Пока ПБ занималось еврейским вопросом, списком номенклатурных должностей да тем, кто же займёт пост председателя исполкома Ленсовета, положение в стране, как и всю зиму, оставляло желать лучшего. О том бесстрастно свидетельствовали секретные сводки ОГПУ, предназначенные для высшего руководства.

Забастовки: в январе — 41 с 3309 участниками, в феврале — 45 с 6081 участником, в марте — 44 с 2947 участниками[89]. Причины их оставались прежними: низкая зарплата, повышение норм выработки, рост дороговизны, угроза увольнений, вызываемых перебоями в снабжении сырьём и топливом предприятий.

Те же сводки отмечали, что «наиболее острым вопросом, затрагивающим самые широкие слои рабочих, в особенности низких разрядов, является вопрос о дороговизне. Недовольство рабочих на этой почве отмечается по всем промышленным районам». И приводили наиболее характерные высказывания: «Дело не в том, чтобы повышать зарплату. Нужно, в конце концов, выровнять наш заработок в соответствии с ценами. Мы ведь ещё не забыли то время, когда получали тысячи, миллионы и миллиарды и в то же время голодали».

Содержалось в сводках и иное. «Настроение на фабриках и заводах, — уведомляли они, — где проходит сокращение, нервное. Отдельные сокращённые рабочие обвиняют партию и советскую власть в неумелом ведении хозяйства». И дополняли общие слова цитатами: «Коммунисты кроме безработицы нам ничего не дали… Советская власть не умеет рационально использовать рабочих в производстве и этим отнимает у них кусок хлеба».

Сводки и обобщали: «В выступлениях на конференциях, на заводских собраниях рабочие указывают как на причину создавшихся затруднений неумение хозяйственников вести хозяйство, экономить и разумно расходовать средства — «строят памятники, покупают автомобили в то время, как у нас масса недочётов: кризис с жильём, беспризорность и безработица».

«Рост дороговизны, — указывалось в сводках, — вызывает у различных групп рабочих… прямо противоположную оценку. У рабочих, связанных с деревней, наблюдается рост крестьянских настроений вплоть до разговоров о необходимости организовать крестьянские союзы: „При крестьянском союзе можно было бы установить твёрдые цены на сельхозпродукты и на фабрично-заводские продукты. Ведь ситец вместо 12 копеек, как он стоил до войны, продаётся по 56 (копеек), а хлеб по цене сравнялся с довоенной. Какая же это власть рабочих и крестьян, это власть только рабочих…”

У части городских рабочих появляется неприязненное отношение к крестьянству: «Крестьянин, если привозит что-нибудь, так не знает, какую цену взять с рабочего, а мы должны отдавать свои последние гроши, чтобы поддержать крестьянство. У нас не смычка с крестьянством, а стычка».

Не лучше были настроения и в деревне. Сводки сообщали: «Настроение антагонизма к городу особенно ярко проявляется в требованиях об уравнении экономических условий жизни крестьян»; «Почему райисполком не выработает план, как уравнять крестьян с рабочими… Городу нужно равняться по деревне и надо сократить зарплату рабочим и служащим… Что думает предпринять власть для использования свободных рук в деревне — их надо уравнять с рабочими и поставить на фабрики».

«Однако, — также отмечалось в сводках, — наряду с экономическими требованиями местами крестьяне предъявляют требования и об уравнении их в политических правах с рабочими»[90].

После эйфории лета 1925 года в ПБ шесть месяцев не решались посмотреть неприятной правде в глаза. Ведь тогда пришлось бы признать ошибкой продолжение курса НЭПа, который они сами и определили, который настойчиво проводил Рыков. Пришлось бы признать правоту Троцкого, предупреждавшего о приближении если ещё и не кризиса, то стагнации, по меньшей мере ещё осенью 1923 года. Пришлось бы осудить поддержку кулаков зажиточных, то есть верхушки середняков, осуществлявшуюся тем же Рыковым и пропагандировавшуюся Бухариным.

Одним словом, дать ответы на сакраментальные вопросы: не исчерпал ли себя НЭП? как же относиться к далеко не однородному слою середняков? в каких масштабах надо индустриализировать страну и откуда взять для того средства?

От ответов на эти вопросы ПБ сумело трижды уклониться. На октябрьском пленуме и декабрьском съезде 1925 года, на заседании в феврале 1926 года. И на том исчерпался лимит времени: откладывать если не окончательное решение, то хотя бы открытое обсуждение положения в народном хозяйстве больше было нельзя.

1

Очередной пленум с основным вопросом: «Хозяйственное положение и хозяйственная политика», дважды переносившийся, всё же открыли 6 апреля в 19 часов в Большом Кремлёвском дворце.

Участникам загодя раздали не только проект резолюции, одобренный комиссией ПБ, в состав которой входили Рыков, Молотов, Сталин, Троцкий и Каменев[91], но и поправки к нему, сделанные Троцким и Каменевым. Благодаря этому члены ЦК могли не только ознакомиться с различными точками зрения на решение жизненно важной проблемы, но и сделать собственный выбор до открытия прений. Определиться: они за индустриализацию, к тому же форсированную, или против.

Проект резолюции, над которым сначала один Рыков, а затем и другие члены ПБ работали почти месяц, не выглядел серьёзным и взвешенным. Констатировал давно известное, очевидное.

«Опираясь, — утверждалось в документе, — на растущее сельское хозяйство… промышленность увеличила своё производство на 64 % в 1924— 25 году и увеличивает его примерно на 30–40 % в настоящем хозяйственном году… Несмотря на такой рост промышленности, страна вступила в длительный период несоответствия продукции промышленности более быстро растущему как производственному, так и потребительскому спросу, результатом чего явился обострённый товарный голод».

Вывод из такой совершенно справедливой оценки положения оказался столь же очевиден: «Развитие индустрии и вообще индустриализация страны является той решающей задачей, успешное разрешение которой определяет дальнейший рост всего хозяйства в целом на пути к победе социализма».

Далее же, наконец, и шло основное. Почти по Троцкому и Преображенскому, по Дзержинскому. Источниками финансирования индустриализации должны стать «накопления внутри страны»; «осуществление по всей стране режима бережливости, экономии», «увеличение притока свободных средств населения», под которым подразумевались, но не назывались нэпманы города и зажиточные крестьяне, ибо у рабочих и служащих не то что не было накоплений, их зарплаты не хватало просто на жизнь.

Столь же неоригинальным, лежащим на поверхности, стало ещё одно утверждение: «Развитие экспорта является также необходимым условием индустриализации страны и ускорения темпа развития промышленности». Последнее положение напрямую связывалось с необходимостью «высвобождения нашей экономики от зависимости её от капиталистических стран, особенно выпукло выразившейся в настоящем году, когда народное хозяйство подошло к концу восстановительного периода, использовав всю технику, доставшуюся от дореволюционного времени». А потому проект резолюции требовал обратить «особое внимание на развитие хлопководства, овцеводства (как сырья для лёгкой промышленности. — Ю.Ж.), на усиление добычи цветных металлов, выплавку чёрных металлов, на развитие машиностроения и т. п.».

Ещё одним непременным условием, выдвигаемым в документе, явилось «усиление планового начала и внедрение плановой дисциплины… освобождение высших планирующих органов от мелочной проверки технических расчётов низших планирующих органов, уменьшение детализации планирования».

Лишь затем в проекте резолюции были указаны причины, и породившие острейший кризис, названный в тексте «объективными (? — Ю.Ж.) хозяйственными трудностями». Объяснялось, что их «обострили неудачи в плановом руководстве хозяйством, выразившимся в преувеличении хлебозаготовительного, экспортно-импортного, валютного и кредитного планов, а в связи с этим и программ промышленного развёртывания и капитального строительства».

Тем самым, был наконец установлен виновник провала. Но если три месяца назад, на XIV партсъезде, таким виновником объявили ЦСУ, то теперь им оказался Госплан (а ещё, вторично, и Каменев, отвечавший за согласование и выполнение всех планов). Однако о том, и с непременным указанием на «забастовку» зажиточных крестьян и кулаков, следовало говорить тогда, когда положение можно было как-то исправить, хотя бы на октябрьском пленуме, но никак не позже.

Теперь же о происшедшем говорилось весьма мягко: «Резкое возрастание спроса со стороны деревни было вызвано общим ростом продукций сельского хозяйства, увеличением его товарности, уменьшением обложения крестьянского населения и значительным ростом цен на хлеб, вызванным в значительной степени ошибочным форсированием хлебозаготовок». И ни слова о том, почему же при необычайно высоком урожае цены на хлеб не упали, а, наоборот, резко возросли. Зато в документе подчёркивалось: «Разрешение затруднений настоящего хозяйственного года не исключает возникновения новых затруднений в дальнейшем, в частности, при реализации нового урожая».

А что же предлагалось в проекте резолюции для того, чтобы в будущем избежать повторения такого рода провалов?

Прежде всего, определение единого сельхозналога не в натуральной, а в денежной форме; включение в число объектов обложения ранее не учитывавшихся источников дохода крестьян; изменение шкалы обложения в сторону большей прогрессивности с полным освобождением от уплаты налога бедняков и усиление обложения кулаков, зажиточных. Во-вторых, установление соответствия денежной и товарной масс, понижение розничных цен, удержание зарплаты на достигнутом уровне.

Разумеется, содержал проект и ставший за последние годы обязательным призыв развивать кооперацию, рассматривавшуюся чуть ли не панацеей от всех бед деревни.

Проблема индустриализации в документе была затронута практически в одной на редкость общей, ничего не поясняющей фразе: «Руководствоваться постановлением Политбюро от 25 февраля сего года». Иначе говоря, требовалось сохранить бюджетные ассигнования в размере 746,8 млн рублей и подтвердились германские кредиты на 62 млн рублей. Также предлагалось поступить и с экспортно-импортным планом, для чего «руководствоваться постановлением Политбюро от 21 января 1926 г.», определившим размер экспорт на сумму 720 млн рублей[92].

Одним словом, проект резолюции фактически сформулировал хозяйственную политику страны не в целом, а лишь частично — в отношении сельского хозяйства. Именно такой подход к наиважнейшей проблеме и позволил Троцкому высказать серьёзнейшие замечания в письменном виде.

В своих «Поправках», представленных участникам пленума, Лев Давидович исходил из следующей бесспорной посылки. «XIV съезд партии, — отмечал он, — выдвинул в качестве основной директивы курс на индустриализацию. Пути, методы и темп осуществления этой директивы являются решающими не только для судьбы нашего продвижения к социализму, но и для судеб политического господства рабочего класса в Советском Союзе».

Вслед за тем повторил столь же очевидное, уже отмеченное в проекте резолюции: «Главное противоречие нашего нынешнего положения… состоит в том, что государственная промышленность отстаёт от народнохозяйственного развития… Все данные говорят за то, что наша промышленность встретит урожай 26 года без всяких товарных запасов, что может означать воспроизведение наших трудностей в возросшем масштабе». И сделал из изложенного вывод, обойдённый в предложенном для обсуждения документе. «Практически говоря, — писал Троцкий, — хороший урожай при отсутствии промтоваров может означать перегонку зерна в увеличенном количестве на самогон и возросшие городские «хвосты» (очереди в магазинах. — Ю.Ж.). Политически это будет означать борьбу крестьянства против монополии внешней торговли, то есть против социалистической промышленности».

Сделав такое положение фундаментальным, Лев Давидович пришёл к логическому заключению: «Преуменьшенная установка в вопросах промышленности является важнейшей причиной той исключительной остроты, какую получил сейчас товарный голод. Тяжёлое состояние, когда страна не выходит из промышленно-товарного голода, является очевидным и бесспорным свидетельством того, что распределение народнохозяйственных ресурсов и накоплений между государственной индустрией и остальным, хозяйством (здесь Троцкий явно подразумевал хозяйство сельское. — Ю.Ж.) не достигло необходимой пропорциональности».

Однако Троцкий пока ещё не отклонился от сути проекта резолюции. Существенно отличное от неё, но отнюдь не оригинальное изложил далее. Вернее, повторил то, к чему не раз призывал партию, начиная с доклада, сделанного ещё в 1923 году, на XII съезде. Писал о том, на чём вслед за ним и Преображенским настаивал год назад и Дзержинский, поддержанный тогда Сталиным.

Необходимо, указывал Троцкий, «приступить к конкретной проработке перспективного плана развития промышленности и нового промышленного строительства на ближайший хозяйственный период — 5–8 лет, в неразрывной связи с перспективой росте сельского хозяйства».

Такой пятилетний или восьмилетний план следовало базировать на выполнении десятка его предложений, из которых лишь три относились к аграрному сектору. Да и то все они повторяли содержавшееся в проекте резолюции: «1. Сельскохозяйственный налог с надлежащим обложением верхов деревни должен являться одним из важнейших рычагов в деле правильного перераспределения народнохозяйственных накоплений… 2. Не допускать повышения розничных цен… 10. Разработать и практически подготовить теперь же систему мероприятий, рассчитанных на реализацию предстоящего урожая, в первую очередь срочно проведя дополнительный импорт сырья (хлопок, шерсть, резина, кожа, металл)».

Зато все остальные пункты программы Троцкого (кроме 4-го, предлагавшего «пересмотреть вопрос о водке»), относились к задачам индустриализации: «3. Бюджет 26–27 г. должен быть построен так, чтобы достаточно значительная сумма средств была направлена в промышленность сверх тех средств, которые фактически являются перераспределением средств самой промышленности через бюджет… 5. Уже с 26–27 г. должна быть обеспечена возможность серьёзного расширения долгосрочного кредита новому промышленному строительству… 7. Экспортно-импортный план 26–27 г. должен… обеспечить увеличение производственной мощи промышленности и значительное техническое перевооружение её… 8. Обеспечить в будущем 26–27 г. возможность проведение программы капитальных работ по промышленности порядка не менее 1 миллиарда рублей. 11. Обеспечить возможно более энергичный темп выполнения плана электрификации страны»[93].

Не трудно заметить, что в основу своей программы Троцкий положил концепцию Преображенского «первоначального социалистического накопления» — проведения индустриализации за счёт средств, тем или иным образом изымавшихся у кулаков и зажиточных крестьян, у новой буржуазии — нэпманов. Собственным для Троцкого стало только прежнее требование опираться на строгий план, а также вопрос темпов индустриализации.

«Крупнейшие успехи нашего хозяйства, — объяснял он, — включающие его во всё возрастающей степени в цепь мирового хозяйства, ставят тем самым наши дальнейшие успехи и в первую голову темп нашей индустриализации под сравнительный контроль мирового капиталистического хозяйства… Дальнейшее продвижение к социализму будет обеспечено лишь при том условии, если расстояние, отделяющее нашу промышленность от передовой капиталистической… будет явно и осязаемо уменьшаться, а не возрастать»[94].

Иной характер носили поправки Каменева, имевшие основу в его подготовленном, но так и не произнесённом докладе на XIV партсъезде. Потому они и концентрировались вокруг провала хлебозаготовок.

«Уроки истекшего года, — настаивал Каменев, — должны быть учтены, между прочим, и в том смысле, что несмотря на несомненное и крупное продвижение вперёд нашей промышленности и кооперации, элементы частнохозяйственные — крестьянские хозяйства, частный капитал — оказались ещё достаточно сильны, чтобы в достаточно решающей форме противодействовать желательному темпу развития социалистических элементов, и в первую очередь темпу развития нашей промышленности. На рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни оказались сильнее, чем это предполагалось…»

Отметив так бесспорное, Каменев указал и на столь же несомненное: «Несоответствие между продукцией нашей промышленности и предъявляемым к ней денежным спросом со стороны широких масс населения, в особенности деревенского, привело к товарному голоду в стране, общему росту цен, затруднениям с экспортом и сокращённым импортом. Эта обстановка, в свою очередь, создала условия, в которых увеличивалась хозяйственная роль кулацкой верхушки крестьянства, получившей возможность придержать хлеб с целью спекуляции на ценах».

Охарактеризовав таким образом чисто экономическую ситуацию, нисколько не изменившуюся после XIV партсъезда, Каменев и внёс поправки в проект резолюции, которые, войди они в текст документа, должны были, по его мнению, если не изменить к лучшему, то хотя бы стабилизировать положение.

«Основным звеном, — отмечал он, — за которое необходимо ухватиться партии для того, чтобы преодолеть враждебные социализму тенденции, является практическое осуществление всесторонней индустриализации страны и, в частности, практическое осуществление дальнейшего разворачивания промышленности. Эта задача является тем более настоятельной, что хозяйственный период, в который мы вступаем, способен в случае хорошего урожая наряду с общим ростом хозяйства обострить обрисованные затруднения».

Для выполнения предложенного Каменев наметил следующее: «1. Максимальное увеличение промышленной продукции. 2. Обеспечение максимальной зерновой продукции и максимальной массы собственного союзного сырья (хлопок, свёкла, шерсть и т. д.). 3. Усиленный экспорт для ввоза оборудования и недостающего промышленного сырья. 4. Снижение хлебных цен и решительная борьба за понижение розничных цен. 5. Восстановление твёрдой валюты, только при наличии которой и возможно планомерное осуществление всего процесса хозяйственного развёртывания».

Каменев не только перечислил все необходимые действия, но и объяснил их необходимость: «Тщательно разработанная система межэкономической политики должна планомерно осуществить превращение аграрно-промышленной страны, какой ещё является СССР, в страну с развитой промышленностью, в страну промышленно-аграрную».

Вслед за тем уточнил: «Темп развития промышленности является не только решающим, а определяющим фактором для всего хода народного хозяйства в направлении социализма на ближайший период, но он призван сыграть решающую роль в конкретной ближайшей задаче преодоление тех трудностей, которые проявились в истекшем периоде и могут принять ещё более острые формы в наступающем (хозяйственном, с 1 октября. — Ю.Ж.) году при недостаточности усилий, направленных к быстрейшему поднятию удельного веса промышленности в народном хозяйстве.

Эта роль промышленности должна заставить партию приложить особые усилия к тому, чтобы путём перераспределения народных средств через бюджет, кредитную и налоговую систему направить возможно большую долю средств в промышленность, для чего Политбюро должно разработать директивы составления бюджета и кредитных планов»[95].

Итак, при всех значительных совпадениях проект резолюции и поправки Троцкого, Каменева отличались лишь одним, но самым важным, принципиальным. В проекте утверждалось: «Промышленность может преодолеть трудности своего дальнейшего развития привлечь необходимый для этого капитал только в том случае, если будет обеспечено и дальнейшее развитие сельского хозяйства». Поправки же настаивали на обратном — на превалировании интересов промышленности, для чего следует все ресурсы страны направить на индустриализацию.

Рыков знал наверняка: члены ЦК, пусть и не все, единицы, непременно станут сопоставлять проект резолюции с замечаниями, предложенными Троцким и Каменевым. И не только сравнят, но и обязательно выступят, защищая важность и необходимость индустриализации.

Начнут дискуссию, весьма опасную и для ПБ, и для СНК. Но не испугался предстоящего. В своём почти часовом докладе, которым и открылся пленум, не стал томить зал. Поспешил взять быка за рога, ринувшись в бой.

«Объём практических задач, — объяснял Рыков свою, да и ПБ, позицию, — подлежащих в связи с такой гигантской, сложной проблемой, как индустриализация наиболее аграрной и отсталой страны в Европе, настолько значителен, что проработка их всех на протяжении краткого времени — от последнего съезда до настоящего пленума — конечно, не представляется возможной».

А что же возможно? О чём пойдёт речь на пленуме, что именно предстоит ему рассмотреть? И глава правительства поспешил уточнить.

«Проект резолюции, предложенный вашему вниманию, пытается ответить на вопрос, который чрезвычайно волнует широкие массы партии: изменяется ли политика партии по отношению к сельскому хозяйству и крестьянству с выдвижением на первый план задач индустриализации (выделено мной. — Ю.Ж.), и если изменяется, то не находится ли это в противоречии со всей той политикой, которую партия проводила за истекшие пять лет?»

Точнее говоря, Рыков впервые прямо, открыто поставил сакраментальный вопрос: продолжить ли НЭП, введённый пять лет назад, или наступила пора отказаться от него? Вопрос, вокруг которого партия, а особенно её руководство, ходило давно, боясь задать его вслух, который лишь подразумевался во всех спорах и дискуссиях прошедшего года. Вопрос, из-за которого сняли с повестки дня XIV партсъезда доклад Каменева. И только теперь решили высказать его, ибо в ПБ уже подготовили и ответ, и его обоснование.

Рыков продолжил развивать высказанную мысль: «По вопросу относительно возможного выхода из современных затруднений можно наметить две главнейшие точки зрения.

Одна из них исходит из необходимости дальнейшего форсированного развития сельского хозяйства, а промышленность развивать лишь в той степени, в какой — в результате экспорта сельскохозяйственной продукции — у государства будут образовываться средства для вложения в промышленность. Другая, противоположная, точка зрения была предложена тов. Преображенским в статье, написанной на актуальную тему — об экономической природе товарного голода.

Тов. Преображенский в своих выводах пишет следующее: «Надо признать, что 1) намеченное расширение промышленности недостаточно;

2) ассигновка по бюджету на промышленность недостаточна и, я бы сказал, даже прямо позорно мала для социалистического государства;

3) финансовый план обновления основного капитала и, особенно, финансовый план постройки новых заводов недостаточный и отстающий от темпа развития всего народного хозяйства» («Правда», 15.12.1925).

Чётко противопоставив альтернативные пути развития страны, Рыков тем самым указал на задачу, стоящую перед руководством. Задачу, порождённую жизнью и не один год требовавшую решения, не допускавшую дальнейшего отлагательства после осеннего кризиса, «когда казалось, что мы стоим на грани банкротства», как сказал глава правительства в докладе на пленуме. Задачу, наконец-то решённую в ПБ.

Глава правительства категорически отверг путь форсированной индустриализации. Мотивировал именно такой выбор… заботой о тружениках города и деревни, о рабочих и крестьянах. «Всё-таки, — пояснял он, — люди как-то должны жить, удовлетворять свои потребности в течение длительного периода, пока восстановится тяжёлая промышленность, а за ней и все остальные отрасли хозяйства». И иронически добавил, говоря как бы от имени своих оппонентов: «Люди подождут обуваться и одеваться, подождут с разрешением жилищного вопроса до тех пор, пока не будут сначала развиты Югосталь, рудное дело, машиностроение, затем пущены фабрики и заводы лёгкой промышленности».

Всё же Рыков так и не смог полностью отвергнуть необходимость индустриализации. Признал он насущность и пятилетнего плана её осуществления. Только предложил не торопиться.

«Благодаря условиям, созданным Октябрьской революцией, объяснил он, — обеспечена возможность для накопления внутри страны, а отсюда, в меру этого накопления… и индустриализация страны». Тут же пообещал: «Уже в следующем году прирост промышленной продукции по приблизительному, крайне ориентировочному подсчёту Госплана, будет около 23 %, в 27–28 году — 13,8 %, в 28–29 году — 15,5 % и в 29-30 году — 14,7 %… Это будет означать, несмотря на снижение процента роста, очень значительную индустриализацию»[96].

…В целом доклад Рыкова оказался на редкость честным, прямым, без обычных увёрток и намёков. В нём отсутствовало только одно — прямое упоминание главных оппонентов, Троцкого и Каменева. Назвал премьер лишь Преображенского, и без того снискавшего широкую известность благодаря своей теории первоначального накопления, да С.И. Гусева (Я.Д.Драбкина), заведующего отделом печати ЦК. Скорее всего, Рыков посчитал, что основные противники сами поспешат изложить свои взгляды.

Так и произошло.

2

Рыкова на трибуне сменил Молотов и поспешил уведомить собрав — шихся о весьма серьёзном, но вполне ждущем конца пленума: Евдокимов — тот самый, которого, чтобы ослабить позиции Зиновьева в старой столице, в сентябре 1925 года освободили от поста секретаря Ленинградского губкома и в январе следующего перевели в Москву с повышением, избрав секретарём ЦК, — проболел все эти три месяца. Мало того, ему требовалось ещё месяца три отпуска для полного восстановления здоровья. Поэтому членам ЦК следует обдумать вопрос о замене Евдокимова в секретариате.

Видимо, Молотов попытался отвлечь собравшихся от главной проблемы — экономического положения страны. Однако его замысел, если он, конечно был таким, не удался. Сразу вслед за ним выступил Троцкий, постаравшийся не оставить камня на камне от проекта резолюции. Но начал он с оценки речи Рыкова. Отметил, что тот назвал время, наступившее после XIV съезда, новой эпохой — эпохой индустриализации. И задал вопрос: «Отразился ли этот поворот в резолюции или в речи Рыкова?» Сам же ответил: «Не отразился нисколько… В этом корень зла… Всё по-прежнему».

Далее Троцкий поведал странную, по его мнению, историю подготовки проекта резолюции. «Когда она, — рассказывал Троцкий, — была внесена первый раз в Политбюро, я сказал: я пока воздерживаюсь, надеясь, что путём поправок мы приведём её в соответствие с резолюцией XIV съезда». Он подразумевал резолюцию, принятую по отчёту ЦК, которую полагал настоящей путеводной звездой для Советского Союза: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую и машины, и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства»[97], иными словами, требовавшую срочного проведения индустриализации.

«Я внёс поправки, — продолжал Троцкий. — В комиссии (ПБ, готовившей проект. — Ю.Ж.) они встретили благоприятный приём, особенно со стороны тов. Сталина, который заявил, что на девять десятых находит их приемлемыми (выделено мной. — Ю.Ж.). К сожалению, переработанная резолюция… давала мне совершенно неожиданное неудовольствие. Там не только не усвоено девяти десятых моих поправок, но нет и одной сотой, что я внёс».

Так Троцкий не только приподнял завесу, скрывавшую историю подготовки проекта, он ещё и обнаружил более чем странную перемену взглядов Сталина. Ведь вряд ли генсек кривил душой, когда одобрял поправки. Не такой он был человек. Скорее всего ему пришлось изменить позицию под чьим-то серьёзным давление. Других членов комиссии? Нет, так как в ней большинство — четверо из пяти: Троцкий, Каменев, сам Сталин и его альтер эго Молотов — составляли сторонники индустриализации, и потому один Рыков никак не смог бы настоять на своём. Надавил на Сталина кто-то со стороны, обладавший для того весьма значительным влиянием. Но кто именно?

Этот вопрос заинтересовал и Троцкого.

«Я надеюсь, — заметил он, — что тов. Сталин объяснит, почему приемлемые на девять десятых поправки не привели к соглашению на одну сотую». Добавил: «В этом виде я голосовать за резолюцию тов. Рыкова не мог. Я голосовал против вынесения этого проекта сюда».

Объяснив свою негативную позицию, Троцкий перешёл к критическому разбору проекта и речи Рыкова. Поставил под сомнение упомянутые им якобы достигнутые успехи — увеличение промышленного производства за минувший год на 64 %. «Являлись ли они, — недоумевал Троцкий, — результатом определённого плана определённой установки, или они явились суммой ломки плана под давлением рынка, двух-и трёхкратных, а в некоторых отраслях и четырёхкратных изменений годового плана в процессе его выполнения?»

На такой вопрос Троцкий поспешил ответить за Рыкова, объяснив причину ложного успеха. «Наша установка в вопросе о промышленности, — сказал он, — была преуменьшенной, минималистской или, если позволите употребить грубое слово, но в нашей партии привычное, хвостистской. Установка наша в вопросах развития промышленности была преуменьшена. Это относится и к 23–24 году, и в гораздо большей степени к 24–25 году». А если «промышленность, — продолжил Троцкий, — изъемлет из народнохозяйственных средств недостаточную часть и потому не может покрыть в возрастающей степени платёжеспособный спрос», то это и подрывает ту самую хозяйственную смычку, за которую столь горячо ратует Рыков.

Снова и снова повторял Троцкий то положение, которое считал наиважнейшим и для себя, и для партии, и для страны. «В данный период основная опасность, которая над нами тяготеет, состоит… в том, что распределение народнохозяйственных средств и накоплений идёт в значительной мере в ущерб промышленности, вследствие чего спрос всё более превышает предложение промышленных товаров и получается угроза разрыва смычки вследствие отставания промышленности от народного хозяйства».

Мало угрозы для смычки? Есть ещё одна, более страшная: «А если в военном порядке нас ударят, что тогда будет?.. Если мы… стали черепашьим шагом развивать нашу промышленность, то удар войны застиг бы нас бессильными».

Как и Рыков, обратился Троцкий и к проблеме резервов. «Суть дела в том, — повторил он расхожую мысль, — что мы до сих пор имеем самые большие резервы, то есть ёнезагруженные заводы, полученные от буржуазии, и только это позволяло нам ломать программы на ходу… Это были условия архиспецифические, непосредственно связанные с революцией. Это было и прошло, кто этого не понял, тот не понял новых задач планового начала… В дальнейшем придётся вкладывать капитал в новое строительство на три — пять лет вперёд, тут нельзя менять план на ходу изо дня в день. Тут новые большие задачи.

Мы должны вкладывать средства в новое строительство. Новые заводы будут давать продукцию через три — четыре — пять лет. Мы строим большие силовые (электро)станции. У нас обсуждается практический вопрос о Днепрострое. Это такое строительство, которое пять-шесть лет будет производиться и которое должно питать энергией заводы, которые не могут быть построены заранее и ожидать энергии семь лет, а должны с другого конца подводиться к тому же Днепрострою. Это новые сложные задачи. Нам нужно и наметить линии новых железных дорог.

Итак, новое в плановой работе определяется тем, что нам приходится приступать к конструктивным задачам большого масштаба. Заниматься не только спасением хозяйственных элементов текущего года, но и согласованием перспективы, технико-экономических задач целой эпохи».

Из всего сказанного Троцкий сделал вывод: «Если верно, что мы входим в новую эпоху — индустриализации, это значит, что мы ставим себе творческие большие конструктивные задачи, не ограничиваясь больше унаследованной техникой, а опираясь на наши достижения, сделанные на основе старой техники, ставим перед собой новые задачи, далеко большие, чем те, которые разрешались нашей буржуазией».

Рисуя грандиозные перспективы промышленного роста, не забыл Троцкий и об источниках его финансирования. Вслед за Преображенским, только в очень завуалированной форме, предложил брать средства главным образом из деревни. «Те средства, — напомнил он, — которые в конце прошлого года находились в руках государства, явились результатом не только объективных условий, но и определённой политики. Я утверждаю: крестьянину было бы выгоднее, если бы его платёжеспособный спрос был меньше. То есть если бы известное количество его ресурсов находилось бы в руках государства… Крестьянин не потерял, а выиграл бы, если бы его платёжеспособный спрос, и прежде всего спрос кулака и зажиточного, был меньше, а товаров стало бы больше, и стоили бы они дешевле.

Это — основа всего. По этой линии должна развиваться наша экономическая политика. Конечно, надо знать, до какого предела идти. Но от того предела, когда крестьянин платит колоссальные розничные накидки, а кулак перегоняет хлеб на самогон, надеясь во что бы то ни стало отойти. В резолюции Рыкова это не отражено».

Завершил же Троцкий своё выступление ещё одним выпадом против Рыкова.

«Нам необходимо, — снова воззвал он к членам ЦК, — вместо того, чтобы спорить о том, что и как было в начале НЭПа, понять со всей ответственностью из опыта хотя бы двух лет, что основная и решающая ОПАСНОСТЬ заключается не в забегании промышленности вперёд, а в её отставании. Никакие ссылки на историю диспропорции нам не помогут.

Мы окружены капиталистическими странами. Мужик сравнивает наши товары с иностранными. Рабочий сравнивает (зар)плату с иностранной. Вот в чём заключается дело. В резолюции этот факт отражения не нашёл».

И ещё раз попытался Троцкий заручиться поддержкой генсека: «Вот почему я хочу надеяться, что тов. Сталин поможет мне на этом пленуме ЦК если не девять десятых, то восемь десятых, то есть четыре пятых моих поправок в резолюцию включить. Тогда будет похоже, что мы важнейшие выводы из ошибок и просчётов действительно сделали»[98].

Троцкий не предложил пленуму что-то новое, неожиданное. Он всего лишь развил непреложное для каждого члена партии — резолюцию прошедшего всего три месяца назад съезда, не более того. Потому-то дискуссия, начавшаяся на следующий день после его выступления, поначалу шла вполне обыденно и не предвещала каких-либо серьёзных конфликтов.

С.В. Косиор — секретарь Сибирского бюро ЦК, прежде не проявлявший заметного интереса к сложным вопросам экономики, высказался за внесённый ПБ проект резолюции. А заместитель председателя Госплана И.Т.Смилга, давний защитник идеи проведения индустриализации, поддержал Троцкого.

«В этом году, — заявил Смилга, — мы никакой индустриализации не имеем, а имеем аграризацию». Пояснил, что под индустриализацией следует понимать «такую эволюцию хозяйственного развития, при которой из года в год… продукты промышленности… увеличиваются по сравнению с продукцией сельского хозяйства», чего в действительности нет. Поэтому предложил «говорить об отставании промышленности, ибо этот тезис даёт правильную директиву в смысле ведения экономической политики в дальнейшем»[99].

Затем маятник дискуссии вновь качнулся вправо. Следующий выступающий, Э.И.Квиринг, после смещения с поста руководителя компартии Украины очень боялся ошибиться, занять неверную, с точки зрения ПБ и секретариата, позицию. Хотя он теперь и занимал должность заместителя председателя ВСНХ, но пошёл против интересов своего ведомства.

«Я лично, — стал оправдываться он за несовершённые грехи, — в своей работе отстаивал всякое удержание программ в их прежнем варианте, рассчитанном на рост в 50 %. Но я должен сказать, что производственное сокращение оказалось и неизбежным, и в то же время полезным для нашего хозяйства…

Осенью у нас был слишком большой разбег в направлении непроизводительных расходов, а также в отношении заработной платы. Когда дело стало туго, нам пришлось основательно подтянуться по всем направлениям».

Дав столь своеобразное, если не сказать насквозь фальшивое толкование событий и действий руководства, Квиринг пришёл к не менее странному выводу: «Режим экономии — это и значит проведение индустриализации в пределах реальных ресурсов страны»[100].

Маятник дискуссии снова качнулся влево. С негативной оценкой и проекта резолюции, и доклада Рыкова выступил Каменев. Его фактический содоклад, ибо он продолжался более часа, оказался весьма взвешенным, конкретным — сказался почти четырёхлетний опыт работы заместителем главы правительства и руководителя СТО.

Начал Каменев решительным «Иду на вы!»: «Я, как вам известно, не удовлетворён резолюцией, которая представлена пленуму. Надеюсь, что пленум её изменит». И ещё раз (после поправок) объяснил причину своего неприятия.

«Можно сказать, — растолковывал он, — пленум вообще не должен заниматься общими вопросами. Все общие вопросы разрешены, линия дана (здесь Каменев явно подразумевал резолюцию съезда об индустриализации. — Ю.Ж.), занимайтесь конкретными вопросами». Но сам же и отверг такую возможность.

«Мне кажется, — пояснил Каменев, — мы не в таком положении по различным причинам. Во-первых, по причине хозяйственного порядка. Мы сейчас находимся на исходе известного хозяйственного периода (кризисного. — Ю.Ж.) и вступаем в месяцы, которые будут определять хозяйственную конъюнктуру ближайшего периода. Мы не знаем, какой будет урожай и так далее, но насчёт общей ориентировки будущего хозяйственного периода необходим высказаться уже сейчас».

Каменев настойчиво призывал членов ЦК поспешить далеко не случайно. «Коли, — втолковывал он, — октябрьский пленум не вынес хозяйственной резолюции, съезд обсуждение резолюции отложил по тем или иным причинам, не связанным с хозяйственной жизнью, конференция будет только в сентябре, мне кажется, пленум резолюцией должен дать основу (экономического курса. — Ю.Ж.) хотя бы в общих чертах».

А чтобы собравшиеся поняли, о какой основе он говорит, возвратился к тому, с чего начинал выступление. «К сожалению, — напомнил Каменев, — резолюция, которая была подготовлена в комиссии, и даже улучшенная, исправленная резолюция, вышедшая из комиссии, не даёт твёрдой почвы, твёрдой линии по всем вопросам». И мы, продолжил Каменев, «должны дать себе отчёт: что же, поворот в ориентировке партии по отношению к промышленности должен быть сделан или нет?» И добавил собственное мнение: «По-моему, да. Этот поворот должен быть сделан».

Не довольствуясь сказанным, повторил для убедительности: «Мы должны совершить поворот. Я говорю это именно для того, чтобы этот поворот был не только запечатлён в лозунге XIV съезда об индустриализации страны, а чтобы это сказалось на нашей практической резолюции. Чтобы резолюция т. Рыкова не была отступлением от этой директивы. Надо отдать себе отчёт в том, нужен или не нужен такой поворот». Затем он конкретизировал сущность поворота, на котором так горячо настаивал. «Речь идёт, — говорил Каменев, — чтобы вложить в промышленность такие капиталы, которые будут возвращаться к нам через десять лет, то есть восстановить основной капитал. Сколько на это нужно? Когда мы говорим: промышленность к концу года будет иметь 90–91 % довоенной нормы, то обязательно нужно добавить: если мы вложим в эту промышленность сейчас же, немедленно, около миллиарда дополнительно. Точнее — 800 миллионов рублей».

Теперь Каменеву предстояло объяснить, где же взять такую огромную сумму. И он объяснил, подготовив аудиторию к своему предложению, идущему вразрез с тем, на чём настаивал Рыков. Начал, правда, издалека, вспомнив осенний кризис хлебозаготовок.

«Кто сорвал наши производственные планы?» — вопросил он и тут же услышал ответ:

Рыков: Кулак сорвал.

Голос: Мужик сорвал.

После таких неожиданных реплик Каменев смог изложить своё (а также Преображенского и Троцкого) предложение совершенно свободно, не опасаясь резкой критики.

«Я спрашиваю, — упорно гнул Каменев свою линию, — можно ли дать ответ на вопрос, кто срывал наши производственные планы, и какая социальная сила помешала нам дать тот темп промышленности, который был необходим.

Уроки истекшего года должны быть учтены, между прочим, и в том смысле, что несмотря на несомненное крупное продвижение вперёд нашей промышленности и кооперации, элементы частнохозяйственные — крестьянское хозяйство, частный капитал — оказались ещё достаточно сильны, чтобы в достаточно решительной форме противодействовать желательному темпу развития социалистических элементов и в первую очередь темпу развития нашей промышленности.

На рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни оказались сильнее, чем это предполагалось».

И всё же Каменев пока ещё не решился прямо назвать подразумеваемый им источник финансирования индустриализации. Сделал тактическое отступление. Вопросил членов пленума: «Почему тов. Рыков стыдится коснуться этих вопросов? Этих больных вопросов, этих неприятных вопросов? Потому, что на все эти вопросы ответы, конечно, неприятны нам».

Не удовлетворившись столь завуалированной критикой, коснулся Каменев и весьма болезненной для членов ЦК партии, обязанной выражать и защищать интересы пролетариата, проблемы.

«Теперь, — сказал он, — я перехожу к вопросу о том, за чей счёт должна происходить индустриализация.

Я думаю, товарищи, что у нас совершенно реально намечается тенденция в направлении такого рода: есть течение, которое идёт по линии наименьшего сопротивления — провести индустриализацию прежде всего за счёт рабочих. Ведь в резолюции тов. Рыкова стояло совершенно прямо, что должна быть сохранена номинальная заработная плата.

Только после того, как два члена комиссии — Троцкий и Каменев — высказались против (следовательно, выразителями «течения» были остальные её члены — Рыков, Сталин, Молотов. — Ю.Ж.) и сказали, что сохранение номинальной заработной платы означает перенесение на рабочий бюджет всех колебаний валюты, поправка была внесена.

Сам Алексей Иванович (Рыков. — Ю.Ж.) в своём докладе в Московском комитете сказал гораздо большее, чем я и Троцкий в своих поправках, — что у нас колеблется валюта. Надо, чтобы ЦК это знал. ЦК должен это знать, и он не может ограничиться тем, что ему будут говорить, что у нас всё благополучно.

Тов. Рыков сказал это в Московском комитете. У нас — он больше сказал — у нас инфляция. А потом в резолюции пишет: «Сохранить номинальную заработную плату». Что это означает? Это значит, все расходы по исправлению нашей политики, по колебанию курса червонца вы согласны перенести на рабочего».

Каменев не ограничился указанием, на кого нельзя возлагать тяжкое бремя расходов. Предложил иной источник финансирования индустриализации, более отвечающий основополагающим принципам марксизма.

«Каменев: Я говорю перед вами как коммунистической партией.

Резервом для индустриализации промышленности является крестьянское хозяйство (выделено мной. — Ю.Ж.).

Микоян: В каком размере?

Троцкий: Хотя бы в таком, в каком требуется для крестьянского хозяйства. Хотя бы и в таком, но вы и этого не делаете.

Каменев: Это означает решительную политику по снижению хлебных цен… Если бы у тов. Рыкова была такая установка, то политика решительного снижения хлебных цен даст дешёвый хлеб и дешёвое сырьё для промышленности… Снижение хлебных цен нужно поставить перед партией как предпосылку к осуществлению на практике индустриализации…

Сюда относится и вопрос сельскохозяйственного налога. Мы не даром спорили в Политбюро, нужно ли оставить налог в старом размере, или увеличить его до 300 миллионов».

Затем Каменев обратился к старой, изрядно запутанной Бухариным и его школой, то есть учениками и последователями, проблеме. Кто же такие середняки? Монолитен ли этот слой крестьянства? Не настала ли пора разделить его, ибо он давно и сам расслаивается. Одна часть сближается с бедняками, другая, зажиточная, сближается с кулаками, и не только в хозяйственном отношении, но и политически.

«Каменев: Я удивился, услышав о том, что в 85 % крестьянства включены все бедняки и середняки.

Рыков: Я так не говорил.

Каменев: Тогда выходит так, что в 15 % входят кулаки и зажиточная часть середняков.

Рыков: Я так и сказал.

Каменев: Ну как, тов. Сталин, зажиточная часть середняков — не ленинское выражение? Нельзя так говорить?

Сталин: Я вас удовлетворю полностью, не беспокойтесь.

Каменев: Одним словом, тов. Рыков разделил таким образом. Есть 85 % крестьян бедняцкого и середняцкого типа и 15 % зажиточных и кулаков… Если взять то, чему меня учили, — что к съезду (XIV. — Ю.Ж.) было 3 %, а за три месяца верхушка выросла до 15 %, то уже что-то!

Во всяком случае, если Рыков имел смелость сказать… что действительно большая часть запасов хлеба находится у верхушки крестьянства, даже не у 15 %, как он сказал, то мы не можем идти к индустриализации иначе, как нажав на эту СТОРОНУ, что сельскохозяйственный налог должен рассматриваться с этой точки зрения, что снижение хлебных цен должно приобрести политическую кампанию, в которой мы бы бедняцкие и середняцкие слои деревни, которые хлеб будут покупать, объединили против тех, кто хлеб сохраняет (выделено мной. — Ю.Ж.)»[101].

Иными словами, Каменев так и не предложил радикально сменить курс партии по отношению к деревне. Как и Сталин, призвал членов ЦК продолжать ориентироваться на бедняков и настоящих, а не зажиточных середняков. Получить средства на индустриализацию двумя мерами: снижением цен на хлеб и повышением налогообложения кулацкой верхушки крестьянства. Не более того, что намечал проект резолюции, подготовленный Рыковым. Только подчёркивал главное: такие изменения необходимы для финансирования индустриализации, и ни для чего иного.

…Итак, три основных выступления — Рыкова, Троцкого и Каменева — прозвучали. Были изложены альтернативные пути дальнейшего развития народного хозяйства страны. Теперь решающее слово должны были сказать члены ЦК. В дискуссии определить мнение большинства и закрепить его голосованием.

3

То, что началось на второй день работы пленума, 7 апреля, сразу же после выступления Каменева, нисколько не походило на обычную дискуссию. На спокойное, деловое, аргументированное обсуждение достоинств и недостатков двух вариантов пути развития народного хозяйства страны. Выбор наилучшего, более всего отвечающего насущным нуждам Советского Союза. И принятие окончательного решения — следует ли начинать индустриализацию, или отказаться от неё. Разумеется, временно.

Практически все члены и кандидаты в члены ЦК, а также члены ЦКК, участвовавшие в заседаниях, продемонстрировали иное. Выходили на трибуну ради одного — отвергнуть все предложения авторов поправок, не вдаваясь в суть их. Избранные XIV съездом, на котором осудили и заклеймили Троцкого, Зиновьева и Каменева, они уже не могли относиться к ним иначе, нежели как к оппозиционерам. Правда, почему-то свой неправедный гнев изливали главным образом на Каменева. Именно его делали основной мишенью для своих ядовитых филиппик.

«Р.И.Эйхе, председатель Сибирского крайисполкома: Была бы совершена грубая ошибка, если бы мы думали только о нашей экономике и забывали другие стороны нашей жизни… Крестьянин был бы не меньше недоволен, если бы мы давали ему много продуктов промышленности, но совершенно не давали бы школ, совершенно не давали бы больниц. В таком случае мы также имели бы осложнения и то крестьянское недовольство, которое так пугает товарищей Каменева и Троцкого»[102].

«Рудзутак: Сокращение затрат на промышленность произошло не потому, что мы считали, что слишком развернули промышленность, а потому, что её бюджет был составлен не по карману. Потому что уже в начале года (хозяйственного. — Ю.Ж.) мы стояли почти перед банкротством… И после этого говорят, что Рыков сворачивает промышленность.

Да, сворачивает. Это очень печально, но сворачивает потому, что развернули раньше её слишком широко. Потому, что несворачивание нам обойдётся слишком дорого… То, что предлагает Каменев, чрезвычайно увеличит диспропорцию между сельским хозяйством и промышленностью. Можем ли мы позволить такое разворачивание промышленности? Нет, не можем»[103].

«Я.А.Яковлев, редактор газет „Беднота“, „Крестьянская газета": Восстановительный период закончился, причём закончится на уровне более низком, чем довоенный уровень… Вопрос стоит практический: можем ли мы в этом году увеличить вложения в промышленность или нет? Я этого не увидел из предложений тов. Каменева… Тов. Каменев, по существу говоря, продолжает то основное утверждение, которое он делал на XIV съезде, говоря, что подвёл мужик, кулак. Но если говорить о том, кто подвёл неверный план, то нужно сказать, что не мужик, кулак подвёл, а неверный план подвёл сам себя»[104].

«Орджоникидзе: Тов. Каменев, я в сердцах не читаю, но если бы у вас не было политических целей, то вы текст резолюции не предложили бы. Иначе я бы сказал, что совершенно потерял рассудок тов. Каменев, потому что в жизнь проводить это нельзя. Вы обещаете больше, чем можете дать. Рассчитываете на то, что это завтра не будет проводиться»[105].

«Дзержинский: В тех речах, с которыми здесь выступали тт. Каменев и Троцкий, совершенно ясно и определённо нащупывалась почва для создания новой платформы, которая приближалась бы к замене не так давно выдвинутого лозунга «лицом к деревне» лозунгом «кулаком к деревне»…

Тов. Каменев здесь патетически восклицал относительно того, что должен быть сделан решительный поворот в сторону индустриализации. Какой же это поворот?.. Одно предложение он вносит — бери средства от мужика…

Мне кажется, что здесь у тов. Троцкого и Каменева идёт вопрос не об индустриализации страны, не о том, откуда найти средства для усиления основного капитала нашей промышленности, а о том, каким образом сколотить основной капитал для политических целей, для политических комбинаций»[106].

«Калинин: Кто же мог подумать год тому назад, что товарищи Троцкий, Зиновьев и Каменев будут стоять на одной платформе?»[107]

«Н.К. Антипов, секретарь Уральского обкома: Это попытка оппозиции не давать успокоиться партии, не давать прийти к мысли, что после дискуссии на съезде всё улеглось и имеется монолитная работа. Это попытка показать всей партии, что есть особое мнение, особая точка зрения»[108].

«А.Н. Догадов, секретарь ВЦСПС: Я бы предложил, чтобы Алексей Иванович в специальном пункте или специальном тезисе отметил бы… В стране, где имеется сто тысяч беспризорных, стране, где учителя и врачи не получают по три месяца жалование, вопрос об экономии и бережливости должен быть выдвинут на первый план… На Украине вопрос стоит не о повышении реальной заработной платы, а чтобы выплачивать эту заработную плату вовремя, потому что там уже начинаются задержки на две-три недели… Говорить о сохранении реальной заработной платы целиком и полностью — это значит каждый месяц прибавлять, увеличивать заработную плату»[109].

«С.И.Гусев, секретарь ЦКК: У т. Преображенского и послушно следующего за ним т. Троцкого — возврат к военному коммунизму имеется. Всё время, когда, здесь говорил т. Троцкий и даже т. Каменев, всё время у меня было впечатление, что дух Шляпникова (лидер в 1920—22 годах «рабочей оппозиции». — Ю.Ж.) невидимо присутствует на пленуме ЦК и носится над этими двумя ораторами. Что предлагает т. Троцкий? Он предлагает лозунг „стричь крестьянина”. Это не наш лозунг»[110].

«Молотов: По существу, во всей теперешней резолюции т. Троцкого, если выкинуть из неё попытки оправдания прошлых ошибок её автора в вопросах хозяйственного строительства, в ней нет серьёзного экономического содержания, в ней нет нужных директив для работы партии в хозяйственной области…

Одним из самых характерных моментов настоящего положения является то, что Троцкий и Каменев выступают единым фронтом против резолюции Рыкова, одобренной Политбюро…

Тов. Каменев! Если вы согласны с тем, что мы можем построить социализм в нашей стране, присоединяйтесь в этом вопросе к т. Рыкову, а заодно и к резолюции XIV съезда…

Если сравнить соответствующие места в поправках Троцкого с поправками Каменева, то у т. Троцкого, так же как и у т. Каменева, нет ответа на вопрос о том, можем ли мы строить и построить социализм в нашей стране, построить на основе развития имеющихся у нас материальных и других ресурсов»[111].

«Л.М.Каганович, генеральный секретарь ЦК компартии Украины: Хозяйственные затруднения, которые вызвали сокращение промышленных планов, поставили перед партией основной вопрос о накоплении, и вопрос о том, откуда эти накопления взять. Вот главное. К сожалению, положение дел у нас на пленуме в связи с выступлением тт. Каменева и Троцкого приняло характер не конкретного практического обсуждения, а приняло характер общих рассуждений.

Основное, что мы должны сейчас выдвинуть перед партией, на чём должны мобилизовать партию и рабочий класс, это лозунг: „Экономия и бережливость". Это и есть один из стержней резолюции т. Рыкова…

Партия должна сказать, что в нашей линии нет каких-либо поворотов. Индустриализация и курс на социалистическую промышленность велись партией всё время…

Мы должны сейчас прямо сказать, что линия на то, что можно с мужика взять всё, — это обман партии и самообман»[112].

«Д.Е.Сулимов, председатель Уральского облисполкома: Даже если принять точку зрения Троцкого и Каменева в перекройке бюджета — брать больше от крестьянской товарной продукции, — всё-таки на протяжении ближайших двух-трёх лет мы не смогли бы это сделать…

Мы не на последнем месте по культурности область Союза, но тем не менее у нас в целом ряде округов один врач приходится на 26 тысяч душ населения… Думать при таких условиях, чтобы мы могли за счёт этих основных статей дать в другие отрасли, совершенно не-возможно»[113].

«В.Я.Чубарь, председатель СНК УССР: Я считаю, что основная линия хозяйственной политики, установленная XIV съездом, является вполне правильной и не требует того, чтобы на этом пленуме мы её оспаривали и пытались как-нибудь поправить. Поэтому те предложения, которые изложены в поправках тт. Троцкого и Каменева, мне кажутся излишними»[114].

Столь же решительно отвергли все предложения Троцкого и Каменева ещё семеро выступивших на пленуме. Секретари: Нижегородского губкома — А.А.Жданов, Северо-Кавказского крайкома — А.И.Микоян, ЦК компартии Армении — С.С.Лукашин, Северо-Западного бюро ЦК — Н.П.Комаров, Московского комитета — Н.А.Угланов; председатели: Северо-Западного промышленного бюро (регионального органа ВСНХ) — С. С. Лобов, Госплана — Г. М. Кржижановский.

Однако нашлись и такие, кто сумел выступить, чётко и однозначно не сказав, они за резолюцию Рыкова или против, предложив некий третий путь.

«Сокольников: Среди всех нас нет сторонников, которые хотели бы развивать промышленность за те пределы, в которых это развитие возможно… Мы должны… определить те реальные пределы, которые ставятся для развития нашей промышленности. Развитие нашей промышленности упирается в первую очередь в общие ресурсы нашего внутреннего рынка и упирается в ресурсы внешнего рынка, который мы привлекаем в порядке организации экспорта.

Стоит ли перед нами задача быстрейшего развёртывания промышленности, достижения в возможно кратчайший срок усовершенствования технического оборудования и так далее? Эта задача стоит перед нами во весь рост…

Я не разделяю ни в коей степени и считаю нужным здесь говорить это, что индустриализация нужна потому, что мы должны развивать свою промышленность до таких пределов, чтобы не зависеть от промышленности капиталистических стран. Это вообще неправильно…

Сейчас непосредственная задача, угол зрения, под которым мы должны развивать нашу промышленность, есть не задача экономического обособления СССР — неверно это, а прежде всего есть задача политического укрепления нашего Союза и в первую очередь отраслей промышленности, которые мы должны развивать прежде всего, которые действительно теснейшим образом связаны с нашей военной промышленностью»[115].

«Н.П. Брюханов, нарком финансов: Тов. Рыков в своём докладе говорил и констатировал весьма и весьма тяжёлое, чтобы не сказать больше, положение, к которому мы в настоящий момент пришли в области наших золотых запасов…

Мне кажется, что в проекте резолюции нет прямого ответ на вопрос о том, каковы наши задачи в области золотого запаса. Напротив, мне думается, имеется не отвечающее действительности подтверждение прежнего постановления об экспортном плане»[116].

Продолжили же открытую борьбу за курс на индустриализацию только двое.

«Г.Л. Пятаков, заместитель председателя ВСНХ: Центральным вопросом, стоящим сейчас перед партией и пленумом Центрального комитета, является вопрос о соответствии и несоответствии между различными частями нашего народного хозяйства…

Как выглядит это несоответствие в резолюции т. Рыкова и во многих речах, которые здесь произносились? Несоответствие как-то пытались отодвинуть в область истории, отмахнуться от него… При этом Алексей Иванович абсолютно неправильно изобразил это несоответствие так, что оно заключается в том, что сельское хозяйство по объёму больше промышленности, а потому, так как наша страна аграрная, то нечего доказывать, что есть несоответствие. Оно-де вытекает из самой природы нашей страны как аграрной…

Надо сравнивать не общий объём сельского хозяйства и объём промышленности, а ту часть продукции, которую даёт промышленность и которая потребляется в сельском хозяйстве, и ту часть продукции, которую производит крестьянин в сельском хозяйстве и которая идёт на промышленность, на личное потребление рабочего класса и затем на потребление самой промышленности, то есть сельскохозяйственное сырьё… Вот тут-то мы и имеем несоответствие…

Примерно можно сказать, что в этом, 25–26 году крестьянство получает в виде денег за свою продукцию на 300 миллионов рублей больше, чем оно может купить продукции промышленности… Тут возможна ошибка — может быть, на 200 миллионов, может быть, на 400–450 миллионов. Это просто наглядное выражение диспропорции…

Совершенно прав тов. Троцкий, когда формулирует в своих поправках в качестве волевой задачи, которую партия должна ставить перед нами, хозяйственниками, и перед всем советским государственным аппаратом, перед бюджетным и кредитным аппаратом, перед всем рабочим классом и крестьянством такую задачу: примерно в течение пяти лет ликвидировать эту сверхсметную диспропорцию.

Конечно, можно поставить в качестве задачи другой срок, но какой-то промежуток времени, в который это сверхсметное их соотношение ликвидировать, должен быть определён в качестве задачи…

Отделываться правильной резолюцией XIV партсъезда, вынесенной по отчёту Центрального комитета, а не по вопросам хозяйственного строительства и потому не обязанной давать конкретную расшифровку индустриализации, нельзя. Мы требуем, чтобы пленум это понятие — индустриализация — расшифровал. Это особенно необходимо сделать потому, что были тревожные признаки практической ликвидации этой хорошей резолюции. Ведь всего через каких-нибудь четыре-пять дней после XIV съезда Совнарком вынес постановление прекратить всякое промышленное строительство. Так практическую политику осуществления индустриализации не проводят»[117].

«Зиновьев: В вопросе об индустриализации наши разногласия с тов.

Троцким сняты в значительной мере… Я думаю, неправ был тов. Троцкий в 1923 году, потому что до денежной реформы, до завершения денежной реформы нельзя было ставить в такой форме вопрос об индустриализации…

С недавних пор у нас завели такой порядок, что как только заговорим о дифференциации в крестьянстве, о росте кулака, о том, что против него нужно бороться, то сейчас же кричат: ты хочешь «борьбы с крестьянством», ты «подрываешь идею смычки» и прочее… Она (смычка. — Ю.Ж.) имела в первую половину 1917 года одно выражение, а во второй его половине — другое. И ещё другое — в 1918-21 годах. С введением НЭПа в 21 году она имела одно выражение, в 22–23 годах — другое, а в 1926 году тоже другое.

Тов. Сталин говорил в Политбюро, что раз у нас крестьянских восстаний теперь нет, то это почему? Потому-де, что ведём правильную крестьянскую политику, потому что кулак не имеет армии, потому что за ним не идёт середняк. Это верно неверно. Конечно, мы освобождены от крестьянских восстаний потому, что ведём правильную крестьянскую политику. Но, я думаю, что ограничиться этим нельзя.

Нельзя теперь, в 1926 году, говорить, что у нас критерий правильной или неправильной нашей политики в деревне, критерий отношения к ней крестьянства, что этим критерием является наличие или отсутствие восстаний. Нет! Это теперь не так.

Нужно понять, что мы вошли в обыденщину экономики НЭПа, вошли в новую стадию НЭПа. И нужно понять, что то, что мы имели в этом (хозяйственном. — Ю.Ж.) году, было, конечно, не восстание, но некоторая попытка экономической борьбы тех определённых прослоек кулачества и отчасти частников против нас, которая сумела найти себе выражение без прямых вооружённых выступлений.

Голос: В чём это выражалось?

Зиновьев: Во всех тех трудностях, которые мы имели, во всей истории с заготовкой хлеба, с хлебными ценами. Вот почему нужно понять, что нынешнее обеспечение смычки с крестьянством лежит на других путях. Нужно индустриализировать саму смычку. Нужно понять, что именно для удержания смычки рабочего класса с основной многомиллионной массой крестьянства надо теперь во что бы то ни стало двинуть индустриализацию, дать крестьянству индустриальные товары по удовлетворительным ценам, дать ему сельскохозяйственные машины, дать ему кровельное железо, гвозди и прочее. И в то же время только курс на индустриализацию обеспечивает нам усиление удельного веса пролетариата, единственной до конца надёжной силы против растущего кулака. И в то же время только индустриализация обеспечивает нашу независимость…

Товарищ Рыков сказал в своём докладе, что он считает крестьянскую верхушку в 15 %.

Рыков: Для 15 % крестьянства повышен налог по сравнению с прошлым годом.

Зиновьев: А почему повышен? Потому, что это — деревенская верхушка. В этих 15 % имеются и кулаки, и верхушка середняков. По-моему, то, что он определил в 15 %, это — группа выросшей и вырастающей деревенской буржуазии. Если это теперь признано и вами, то, спрашивается, почему же воевали несколько месяцев после того, что мы говорили? Почему воевал Сталин, который говорил: есть середняк, бедняк, кулак, и ничего иного не дано. А мы говорим, что есть и середняцкая верхушка, которая постепенно перерастает в кулаков…

Вы теперь сами говорите, что верхушка — 15 %. Раньше у вас гуляла другая цифра — 97 % середняков и бедняков и 3 процента кулаков… Вот была ваша официальная теория… Поддерживаете вы эту теорию — 97 % и 3 %? Нет! Не поддерживаете и не можете поддерживать. И вот почему: не так легко говорить теперь, что мы забыли середняка. Ещё немного времени пройдёт, и будет ещё труднее, и даже невозможно бросаться словами, будто указать на кулака — значит, вести к разрыву союза с крестьянством… Мы вошли во вторую стадию новой экономической политики, когда мы подходим к довоенному уровню хозяйства. Теперь мы должны смотреть прежде всего на внутренний классовый разрез деревни, на дифференциацию её…

Трактор в значительной мере идёт в руки кулака… В «Правде» названа цифра — 30 % и более…

Разве не факт, что у нас на Украине есть уже аренда в 100–150 десятин? 100–150 десятин земли на Украине — мы знаем, что это такое…

Инструкция… расширяет избирательные права в пользу верхушки деревни…

Мы постановили с вами десятимиллионный фонд образовать в пользу бедноты, а при разборе на Политбюро говорилось, что мы этим можем оказать медвежью услугу бедноте, что она и так мало кредитуется от кооперации, а теперь, со ссылкой на то, что у них есть особый фонд, им совсем не дадут ни копейки…

Если возьмёте всё это вместе: вопрос о тракторах, избирательную инструкцию, вопрос об организации бедноты, вопрос о крестьянской кооперации, вопрос об аренде земли, — тогда вы, товарищи, поймёте, что нам надо искать не тех, кто будто бы забывает о середняке. Нам нужно говорить о том, чтобы выполнить свои элементарные обязанности в крестьянском вопросе и не забывать о росте кулака»[118].

4

Выступление Зиновьева завершило третий день работы пленума. И потому членам ЦК следовало бы потратить часть ночи не на сон, а на осмысление сказанного руководителем Коминтерна. Профессионально — сказался долгий опыт ораторства — сосредоточившегося на самом важном вопросе шедшей дискуссии: либо партия продолжит поощрять и защищать классово чуждую пролетариату верхушку деревни, ставшую новым эксплуататором, либо начнёт выполнять резолюцию XIV съезда и приступит к индустриализации.

Дилемма только казалась простой. Выбор любого варианта решения непременно оказывался чреватым серьёзными оргвыводами.

Если поддержать проект резолюции Рыкова, то следовало ещё и осудить левых — Троцкого и Каменева, Пятакова и Зиновьева как открыто выступивших против линии партии. Попытавшихся сколотить «платформу», то есть идеологическое обоснование для вполне возможной очередной оппозиции. Но если же признать правоту тех, кто требовал коренной переработки проекта, то тогда пришлось бы оценить взгляды правых — Бухарина и Рыкова — как ревизующие фундаментальные положения марксизма, противостоящие работам Ленина. Таким образом, любое решение о том, какой именно экономический курс должны избрать партия и страна, превращалось в политическое, чреватое, скорее всего, серьёзным расколом.

Утро 9 апреля, когда пленум возобновил свою работу, принесло облегчение. Поднявшийся на трибуну последний участник дискуссии — Сталин избавил членов ЦК от необходимости мучительного, тяжёлого выбора. Генсек сразу же заявил о себе как стороннике правых, приняв тем самым решение за большинство — всегда конформистское, оппортунистическое, готовое бездумно идти за любым, кто возьмёт на себя смелость возглавить их и повести за собой.

Речь свою Сталин привычно начал с исторического экскурса — с рассказа о том, как за шесть дней перед тем готовилась та самая резолюция, что и была предложена пленуму от имени ПБ.

«Вот какое решение, — сообщил генсек, — было принято в субботу в Политбюро: а) принять в основе тезисы т. Рыкова о хозяйственном положении и хозяйственной политике, б) для окончательного редактирования тезисов создать комиссию в составе тт. Рыкова, Молотова, Сталина, Троцкого и Каменева. Срок работы комиссии — к понедельнику, 5 апреля сего года, вечером. В случае единогласия в комиссии считать тезисы утверждёнными от имени Политбюро (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Тем самым Сталин сказал — но только для тех, кто умел слышать, — что тезисы Рыкова так и не были формально утверждены ПБ. И пояснил: «Мы получили от Троцкого и Каменева поправки, из которых поправки Троцкого были в полтора раза больше резолюции, а поправки Каменева по объёму равнялись резолюции». Другими словами, признал, что единогласия в комиссии не было и, следовательно, считать проект предложением, принятым ПБ, лучше не стоит.

Несмотря на столь важное, хотя и косвенное признание, Сталин всё же отважился рьяно защищать резолюцию Рыкова, однако весьма своеобразно. «Тут товарищ Троцкий, — продолжал генсек, — говорил, что я в своей речи в комиссии сказал, что девять десятых поправок Троцкого считаю правильными. Это верно. Я готов подтвердить это здесь». Но почему-то не стал уточнять — что же конкретно из предложений Троцкого вполне приемлемо. Ушёл от их содержания, перейдя к иному. «Почему мы их не приняли? — задался Сталин вопросом. — Потому что всё, что есть правильного в поправках Троцкого, было уже учтено в тезисах товарища Рыкова».

Могли ли участники пленума понять что-либо из таких объяснений? Вряд ли. Скорее всего, они должны были посчитать: и Рыков, и Троцкий, и Сталин заодно, а проект резолюции полностью отвечает их взглядам.

Перейдя же к поправкам Каменева, генсек заговорил иначе — подчёркнуто грубо. Недопустимо грубо: «Установка резолюции товарища Каменева такова, что она в нос бьёт, режет слух и не совмещается с духом резолюции товарища Рыкова как по своему пессимизму, так и по тому удару по крестьянству, который рекомендуется в резолюции товарища Каменева. Понятно, что мы не могли принять ни пессимизм, ни удар по крестьянству. И мы эти поправки, то есть резолюцию товарища Каменева, также вынуждены были отвергнуть».

Лишь после такой своеобразной психологической обработки аудитории Сталин перешёл к конкретным замечаниям. И вновь начал с Троцкого, предъявив ему четыре претензии.

1. «Насчёт урожая, который при тех условиях, о которых товарищ Троцкий говорил: может будто бы дезорганизовать нашу экономику.

Я лично не могу согласиться с этим положением. Мы до сих пор строили всё дело так, что индустриализация должна базироваться на постепенном подъёме благосостояния деревни. Постепенный подъём благосостояния деревни выражается, между прочим, в хорошем урожае.

А у товарища Троцкого выходит, что хороший урожай опасен, что хороший урожай может дезорганизовать экономику».

Здесь Сталин сознательно исказил высказанные Троцким замечания, в которых всего лишь напоминалось о происшедшем минувшей осенью. О высоком, весьма высоком урожае и о том, что зажиточные крестьяне, включая кулаков, обладатели 60 процентов товарного хлеба, просто отказались его продавать государству. И сорвали тем выполнение всех планов — и экспортных, и импортных. Сделали то, в чём всё время не хотели признаваться правые, ощущая за то свою прямую вику.

2. «С чем нельзя согласиться — это… установка в деле выработки планов, которую даёт Троцкий в своих поправках. Можно ли отставать от хода развития промышленности при постройке планов (индустриализации. — Ю.Ж.)? Нет, нельзя. Можно ли забегать вперёд, не считаясь со средствами? Нет, нельзя. Нужно идти в уровень, не отрываясь от индустрии и не отрывая индустрию от сельского хозяйства.

Товарищ Троцкий не говорит прямо, что нужно забегать вперёд, но он даёт такую установку, что у него замечается опаснейшее забегание вперёд. Получается отрыв от почвы, отрыв развития индустрии от сельского хозяйства».

Отвергая данное предложение Троцкого, Сталин ничего нового не говорил. Просто повторил старые аргументы Рыкова, призывавшего не торопиться с проведением индустриализации, не обгонять по темпам развития промышленности темпы роста сельского хозяйства.

3. «Товарищ Троцкий требует пересмотра вопроса о водке (восстановления сухого закона. — Ю.Ж.). Но это легче сказать, чем сделать. Водка нам даёт резерв миллионов триста рублей, абсолютно для нас необходимых. Нам сейчас дорог каждый десяток миллионов резерва. Наше положение не таково, чтобы мы могли пренебрегать такими резервами».

Вот тут Сталин был абсолютно прав. Восстановление монополии государства на производство 40-градусной водки в 1925 году действительно оказалось весьма своевременным. Такая мера не только укрепила червонец, пусть и временно, но и восстановила наполнение бюджета. Что же касается старого утверждения Троцкого, что тем самым начинается спаивание населения, то это было заблуждением. И без продажи водки люди десять лет — с августа 1914 года — гнали и потребляли самогон в огромном количестве, с чем бороться оказалось невозможным.

4. «Отрицательное отношение к доходам от внешней торговли… Добьёмся ли мы активного баланса в 100 миллионов, мы, конечно, не знаем. Это зависит от наших экспортно-импортных операций. Но то, что мы уже переходим от пассивного баланса к активному сальдо, — это факт, чего никто не может отрицать».

И здесь Сталин встал на защиту правых, не один год рассматривавших доходы от внешней торговли основным, если не единственным источником финансирования восстановления промышленности, индустриализации. Такие расчёты не предусматривали только одного — мирового экономического кризиса, который мог вообще прекратить советский экспорт (как это и произошло в 1929 году).

Вот эти четыре поправки, предложенные Троцким, Сталин отвёл. А что же предложил взамен? И отринул ли саму идею индустриализации? Оказалось, нет. Правда, для начала ему пришлось порассуждать о «кулацкой забастовке» осенью 1925 года, прямо не называя её.

«Какова должна быть наша резолюция, — обратился Сталин к участникам пленума, — на какие вопросы она должна ответить прежде всего? Она должна ответить на те затруднения, которые наметились у нас ещё до XIV съезда (Сталин, как и все, постоянно использует этот эвфемизм, чтобы не говорить прямо: кризис, порождённый кулацкой забастовкой в ходе хлебозаготовительной кампании осенью 1925 года. — Ю.Ж.). Вы помните, конечно, что на съезде стоял у нас хозяйственный вопрос. Вы помните, что мы сняли его с повестки дня, поручив Центральному комитету разработать вопрос и наметить директиву…

Выполнил ли ЦК это задание? Да, выполнил, ибо предлагаемая резолюция есть резолюция о путях выхода из затруднений. Стало быть, центром резолюции является не план на будущий год, а намеченные пути выхода из хозяйственных затруднений (выделено мной. — ЮЛ.)». Таким образом Сталин весьма ловко изменил сущность вопроса, обсуждавшегося на пленуме. Сузил до предела время решения задачи. А вслед за тем сменил и собственную позицию. «Достоинство резолюции, — пояснил он, — именно в том и состоит, что она исходит из характеристики двух периодов НЭПа… Она ясно видит разницу между первым периодом НЭПа, когда мы напирали на поднятие сельского хозяйства, и между вторым периодом НЭПа, когда перед нами встала задача сделать исходным пунктом развитие народного хозяйства, развитие индустрии (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Неожиданно вернувшись в стан защитников подъёма промышленности, Сталин начал объяснять причину своих расхождений с Зиновьевым и Каменевым, горячими сторонниками индустриализации. И лишний раз доказал, что далеко не случайно его и его сторонников не первый год именуют центристами.

Зиновьев, объяснял Сталин, «не понял вопроса об индустриализации. Он смешивает практическую задачу индустриализации с задачей поддержания промышленности вообще и при всяких условиях… Курс на индустриализацию вовсе не исчерпывается задачей развития всякой промышленности. Курс на индустриализацию означает, прежде всего, развитие у нас производства средств производства. Развитие тяжёлой индустрии, развитие собственного машиностроения… Нам нужна не частичная, а полная индустриализация страны. Нам нужно развивать такие отрасли индустрии, которые обеспечивают самостоятельность экономического развития нашей страны».

Затем генсек перешёл к критике варианта резолюции, подготовленной Каменевым, но уже в связи с поисками источников финансирования индустриализации.

«Речь идёт о том, — продолжил Сталин в том же назидательном тоне, — располагает ли наша страна той суммой внутренних сил и теми внутренними источниками накопления, которые дают нам возможность при отсутствии займов извне и до победы революции на Западе обеспечить такой предельный темп развития индустрии, который необходим для того, чтобы строить и построить социализм».

В конце этой длинной фразы Сталин как бы мимоходом упомянул то, что сам же называл возможностью построения социализма в одной стране, то есть до победы пролетарской революции в Европе, и что вызывало особенную неприязнь его оппонентов, не считавших такое возможным вообще.

Вступив в спор с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, генсек не сказал ничего нового по сравнению с тем, что уже не раз говорил и сам, и его оппоненты. Как и левые, твёрдо отстаивал курс на индустриализацию Советского Союза. Как и правые, пока не видел достаточного для того источника финансирования, решительно отвергая предложение изъять необходимые средства в деревне, у тех самых 15 % крестьянских хозяйств, которые и давали 60 % товарного хлеба, — у кулаков и зажиточной верхушки середняков. Правда, чуть позже в той же речи заметил:

«С мужика берём и будем брать», хотя поспешил оговориться: «Надо знать и меру». Вполне возможно, Сталин всё ещё надеялся на то, что деревенские богатеи вспомнят: именно советская власть дала им землю. И официальный надел, площадь которого зависела от числа едоков в семье, и возможность получить в аренду до 100–150 десятин.

Именно такая позиция и позволяла генсеку защищать более чем расплывчатую резолюцию XIV съезда. Защищать от Троцкого, Каменева, Зиновьева. Точнее, по его же словам «перейти от обороны к наступлению». Со свойственным ему стремлением к ясности, чёткости он свёл свои разногласия с противниками к пяти пунктам.

«Первый и важнейший пункт… — отметил Сталин, — состоит в возможности победы социалистического строительства в нашей стране… Приходится признать, что товарищи Троцкий и Каменев толкуют резолюцию съезда таким образом, что от неё не остаётся камня на камне, ибо если в самом деле мы не в состоянии своими внутренними силами, в порядке внутреннего накопления обеспечить тот предельный минимальный темп развития индустриализации, какой необходим для победы социалистического строительства, то о каком тут социалистическом строительстве может быть речь».

Иными словами, формулируя первое, то есть самое важное возражение, Сталин использовал доводы оппонентов. При этом поставил знак равенства между индустриализацией, которую, несомненно, следует начинать, и социалистическим строительством, да ещё и за счёт внутренних накоплений, как предлагал Преображенский, повторяли за тем Троцкий и Каменев.

«Второй пункт… — продолжил Сталин, — вопрос о курсе на индустриализацию. Допустим, товарищ Троцкий этот пункт резолюции полностью признаёт. Я допускаю, что товарищи Каменев и Зиновьев тоже признают… Но если один из них, по сути дела, представляет индустриализацию как вещь в себе, а двое остальных не видят разницы между двумя периодами НЭПа, смешивая развитие промышленности вообще с курсом на индустриализацию, то не ясно ли из этого, что в решении съезда об индустриализации высказывают они какое-то особое содержание, не согласное с этим решением».

И снова Сталин проявил блестящее владение софистикой. Построением, только кажущимся правильным, ему удалось вроде бы показать, что не Троцкий, Каменев и Зиновьев, а именно он, Сталин, защищает курс на индустриализацию.

«Третий пункт… — настойчиво укреплял генсек свою позицию, — касается вопроса об установлении соответствия между ёмкостью рынка и финансовыми возможностями государства, с одной стороны, и между темпом развития индустрии — с другой… Взять, например, товарища Троцкого. Если он и считается в данном случае с ёмкостью нашего рынка, то он явно не хочет считаться с ресурсами нашего государства при определении темпа развития индустриализации. Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого громадного предприятия?»

Теперь все те, кто воевал против предложений Рыкова под флагом выполнения резолюции XIV съезда, для участников пленума оказывались беспочвенными мечтателями, утопистами, забывшими о суровой действительности.

Четвёртый пункт, развивал Сталин наступление на противников, «касается резервов. Съезд решил, что нам нужны резервы как по внешней торговле, так и по государственному бюджету. Нельзя управлять громадным механизмом нашего хозяйства, не считаясь со всякого рода случайностями. Не считаясь с тем, что у нас могут быть ошибки и что эти ошибки придётся поправлять резервами… Однако товарищ Троцкий в своих речах проявил более чем нигилистическое отношение к резервам. Можно ли сказать, что такое отношение к резервам совместимо с решение съезда? Ясно, нельзя».

Углубившись в эту проблему, Сталин повёл беспроигрышную для себя игру. За то достаточно убедительно говорила сама критика. Признание не только уже совершённых ошибок — разумеется, минувшей осенью, в ходе хлебозаготовительной кампании. Чистосердечное предупреждение о возможности их повторения в силу более чем очевидного факта — слишком сложно народное хозяйство для управления. Да и вообще сколько ещё неожиданностей подстерегают страну на каждом шагу…

Затем Сталин обратился к пресловутому вопросу о середняках. Подчёркнуто ушёл от проблемы их расслоения, от того, какая же их часть, став зажиточной, начала сливаться с кулачеством. Использовал для того весьма нечёткое понятие «основная масса середняцкого хозяйства», что позволило ему намекнуть на то, что середняки мало чем отличаются от бедняков.

«Съезд, — снова стал генсек поучать аудиторию, — исходил из того, что индустриализацию надо строить на основе постепенного подъёма благосостояния деревни». Тем прозрачно намекнул: прежде чем брать у крестьян их прибыль, сначала следует дать им возможность заработать то, что и явится «первоначальным социалистическим накоплением».

Пояснил: «Каменев и Зиновьев молчаливо солидаризируются с известным тезисом товарища Преображенского о крестьянском хозяйстве как колонии для промышленности… По сути дела, товарищи Каменев и Зиновьев, скатываясь к позиции Преображенского, представляют серьёзную опасность для всего дела союза рабочего класса и крестьянства».

Говоря так, Сталин заставлял участников пленума вспомнить о том, что крестьянство составляет более 80 % населения страны.

Покончив с критикой письменных поправок Троцкого и Каменева и устных — их же и Зиновьева, генсек привёл собственные доводы в защиту проекта, представленного Рыковым. Такие, которые, по его мнению, и позволяли выйти из кризиса.

— Будет пересмотрен экспортно-импортный план и увеличена доля промышленности в импорте, которая в минувшем бюджетном году составляла около 65 %, а в наступившем увеличатся до 72 %; ассигнования по бюджету достигнут 155 миллионов рублей — по статье «промышленность», и 69 миллионов — «электрификация», да ещё около 80 миллионов — на рабочее жилищное строительство.

— Прекращена эмиссия, сняты кредиты по всем отраслям хозяйства, кроме промышленности, которые увеличатся по сравнению с октябрём 1925 года более чем на 100 миллионов рублей. («Понятно, — добавил Сталин, — что нам пришлось одновременно снять кредитование сельского хозяйства, против чего дрался товарищ Калинин, который потерпел поражение».)

— Фонд капитальных затрат установлен в размере 820 миллионов рублей.

— Установлена необходимость образования резерва в 100 миллионов рублей по внешней торговле, 100 миллионов — по госбюджету, поднят общий объём сельскохозяйственного налога до 300 миллионов.

— Снижаются и будут снижаться цены на хлеб.

— Начинают сокращаться все виды непроизводственных расходов, численность государственного аппарата[119].

Ничего этого не содержал проект резолюции, предложенный Рыковым. И потому всем становилось понятным: Сталин не столько защищает тезисы главы правительства, сколько предлагает собственный вариант резолюции, сохранявшей твёрдый курс на индустриализацию. Но только вариант, несколько скорректированный в соответствии с ситуацией, — всего лишь на весьма короткий период времени, о котором сказал в начале выступления, пока страна не выйдет из экономического кризиса, что важнее всего. Но даже и при этом курс на индустриализацию, судя по всему, не будет пересмотрен. Продолжится, хотя и нефорсированно.

Выступление Сталина завершило дискуссию. Генсеку явно удалось окончательно убедить в правоте своего толкования резолюции, предложенной Рыковым, практически всех участников пленума: и ратовавших за принятие курса на индустриализацию, и пытавшихся отстоять поддержку прежде всего сельского хозяйства. Потому и прозвучали гласом вопиющих в пустыне новые заявления авторов поправок, продолжавших сражаться до последней возможности.

«Я считаю, — настаивал Троцкий, — принципиальным и решающим для своего голосования поправки: 1) о динамике диспропорции; 2) о темпе не самодовлеющем, а международно обусловленном; 3) о ведущей роли промышленности по отношению к сельскому хозяйству; 4) о новых задачах планового начала; 5) после толкования товарищем Рыковым пункта о зарплате я также считаю эту поправку решающей»[120].

Менее категоричным было выступление Каменева. Он заявил: «Резолюция товарища Рыкова содержит некоторые положения бесспорные, но общий тон и общее настроение упускают из виду то, что для меня в данный момент является центральной хозяйственной задачей, — вопрос об индустриализации и о повышении социалистических элементов на основе развития промышленности против растущих элементов кулачества и нэпманов, что не подчёркнуто в резолюции товарища Рыкова как должно было бы быть подчёркнуто, особенно после резолюции XIV съезда»[121].

Члены ЦК остались равнодушными к таким заявлениям. Против безликой, ни к чему не обязывающей резолюции Рыкова проголосовали всего пять человек — Троцкий, Каменев, Зиновьев, Пятаков и Смилга[122]. С небольшими, ничего не значившими поправками резолюция первоначально ПБ, а теперь уже и ЦК предложила «всем партийным организациям на ближайшее время руководствоваться при решении текущих задач следующими указаниями:

а) в области эмиссионной и кредитной политики — необходимостью на протяжении ближайших месяцев достигнуть соответствия между массой обращающихся в стране денег и товарной массой…

б) …добиться решительного понижения цен…

в) …на оставшуюся часть хозяйственного года руководствоваться необходимостью обеспечения достигнутого уровня зарплаты…

г) в области капитальных затрат в промышленности… руководствоваться постановлением Политбюро от 25 февраля с.г.

д) в области экспортно-импортного плана на 1925/26 год в образовании резерва по внешней торговле руководствоваться постановлением Политбюро от 21 января 1926 года»[123].

Проще говоря, своей резолюцией ЦК предложил стране не чёткий экономический план, а всего лишь латание дыр.