать) Польшу. Подобного рода слухи привели к расколу в армии. В пользу Пилсудского высказывались военный министр Л.Желиговский (тот самый, который 9 октября захватил Виленщину и 20 февраля 1922 года преподнёс её Польше), многие командиры полков.
Противниками маршала открыто высказались бывший военный министр В. Сикорский (в 1939 году он возглавит польское правительство в эмиграции), генералы С.Шепцыцкий, Ю. Халлер и другие герои советско-польской войны.
Тогда же поползли слухи и о том, что пилсудчики начали переговоры о создании коалиции с ППС (Польская социалистическая партия, в которой Пилсудский состоял с 1892 по 1906 год) и коммунистами, находившимися на нелегальном положении. Сведения о том быстро дошли до Дзержинского (скорее всего, по линии ОГЛУ) и не вызвали у него ни малейшего сомнения в подлинности этой важной информации. Ведь во время Краковского восстания в ноябре 1923 года коммунистов поддержали только пилсудчики, хотя и преследовавшие собственные интересы — возвращение маршала на высший руководящий пост в армии.
Дошла, судя по всему, до Москвы и причина таких переговоров. Лидер коммунистической партии Польши (КПП) А. Барский посчитал Пил-судского своеобразным повторением русского Керенского, который после Корниловского мятежа не смог удержать власть. Маршал вынужден будет пойти на соглашение с буржуазными партиями, чем и разоблачит себя в глазах трудящихся. А тогда коммунисты и смогут сдвинуть движение резко влево, переведя его в русло настоящей революции — рабоче-крестьянской.
Явно зная о том, Зиновьев, выступая 26 марта с докладом перед активом Московской парторганизации, весьма прозрачно намекнул: «Всё более революционизируется положение в Польше. В Польше в ближайшем будущем мы можем ожидать серьёзных событий»[157].
В Москве соглашались в принципе со стратегией КПП, но сомневались в правильности избранной тактики. Так, Дзержинский разослал членам ПБ своё письмо от 17 апреля, в котором следующим образом анализировал ситуацию, сложившуюся в Польше: «Как быстро он (Барский. — Ю.Ж.) умеет менять свою позицию и от недооценки переходит к другой крайности — теряет голову. Его лозунг в пользу Пилсудского, по-моему, недопустим. Я за то, чтобы… наша партия… поддержала Пилсудского, толкая его влево, разжигая крестьянскую революцию, но чтобы никогда не теряла собственной физиономии и не обманывала бы массы словами лозунга «С Пилсудским во главе»… Иначе этот лозунг будет ликвидацией КПП как партии рабочего класса, стремящегося к диктатуре, и в результате у нас будет не Керенский, а Носке (социал-демократ, военный министр Веймарской Германии, получивший известность жестоким подавлением революционного движения. — Ю.Ж.)… Ни в коем случае не следует идеализировать самого Пилсудского и делать ему рекламу»[158].
Схожую оценку высказал 23 апреля и Зиновьев. «Похоже, заявил он, — что мы недооцениваем положение в Польше. У меня складывается впечатление, что мы идём там навстречу ситуации, подобной положению в Германии в 1923 году. Положение, правда, не следует переоценивать, но и недооценивать также не годится. Теперешнее положение в Польше в кое-каком отношении благоприятнее, чем обстановка в Германии в 1923 году»[159].
Примерно ту же мысль выразил, по свидетельству Дзержинского и заместителя наркома по военным и морским делам И.С.Уншлихта, Сталин, посчитавший, что вполне «возможна поддержка Пилсудского»[160].
К столь странному, но и одновременно сверхоптимистическому выводу по меньшей мере двух членов ПБ приводили, скорее всего, неприятные воспоминания о собственном поведении во время событий в Болгарии июня 1923 года. Тогда, во время военного переворота реакционера Данкова, было свергнуто правительство Стамболийского, возглавлявшего прогрессивный Крестьянский союз, как поняли вскоре в Москве, только из-за того, что болгарская компартия по рекомендации ИККИ заняла нейтральную позицию, почему и упустила возможность активно повлиять на развитие событий.
Практически единодушные суждения членов ПБ привели к тому, что КПП продолжила поддержу государственного переворота 12 мая, и когда в Варшаве уже начались бои между пилсудчиками и сторонниками законного правительства, ЦК КПП выпустил листовку следующего содержания.
«Сегодня может начаться вооружённая борьба между Пилсудским, за которым идут демократические солдаты и офицеры, а также демократические слои рабочих и крестьян, с одной стороны, и правительством капиталистов, кулаков и фашистов — с другой.
Рабочие, вы знаете, что наши цели идут далее целей Пилсудского. Однако в этой борьбе место революционных рабочих в рядах противников правительства народных демократов, христианских демократов, «Пяста» и фашистов.
Будьте готовы к борьбе.
Наш лозунг — Долой правительство ХиЭна (христианских и народных демократов. — Ю.Ж.) и «Пяста»!
Да здравствует рабоче-крестьянское правительство!»
На следующий день, когда бои ещё продолжались, но исход противостояния уже был ясен, ЦК КПП выпустил второе воззвание — призыв начать всеобщую забастовку и приступить к созданию комитетов борьбы. Центральный же орган компартии, газета «Червоный штандар», опубликовала ещё один лозунг: «В нашей борьбе все силы революционного пролетариата должны быть брошены против правительства и фашистов. Условием победы является мобилизация рабоче-крестьянских масс»[161].
А московская «Правда» 15 мая — в день, когда переворот Пилсуд-ского уже завершился полной победой, — продолжала взывать словами передовой «Борьба за власть в Польше», подписанной К.Б.Радеком, утверждавшим, как и польские коммунисты: «Выступление Пилсудско-го является выражением тяжкого кризиса, которые переживает Польша. Оно будет иметь серьёзное значение лишь в том случае, если даст толчок народным силам и создаст лучшие условия для их борьбы для оздоровления отношений, господствующих в Польской республике».
Со столь же непоправимым опозданием — только 15 мая — ЦК КПП обратился к руководству всех левых партий страны, предлагая им «для оказания поддержки войскам Пилсудского, выступившим против фашистского правительства… и создания единого рабоче-крестьянского фронта… образовать единый Рабоче-крестьянский комитет»[162].
На призыв коммунистов никто не откликнулся.
На том участие КПП в государственном перевороте завершилось. Ни новое, оказавшееся переходным правительство пилсудчика К.Бартеля, просуществовавшее с 15 мая по 30 сентября, ни следующее, возглавленное 2 октября самим Пилсудским, даже не подумали отблагодарить коммунистов за поддержку. Не отменили закон о запрете компартии, принятый ещё в январе 1919 года.
Тем не менее Зиновьев продолжал надеяться на лучшее, уповать на благоприятный поворот в польских делах. Пусть не очень близкий, но всё же неизбежный. «Пилсудский, — заявил он 14 мая, — будет иметь в своём распоряжении пару лет»[163]. А ИККИ не стал публично осуждать и ЦК КПП, и Барского, совершивших столь серьёзную ошибку. Лишь 30 мая «Правда» опубликовала статью Э.Тельмана «О тактике польской компартии». Весьма небольшая, она завершалась добрыми пожеланиями: «Мы твёрдо уверены, что польские товарищи и наш братский ЦК польской компартии исправят самым быстрым и самым энергичным образом ошибки. Коммунистический интернационал… должен им помочь всеми средствами выправить свою линию и направить массы на ленинский путь борьбы как против фашистов, так и против пилсудчиков».
К той же проблеме, но в более резкой форме, пришлось обратиться и Сталину — в ходе выступления 8 июня в Тифлисе.
«Как могло случиться, — вопросил он, — что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши?
А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционно настроенных масс…
Я должен признать, что наши польские товарищи допустили в данном случае грубейшую ошибку».
Но опять же не назвал поимённо виновных в случившемся.
Посчитал Сталин возможным и упрочение власти Пилсудского, но при одном лишь условии. «Если, конечно, — сказал он, — рабочий класс Польши и революционная часть крестьянства не возьмутся в ближайшее время (выделено мной. — Ю.Ж.) за дело революционного преобразования польского государства»[164].
Признавать собственные ошибки никто так и не захотел. Ни Зиновьев, ни Сталин, ни лучший в ПБ и ЦК ВКП (б) знаток польских дел — Дзержинский.