Нота, вручённая Чемберленом 23 февраля временному поверенному в делах СССР А.Л.Розенгольцу, ничуть не насторожила, не обеспокоила Кремль. Во всяком случае, за последующие два с половиной месяца в ПБ ни его члены, ни нарком по иностранным делам Чичерин и его заместитель Литвинов ни разу не поставили на обсуждение вопросы советско-британских отношений. Лишь Зиновьев, уже отстранённый от власти, да ещё заклеймённый как оппозиционер, всерьёз задумался над сложившимся положением.

Читая по заведённой в годы работы в Коминтерне привычке зарубежные газеты, он помнил: ещё летом минувшего года Чемберлен, выступая в парламенте, утверждал, что деньги, присылаемые от имени ВЦСПС как помощь бастующим шахтёрам, в действительности предназначены для подготовки революции в Великобритании, для пропаганды коммунистических идей. Сравнил происходившее в его стране с совершаемым большевиками в Китае. И убеждал: Советский Союз действует заодно с Коминтерном, ни в чём не отличаясь от него.

Нота от 23 февраля стала для Зиновьева ещё одним подтверждением того, что кабинет консерваторов С. Болдуина явно не намерен в дальнейшем продолжать какие-либо отношения с СССР. И практически сразу — либо в последние дни февраля, либо в первые марта — подготовил аналитическую записку со своими предложениями для ПБ, но по неизвестной причине так и не передал её по назначению. Тем не менее она заслуживает самого серьёзного внимания.

«Судя по некоторым признакам, — писал бывший глава Коминтерна, в октябре 1924 года обвинявшийся британским правительством в подрывной деятельности на территории Соединённого Королевства, основанием чего послужило фальшивое „Письмо Зиновьева“, — часть товарищей (скорее всего, члены ПБ. — Ю.Ж.) рассматривают ноту не более как сравнительно мелкий эпизод, ЗАКЛЮЧАЮЩИЙ целую полосу. Нота является-де костью, брошенной „твердолобым” консерваторам. Чемберлен-де никакого разрыва не хочет и не готовит. Чемберлен не двинул против нас „тяжёлую артиллерию” (факты о нашей помощи китайцам и т. п.), а ограничился „газетным фельетоном”.

Было бы в высшей степени опасно принимать такую концепцию… Скорее всего, нынешняя нота есть не заключение, а ВВЕДЕНИЕ к целой новой полосе. Его нота преследует три цели: 1) оказать известное влияние у нас в СССР, в особенности на известные слои крестьянства и служилой интеллигенции; 2) подготовить общественное мнение в самой Англии, создать вновь шум о некоем „вмешательстве” во внутренние дела Англии… 3) сделать дипломатическую „зарубку”, чтобы в будущем можно было сразу применить более сильнодействующее средство — разрыв дипломатических отношений».

Основываясь на таком прогнозе, Зиновьев предлагал: «Основная задача нашей дипломатии при таком положении должна заключаться в том, чтобы ПРЕДОТВРАТИТЬ обострение, не говоря уж о войне»[402].

Зиновьев оказался прав.

12 мая из Лондона пришло тревожное сообщение. Вечером того дня британская полиция ворвалась в здание, где располагались советское импортно-экспортное объединение «Аркос лимитед» (Всероссийское кооперативное акционерное общество) и торговая делегация СССР в Великобритании (торгпредство). Все помещения, включая шифровальную комнату, а также находившихся в них сотрудников, тщательно обыскали. Многочисленные документы, даже частные письма, изъяли. Вскоре британские газеты объяснили происшедшее: полиция, мол, разыскивала некий секретный документ, пропавший несколько месяцев назад.

Спустя двенадцать дней из Лондона начала поступать более неприятная информация. 24 мая, выступая в палате общин, британский премьер С. Болдуин пересказал содержание захваченных в помещениях советских организаций документов, якобы свидетельствовавших о бесспорном вмешательстве Москвы во внутренние дела Великобритании, и потребовал разрыва всех отношений с СССР — и дипломатических, и торговых. Депутаты поддержали его, и 25 мая правительство Болдуина приняло соответствующее решение.

Причины разрыва изложил О. Чемберлен в ноте, вручённой 27 мая временному поверенному А. П.Розенгольцу: «Как я уже предупреждал Вас в моей ноте от 23 февраля текущего года, существуют пределы терпению правительства его величества и английского общественного мнения, и эти пределы теперь достигнуты… Недавний обыск, произведённый полицией в помещениях „Аркос лимитед” и Российской торговой делегации окончательно доказал, что из дома № 49 по Мур-гейт (там и находились обе советские организации. — Ю.Ж.) направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи… Обыск обнаружил, что обе эти организации оказались причастными к антибританскому шпионажу и пропаганде…

Ввиду изложенных выше фактов… привилегии, предоставленные Хинчуку (глава торговой делегации СССР. — Ю.Ж.) и его помощникам… отменяются, и я должен просить об их отъезде из Англии. Правительство его величества… не будет возражать против продолжения законных коммерческих операций общества „Аркос лимитед” на тех же условиях, какие применяются к другим торговым организациям в Англии…

Наконец, правительство его величества решило, что оно не может больше поддерживать дипломатические отношения с правительством, допускающим и поощряющим такое положение вещей, которое было обнаружено… и я должен просить Вас о том, чтобы Вы сами и ваш персонал оставили территорию Англии в течение ближайших десяти дней»[403].

Столь высокую цену пришлось ПБ заплатить за активное участие в Англо-русском комитете, за попытку создать в Великобритании единый фронт. Да ещё потребовать 28 мая то, что следовало сделать сразу же после февральской ноты Чемберлена:

«Совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНОГПУ (иностранного отдела ОГПУ. — Ю.Ж.), Разведу-пра (Разведывательного управления Наркомата по военным и морским делам. — Ю.Ж.), Коминтерна, Профинтерна, МОПРА (Международной организации помощи борцам революции. — Ю.Ж.)… Привести в порядок финансовые операции Госбанка по обслуживанию революционного движения в других странах с точки зрения максимальной конспирации».

А 7 июля ПБ приняло ещё одно, схожее по смыслу, постановление, которое гласило: «Всякая связь Коминтерна с другими полпредствами безусловно в течение июля заканчивается и впредь не производится»[404].

1

Предсказывая воздействие ухудшения советско-британских отношений на настроения различных слоёв населения СССР, Зиновьев ошибся лишь в одном. Оно последовало не после ноты от 2 февраля, а тремя месяцами позже, после разрыва дипломатических отношений в Великобританией. О том бесстрастно свидетельствовал обзор политического состояния СССР по данным ОГПУ за июнь 1927 года.

В обзоре отмечались патриотические заявления на промышленных предприятиях: «Пусть буржуазия не думает, что если мы ругаемся между собой, то не пойдём воевать. Мы ведь знаем, что лучше, чем при советской власти, не будет»; «Пусть правительство СССР который раз заявляет иностранным хищникам свой протест на бумаге, а в дальнейшем, при повторении подобных случаев, необходимо пускать в ход оружие»; «Даёшь войну!».

Но вместе с тем обзор зафиксировал и иные настроения. Некоторые рабочие обещали в случае объявления войны «посчитаться» с администрацией предприятий, советскими и партийными работниками:

«Да, если мы пойдём воевать, то этих гадов, которые сейчас пьют нашу кровь, в живых не оставим»; «Надо будет рассчитаться с внутренними врагами, а потом уж идти на войну».

Ещё более резкие высказывания отмечались в деревне: «Если нам придётся идти воевать, то мы сначала перебьём всех кулаков, которые не хотят выбросить мечты из голов о собственности, а затем войдём воевать»; «Если что-нибудь случится, то всё, кулаки: живьём ложитесь в яму, всё равно вам тогда не жить».

Были высказывания и прямо противоположные: «Будет война, всех коммунистов и комсомольцев перевешаем на телеграфных столбах»;

«Нам, крестьянам, жилось лучше при царизме, так как советская власть хотя и отобрала землю у помещиков, но крестьянам её не дала, а передала совхозам»; «Скоро будет война, и советскую власть ликвидируют»;

«Подождите, беднота, вам осталось немного пользоваться нашими обрезками. Вот скоро война, тогда сами не захотите земли».

Звучали и иные настроения: «Если будет война, Украина добьётся самостоятельности»; «Скоро должна быть война, в результате которой образуется самостийная Украина. В настоящее время никакого равноправия нет. На Украине власть кацапов (русских. — Ю.Ж.) и жидов». Узбекские интеллигенты говорят об «освобождении узбекского народа и о предоставлении ему самостоятельности»[405].

В ПБ знали из сводок обзора не только о тревожных настроениях рабочих и крестьян. Знали о значительном росте забастовок. В мае их было 101 с 6591 участником, в июне — уже 122 с 13426 бастовавшими, недовольными снижением зарплаты и ростом цен, а текстильщики — ещё и рационализацией, вынудившей их перейти работать с двух на четыре и с восьми на 10–14 станков[406]. Но пока высший орган партии и правительство ничего не могли предпринять для улучшения жизни пролетариата, так как им приходилось расхлёбывать внешнеторговые проблемы, вызванные разрывом отношений с Великобританией.

По всем этим причинам (а возможно, ещё и из-за того, что Сталин со 2 июня находился в полуторамесячном отпуске, а Бухарину пришлось буквально на ходу корректировать курс ИККИ) ПБ вынуждено было несколько снизить накал газетной критики лидеров оппозиции. Те же усилили пропаганду своих взглядов. Но об индустриализации, о расслоении крестьянства практически не говорили. Перевели критику в чисто политическую плоскость. Обрушили всю мощь своего полемического таланта, своего ораторского опыта на «внутрипартийный режим».

Именно такой характер носили выступления в ходе демонстрации, устроенной оппозицией 9 июня уезжающему И.Т.Смилге на Ярославском вокзале. Во время прощания не просто со старым соратником Троцкого, но и подвергнувшимся гонениям властей бывшего заместителя председателя Госплана СССР, переведённого за свои взгляды на должность ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, теперь же переброшенного как можно дальше от Москвы — в Хабаровск, председателем правления Дальбанка.

Такими стали и показания Троцкого 14 и 24 июня президиуму ЦКК, расследовавшему «дело» по обвинению его в нарушении партийной дисциплины, выразившееся в речи при проводах Смилги и в выступлении на 8-м пленуме ИККИ. Показания, вроде бы импровизационные, но в действительности тщательно подготовленные, с подобранными загодя примерами, цитатами[407].

Троцкий полностью отказался от прежней тактики. Ни слова не сказал о промышленности. Только раз вспомнил о расслоении деревни, да и то лишь для того, чтобы накинуться на Калинина за поддержку «открытого курса на крепкого „середняка”, под которым проходит не кто иной, как кулак и кандидат в кулаки». Долго излагал детали своей биографии, доказывая верность учению Ленина. Подробно пересказал несколько эпизодов Великой французской революции только ради того, чтобы бросить судьям, что лидеры оппозиции спокойно готовы разделить судьбу Робеспьера, гильотинированного во имя окончательного торжества революции.

И всякий раз, о чём бы он ни вёл речь, поминал идейные ошибки членов президиума ЦКК — Н.М.Янсона, М.Ф.Шкирятова, члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна А.А. Сольца, членов ПБ Калинина, Молотова, Сталина, Томского.

В чём же конкретно оправдывался, а вернее, обвинял Троцкий партийное руководство?

«Нас обвиняют, — заявил он, — как известно, в пессимизме и маловерии. С чего началось обвинение в „пессимизме”? Это глупенькое, пошлое словечко было выпущено, кажись, Сталиным. А между тем для того, чтобы так плыть против течения, как мы плывём, нужно побольше веры в международную революцию, чем у многих из вас.

С чего началось это обвинение в маловерии? С пресловутой теории о построении социализма в одной стране. Мы не поверили в эту теорию Сталина. Мы не поверили в это откровение, которое имеет своей тенденцией исказить в корне Маркса и Ленина. Мы не поверили в это откровение и поэтому мы — пессимисты и маловеры».

Продолжал. «Мы, оппозиция — „маленькая кучка“ пессимистов и маловеров. Партия — едина, и в ней все — оптимисты и многоверы. Не слишком ли просто? Позвольте поставить вопрос таким образом: карьерист, то есть человек, который домогается личных успехов, пойдёт ли сейчас в оппозицию?.. Вы знаете, не пойдёт… Обыватели, чиновники, шкурники пойдут в оппозицию? Нет, не пойдут. А многосемейные, уставшие рабочие, разочарованные в революции, по инерции остающиеся в партии, пойдут они в оппозицию? Нет, не пойдут. Они скажут: режим, конечно, плохой, но пускай их делают что хотят, я соваться не буду.

А какие качества нужны для того, чтобы при нынешних условиях войти в оппозицию? Нужна очень крепкая вера в своё дело, то есть в дело пролетарской революции, настоящая революционная вера. А вы требуете веры только защитного цвета — голосовать по начальству, отождествлять социалистическое отечество с райкомом и равняться по секретарю. Если ты хозяйственник, если ты администратор — страхуйся через райком или через секретаря губкома…

Кто голосует всегда на сто процентов с вами, кто вчера по приказу крыл Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова, тот никогда не будет стойким солдатом в трудный час революции».

Затем Троцкий перешёл к следующему, не раз ставившемуся им вопросу. «Ленин говорил, — напомнил он, — что мы взяли многое худшее из царского аппарата. А что вы говорите сейчас? Вы создаёте фетиш рабочего государства и хотите освятить данное государство „божьей милостью”… И к этому бюрократическому фетишизму относится моё возражение, вернее, моё изложение ленинского анализа советского государства».

«Если вы впрямь считаете, — продолжал Тоцкий дискуссию, а не показания обвиняемого, — что против указанных мною явлений ничего поделать нельзя — значит, вы признаёте революцию погибшей. Потому что на нынешнем пути она должна погибнуть. Значит, вы и есть настоящие пессимисты, хотя и самодовольные. Между тем поправить положение, изменив политику, вполне возможно…

Нужно, чтобы пролетариат понял, что в известный исторический период, особенно при ложной политике руководства, советское государство может стать аппаратом, через который власть будет сдвинута с пролетарской базы и приблизится к буржуазии, которая затем окончательно отбросит советскую оболочку и превратит свою власть в бонапартистскую. При ложной линии такая опасность вполне реальна.

Без международной революции не построишь социализма».

На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.

«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. — Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. — Ю.Ж.) политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».

Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. — Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. — Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».

Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.

«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».

Как же поступил Троцкий, познакомившись с таким письмом? Процитировал его, исказив как мог. «В 1911 году, — заявил он, — Сталин писал про борьбу Ленина с Мартовым, что эта „буря в стакане воды”». И конечно же, забыл упомянуть, что выражение о «буре» — отнюдь не спевка генсека, да ещё умолчал, что именно он тогда входил в блок с Мартовым, меньшевиком. А чтобы усилить негативное впечатление и ещё больше скомпрометировать генсека, столь же произвольно, не приводя никаких доказательств, бросил: «В марте 1911 года Сталин был за объединение с Церетели».

Не довольствуясь тем, постарался усилить обличение уже хорошо знакомыми всем фактами. Правда, переложив на генсека всю ответственность за выработку и проведение курса ИККИ на создание единого фронта. И опять — избегая упоминания творцов такой линии — Бухарина, Рыкова, Томского: «В 1926 году Сталин — за блок с Пёрселлом (председателем Амстердамского интернационала профсоюзов, члена Генсовета британских профсоюзов, входившим в левое крыло лейбористской партии. — Ю.Ж), Чан Кайши, Ван Цзинвеем (главой Уханьского правительства. — Ю.Ж.). Мои ошибки — ничто перед этими ошибками».

Только после того все ошибки, поначалу приписанные им исключительно Сталину, распространил уже на всё, но безликое партийное руководство.

«Курс на Англо-русский комитет, — пытался Троцкий убедить своих судей, — есть курс на раскол Коминтерна, ибо курс ведёт к Амстердаму. Генсовет есть часть Амстердама, а Амстердам ведёт ко Второму (социал-демократическому. — Ю.Ж.) интернационалу… Но утверждать, что всё, что бы мы ни делали и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета и в отношении китайской революции, повредить революции не может, что она „всё равно” победит — так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию…

Нынешний партийный курс представляет собой главную опасность. Он душит революционный отпор. В чём ваш курс? Вы делаете ставку на крепкого крестьянина, а не на батрака, не на бедняка. Вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат».

Вернулся Троцкий к международным делам. «У вас, — говорил он, — сейчас ставка на Пёрселла, а не на рядового пролетария. Не на революционного углекопа, а на Пёрселла, который предал углекопов. Вы держите курс на Чан Кайши, на Ван Цзинвея, а не на шанхайского пролетария, не на кули, который на плечах тащит пушки, не на восставшего крестьянина».

Последние фразы выступления Троцкий произнёс, изображая агнца жертвенного.

«Вы ставите вопрос, — патетически воскликнул он, — об исключении нас (его и Зиновьева. — Ю.Ж.) из ЦК. Конечно, каждый из нас будет работать на любом месте как рядовой партиец. Но ведь это не решает вопроса. Вам придётся делать дальнейшие выводы. Жизнь заставит вас делать эти выводы. Лучше вам остановиться раньше и изменить курс».

Правда, перед тем успел напророчить Зиновьеву и себе более трагическую участь. Тогда, когда во второй раз вернулся событиям весьма давним, да ещё и в совсем иной стране.

«Нам нужно сейчас, — входя в роль учителя говорил Троцкий, — во что бы то ни стало подновить наши знания о Великой французской революции… Во время Великой французской революции… гильотинировали многих. И мы расстреливали многих… Французские якобинцы — тогдашние большевики — гильотинировали роялистов и жирондистов… И мы, оппозиционеры, вместе с вами были расстрельщиками — это когда расстреливали белогвардейцев и высылали жирондистов…

А потом во Франции началась другая глава… когда термидорианцы и бонапартисты из правых якобинцев стали ссылать и расстреливать левых якобинцев — тогдашних большевиков. Расстрелов никто из нас не пужается, мы все старые революционеры. Но надо знать, кого и по какой главе расстреливать. Когда мы расстреливали, мы твёрдо знали, по какой главе. И вот сейчас — ясно ли вы понимаете… по какой главе собираетесь расстреливать? Я опасаюсь, что вы собираетесь нас расстреливать по… термидорианской главе»[408].

Так Троцкий пока мимоходом использовал термин «термидор», вскоре ставший для левых расхожим обвинением членов ПБ, и особенно Сталина. Термин, незадолго перед тем введённый в лексикон оппозиции Радеком. Он не только ввёл его, но и объяснил, что он лично понимает под ним, рассуждая по аналогии с событиями Великой французской революции. (9 термидора III года, или 27 июля 1794 года в Париже был совершён контрреволюционный переворот: Робеспьера и его ближайших единомышленников арестовали и на следующий день казнили; власть перешла к умеренным, представлявшим интересы крупной буржуазии.) Радек толковал этот термин в июне 1927 года в эссе «Термидорианская опасность и оппозиция» как с точки зрения экономических, так и политических процессов.

«Термидорианская опасность в СССР, — писал Радек, — это опасность победы капитализма не путём низвержения власти рабочих и крестьян вооружённой интервенцией мировой буржуазии и не путём восстания капиталистических элементов, а через медленное сползание Соввласти с рельс пролетарской политики на путь мелкобуржуазной».

Чтобы его не поняли буквально, пояснил: «Называя эту опасность перерождения термидорианской, никто не предполагает, что должны повториться те же самые события, которые развирались во время французской революции. Сравнение это подчёркивает, что как во французской революции силы, остановившие её развитие, вышли из партии якобинской, стоявшей во главе революции, точно так же в партии большевистской, возглавившей октябрьский переворот, могут найтись силы, пытающиеся повернуть колесо истории назад, к капитализму».

Радек не был голословным, перечислил такие силы: «Первым признаком термидорианскких тенденций является стремление поощрять развитие производительных сил независимо от их характера — социалистического или капиталистического». «Многие думают, — продолжил Радек, подразумевая правых, — что если у нас не хватает сил для того, чтобы в короткий срок обогатить её (страну Советов) путём социалистического хозяйства, то надо поощрять всякое стремление к поднятию хозяйства.

Тут же поспешил уточнить: «Основой развития капиталистических элементов в СССР является кулак. Кулаков в СССР миллионы. Кулак не крупный капиталист, а мелкий. Но из мелких капиталистов могут вырасти крупные. Делая зависимыми от себя миллионы батраков, мелких крестьян, кулак может стать силой, опасной для рабочей власти. Ему навстречу растёт в городе нэпман, буржуазная интеллигенция, враждебная социализму. Если кулак не встретит решительного отпора со стороны пролетарского государства, то он создаст угрозу рабочему государству».

Радек видел и иную угрозу. «Представителями термидорианских тенденций, — считал он, — являются также те, кто, стремясь к развитию госпромышленности, не заботится об участии пролетариата в руководстве промышленностью и о постепенном улучшении положения рабочих».

Так Радек перешёл к опасности и чисто политической, вернее, партийной: «Представителями термидорианских тенденций являются те, кто уничтожает внутрипартийную демократию внутри ВКП… Миллион членов партии не может быть машиной, пускаемой в движение приказами свыше… Кто запрещает критику в ВКП, тот создаёт на месте живой ВКП стража диктатуры… Кто ставит партийные учреждения выше партии, тот очищает путь для термидорианства».

Третьим источником термидора для Радека стали проблемы Коминтерна. «Кто ослабляет, — указывал он, — международный характер нашей революции, тот пособник термидорианских тенденций… Построить социалистическое общество мы сможем только при помощи технических сил, которые даст в избытке победоносная революция на Западе. До момента её победы отстоять пролетарскую диктатуру мы можем при помощи революционных движений рабочих всего мира и колониальных народов Востока».

Завершил же свой анализ Радек так: «Борьбу с термидорианской опасностью надо вести с полной решительностью. Всякие попытки успокоить партию, что дело идёт не об общем стремлении, а о ряде частичных случаев, увеличивают только опасность, ибо усыпляют бдительность рабочих масс… Внезапный нажим кулацких движений или опасность войны может сразу привести к громадному усилению термидорианской опасности. Борьба, к которой призывает оппозиция, будет победоносной только тогда, когда её поведёт объединёнными силами масса рабочих членов партии»[409].

В своём эссе Радек не сообщил чего-либо оригинального, всего лишь повторил многократно говоренное лидерами оппозиции. Только вместо малосодержательного, расплывчатого во всех своих ипостасях понятия «правые» предложил ёмкий, даже зловещий термин «термидор».

…Зиновьев, в отличие от Троцкого, вёл себя в ЦКК крайне агрессивно и не собирался защищаться. Нет, он только нападал. 24 июня полтора часа в праведном гневе, исступлённо обличал и клеймил, подобно Джироламо Савонароле, преступления высших партийных органов. Даже те, за которые по справедливости и сам в не меньшей степени должен был бы нести ответственность.

Начал он с обвинений Янсона, Ярославского. Словом, с ЦКК, которая «является фракционной дубинкой, часто ссылается на то, что она и рада бы, может быть, помочь изживанию партийных разногласий, но связана решением XIV съезда, и должна проводить решение съезда».

«Я утверждаю, — пылко произнёс Зиновьев, — что эти заявления насквозь лицемерны», и привёл доказательства этого. «Целый ряд разногласий, — указал он, — возник после XIV съезда, на котором не было ни слова о китайской революции, об Англо-русском комитете… об опасности войны», то есть тех самых вопросов, за собственную, не одобренную свыше позицию в которых его и обвиняли.

«По этим новым вопросам, — растолковывал Зиновьев, — не разрешённым никакими съездами, по вопросам, от которых зависит судьба революции, ЦКК должна была, по крайней мере, создать положение, при котором можно было бы заняться нормальным обсуждением этих вопросов… А что она сделала? Помогла ли она в какой бы то ни было степени, каким бы то ни было способом нормальному обсуждению внутри партии по этим вопросам? Нет, она этому не помогла».

Напомнил Зиновьев своим обвинителям и такой их грех — то, что они допустили обсуждение китайского вопроса на апрельском пленуме без стенограммы. Под тем предлогом, что «этого требуют, дескать, государственные интересы». «Но государственные интересы, — продолжил Зиновьев, — нисколько не помешали тому, чтобы разбойники пера вроде Марецкого, Стецкого и прочих молодых да ранних, назавтра же извращали наши речи, писали то, что действительно помогает Чемберлену».

Усиливая обвинение, добавил: «ЦКК… допустила, чтобы „обсуждение” китайской революции на апрельском пленуме было проведено в течение двух с половиной часов. Другими словами, она допустила, чтобы действительное обсуждение этого вопроса проводилось во фракции Сталина, ибо я не могу допустить, чтобы нигде не обсуждался китайский вопрос».

Привёл Зиновьев и ещё один весьма убедительный пример явной фракционности самой ЦКК. «Вот вам, — обратился он к следователям по своему „делу“, — стенограмма моей речи 9 мая в Колонном зале. Потрудитесь мне сказать: в чём вы меня обвиняете, что в этой речи преступно. И члены комиссии как вьюны вились и не могли сказать (на заседании 14 июня. — Ю.Ж.). Они не знали, что же мне предъявить, потому что в моей речи ничего „преступного” нет. Тогда они говорят: „Вы сами знаете, в чём обвиняетесь”. „Нет, — ответил я. — Вы как комиссия обязаны мне сказать”… Тогда мне отвечают: „Политбюро вам сказало". Но ведь Политбюро указало, будто собрание 9 мая было „рабселькоровским". Нет, вы — комиссия ЦКК, вы скажите мне, вы — ЦКК”. И тогда товарищ Янсон начинает читать мне шпаргалку товарища Ярославского… Я поставил вашей комиссии вопрос ребром: скажите, что преступного было в моей речи 9 мая?»

Покончив с разоблачением характера работы ЦКК, Зиновьев перешёл к обвинениям Сталина. Рассматривая его как олицетворение создателей ошибочной политики ПБ. Заодно, обращаясь к членам комиссии, произнёс ставшие вскоре сакраментальными слова: «Сталин — ваш вождь».

«Я не имею теперь чести, — произнёс Зиновьев, — участвовать в вашей фракционной девятке или семёрке (имея в виду ПБ, состоявшее из восьми членов, а также и Орджоникидзе как председателя ЦКК. — Ю.Ж.), но наверное знаю, что Сталин ведёт теперь если не „переработку”, то „обработку" некоторых сомневающихся и колеблющихся по двум линиям.

Первая линия — если мы выгоним оппозицию и, может быть, кое-кого посадим, то возможно, что этой ценой мы откупимся от войны… На деле это значит не откупиться от войны, а накликать войну, ускорить войну, потому что борьба Сталина против оппозиции ускоряет войну. Это только дурак не понимает… Английские империалисты… отлично понимают, что если будет раскол в партии или откол, то это усилит их положение и ускорит войну…

Вторая линия Сталина — если войну нам поведут, несмотря на разгром оппозиции, то тогда нужно-де вести „национальную" войну, то есть вести дело так, чтобы идти рука об руку с буржуазными специалистами, с кулаками, верхушкой деревни, с буржуазной интеллигенцией против „фантазёров", которые хотят мировой революции, не понимая „прелести" социализма в одной стране».

Выйдя столь сложным путём к сталинской теории, Зиновьев стал издеваться над ней. Мол, она «годится разве на то, чтобы воробьёв пугать на огороде. Скоро будет совестно даже вам говорить о ней… Всем ясно, что это теория ревизионизма. Его глашатаями выступают Сталин, Бухарин, Слепков, Марецкий. Вся наша печать находится в монополии у наших ревизионистов Слепкова, Бухарина с его лозунгом „обогащайтесь".

Упоминание в первый и последний раз Бухарина позволил Зиновьеву вспомнить о кулаках. «Мы кулака лишили (избирательного) голоса, — пояснил он, — не за накопления, а за бессовестную эксплуатацию бедноты и середняка».

А далее Зиновьев стал изливать чёрную желчь лишь на Сталина, всеми способами решив дискредитировать его в глазах даже сподвижников. Для того сочинил используемые до сих пор слова Ленина, якобы сказавшего ему, Зиновьеву, в минуту откровения: «Вы увидите, что сей повар будет готовить исключительно острые блюда». Прибавил, обращаясь непосредственно к членам ЦКК: «Все вы, знавшие Ильича, прекрасно чувствуете, что это его собственные слова. И вот одно из таких приготовленных „острых” блюд вы имеете удовольствие сейчас расхлёбывать».

И перешёл к обобщениям. «Сейчас сталинцы, — вещал Зиновьев, — исключают ленинцев. В этом вся суть. Сейчас орудует где-то в Сочи или Сухуме действительный пленум Центрального комитета. Он происходит в месте отпуска Сталина. Пленум состоит из Сталина, Кагановича, Кубяка (секретарь ЦК. — Ю.Ж.), Кирова, других. Там решаются все вопросы. Сталин требует от вас тройных мер против нас для того, чтобы получить тот „минимум, который ему достаточен”».

«Всесилье аппарата Сталина, — внушал Зиновьев, — идёт параллельно с его бессильем политическим. Сталин всесилен, когда дело идёт об оргвыводах, но он бессилен как пролетарский революционер. Что ни шаг, то ошибка, что ни постановление, то иллюзия».

Но продолжил об ином: «Сейчас гвоздь — это подготовка к съезду. Сталин хочет вывести противников своей линии из Центрального комитета, предпринять по отношению к ним за несколько недель до начала съездовской кампании репрессии, дабы мы не раскрывали его меньшевистскую линию…

У Сталина, конечно, есть не 100 %, а 300 % большинства, него есть такие учреждения, где сидят Ярославский и другие. Сталин ещё только „разворачивается" — и в смысле классовом, в смысле внутрипартийном. План его заключается в том, чтобы исключить ленинское крыло из партии, разослать кого куда, а потом начать исключать рыковцев»[410].

Показания Троцкого и Зиновьева следственной комиссии ЦКК, проявившей необычайную терпимость, ограничившейся всего лишь «предупреждением», тогда до широких партийных масс не дошли. Но даже и без того еретические настроения ширились чуть ли не с каждой неделей. Только в Москве всего за два месяца с 1 мая по 1 июля выступления оппозиционеров были отмечены на собраниях в 63 партячейках.

На предприятиях: Сталинских мастерских службы пути Октябрьской железной дороги, службы связи и депо Москва-Пассажирская-Казанская, станции Москва-Товарная-Курская, Замоскворецкого трамвайного парка; заводов «Серп и молот», «Каучук», АМО, «Авиаприбор», аффинажного, «Пропеллер»; текстильных фабрик шёлкокрутильной, Благушевской треста «Мострикотаж», Трёхгорной мануфактуры, 1-й треста «Москво-швей», обувной «Парижская коммуна», меховой «Пролетарский труд», карандашной, кондитерской «Красный Октябрь», других.

В учреждениях: ВСНХ СССР и РСФСР, Главконцесскома, Госиздата, Моссовета, Наркомпроса, Госторга, Наркомторга, Наркомфина, Госплана, ЦКК — РКИ, Промбанка, Всекомбанка, Горбанка, Росгосстраха, редакции «Крестьянской газеты», Института востоковедения, Центрархива, Главпочтамта, ВЦСПС, Маслоцентра, Сахаротреста, ВЦСПС, иных[411].

На них если не принимали, то рассматривали и обсуждали резолюции, вносившиеся сторонниками оппозиции. К примеру, такие.

Московский актив вузовцев, состоявшийся в помещении МГУ 26 мая: «Для того, чтобы страна оказалась максимально обороноспособной, необходимо налечь всеми силами на ускорение темпа развёртывания промышленности, особенно работающей на оборону, на улучшение транспорта, что со своей стороны требует жёсткого сокращения расходов на бюрократию, самого энергичного нажима на буржуазные элементы города и деревни. Проведение внутрипартийной демократии является, наравне с проведением индустриализации, неотложной задачей для защиты революции от мирового империализма.

Опасность войны может быть предотвращена только при большей сплочённости пролетариата и беднейшего крестьянства… Это сплочение станет возможным, если партия встанет решительно и открыто на сторону деревенских низов против кулацких верхов».

Ячейка Института красной профессуры: «Общее собрание, заслушав письмо Троцкого, решительно осуждает применение в борьбе против оппозиции приёмов и средств, затемняющих содержание действительных разногласий и срывающих возможность делового и серьёзного обсуждения важнейших политических вопросов… Политически недопустимым вымыслом является обвинение оппозиции и товарища Зиновьева в „спекуляции на трудностях”».

Ячейка Института им. К.Либкнехта: «5 апреля тов. Сталин на московском активе говорил, что Чан Кайши используется, в то время как т. Радек предупреждал о возможности измены Чан Кайши. Здесь нужно признать, что тов. Сталин совершил грубую ошибку. Откуда она вытекала? Она вытекала из компромисса с буржуазией»[412].

Скорее всего, такие настроения порождались, подогревались прежде всего «Заявлением 83», получившим небывало широкое распространение, даже попавшим за рубеж, в советские дипломатические и торговые представительства. О том свидетельствовали телеграммы, шедшие в ЦК и ПБ.

Из Парижа, 22 июня: «Присоединяем наши подписи под обращением в ЦК восьмидесяти трёх товарищей. Х.Раковский, Е. Преображенский, В.Косиор»; «Ознакомившись с заявлением 83 товарищей, поданным в ЦК, заявляем о своём присоединении к письму. М.Г. Иванов, П.Г.Кунина, П.С.Виноградская (делегация СССР на переговорах с французским правительством. — Ю.Ж.)».

Из Вены, июнь: «Просим присоединить наши подписи к Заявлению 83. Н.Уфимцев, Я. Рудник, А.Симашко (сотрудники торгпредства в Австрии. — Ю.Ж.)»[413]

Такое же распространение получило и ещё одно обращение в ЦК и ЦКК, подписанное в июне поначалу 12 коммунистами — Г. Шкловским, В. Каспаровым, Н. Овсянниковым, К.Свердловой-Новгороцской и иными, к которым вскоре присоединились ещё 185 человек из Ленинграда, Баку, Николаева, Запорожья, Барнаула, других городов страны.

Их письмо, порождённое, как они сами указывали, переворотом Чан Кайши и разрывом дипотношений с Великобританией, гласило: «Наша партия была сильна, крепка, непобедима не только благодаря своей дисциплине, но, что гораздо важнее, благодаря своей внутренней спайке, основанной, в свою очередь, на высокой сознательности своих членов. Последнее приобреталось свободным обсуждением всех вопросов, стоявших в данный момент перед партией. Нередки были случаи, когда перед партийным съездом или конференцией проходили дискуссии по платформам, т. е. когда выступали официальные ораторы двух и более точек зрения с различными тезисами, различными платформами… И в этом не только ничего предосудительного не усматривали, мало того, инициатива в подобных случаях исходила обычно от самого тов. Ленина…

Только при открытом и широком обсуждении всех основных партийных вопросов, при выявлении всех партийных точек зрения при подлинной свободе высказывания и защиты своей позиции всеми партийцами, только при этих условиях можно обеспечить железную дисциплину, большевистское воспитание масс, отсюда и та беззаветная преданность и самодисциплина, которой всегда отличалась наша партия.

А сейчас? Дискуссия на XIV съезде свалилась на нашу партию как снег на голову. Сама партия в этой дискуссии участия не принимала.

Не было дискуссии в партии и после съезда. Партии были предложены съездовские решения, в подготовке которых она не могла принять участия и должна была поэтому без всякой критики их подтвердить…

Чрезвычайно вредное влияние на нашу партию имел и наш метод борьбы с оппозицией путём дискредитирования её вождей.

Трезвый анализ международного и внутреннего положения заставляет прийти к выводу, что партийное руководство было ослаблено тем, что оно было лишено тт. Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека, Пятакова, Преображенского, Серебрякова, Ив. Н. Смирнова, Крестинского, Раковского и других. Многие из нас в своё время как сторонники большинства голосовали за выведение Зиновьева и Троцкого из Политбюро… Ныне, подытоживая опыт истекшего года, мы приходим к выводу: наше решение было неудачным и вредным… Мы ошиблись, жестоко ошиблись, разрушив ядро ленинского ЦК и Политбюро…

Отметая от руководства Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека и других, мы механически лишили партию, рабочий класс и весь интернационал громадного опыта этих товарищей…

Перед лицом опасного врага, перед лицом нового наступления империалистических хищников на нас, перед лицом великих задач, стоящих перед ВКП(б), должны быть забыты взаимные обиды, должны быть ослаблены моменты, разъединяющие нас, и усилено всё, что нас объединяет. Надо заставить оппозицию не только подчиниться решениям партии, но и проводить их в жизнь не за страх, а за совесть…

Спорящие стороны должны собраться вместе и спокойно, по-товарищески обсудить положение и выработать платформу объединённого действия»[414].

В секретариате, куда поступали все такого рода послания, в ПБ, где их изучали, оценивали, должны были понять наконец: пусть далеко не вся партия, но все думающие, все активные партийцы, будь они сторонниками или противниками оппозиции, требуют одного: прекращения фракционной борьбы и восстановления прежнего руководства.

Решить такую задачу — задачу первостепенной важности — в состоянии только съезд. Дату же его созыва должен утвердить пленум. 23 июня ПБ постановило созвать пленум 18 июля[415], а на нём, помимо прочих вопросов, установить дату съезда.

2

Объединённый пленум ЦК и ЦКК открылся, как всегда, с небольшим запозданием, 24 июля. В его повестке значились пять докладов, показавших, что ПБ не собирается сдавать свои позиции без боя:

Чичерина и Бухарина — «О международном положении», Рыкова — «О контрольных цифрах на 1927-28 год», РКП — «О рационализации», Орджоникидзе — «О последних выступлениях и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым», Молотова — «О съезде партии».

Содержание доклада о международном положении не трудно было предугадать по соавторству, вернее, авторству Бухарина. Главное, оно же и единственное — угроза войны. Та самая, о которой трубила после февральской ноты Чемберлена вся советская пресса, о которой предупреждала одна из резолюций 8-го пленума ИККИ. И даже не просто угроза, а чуть ли не неизбежность интервенции всех капиталистических государств.

Вымышленная угроза войны заставила Сталина резко изменить свои прежние оценки международной ситуации.

«Войны, — говорил он 1 марта, — не будет в этом году, потому что наши враги не готовы к войне, потому что наши враги боятся результатов войны больше, чем кто-либо другой», подразумевая неизбежность в таком случае мировой пролетарской революции. Тогда же ставил под сомнение и иное. «Разорвёт ли Англия, — задавался он вопросом, — торговый договор 1921 года? Порвёт ли она дипломатические отношения с СССР? Конечно, разрыв отношений со стороны Англии не исключён. Но, я думаю, он маловероятен».

А уже в мае Сталин заявил прямо противоположное о существовании угрозы войны. Да ещё и объявил, воспользовавшись случаем, одного из лидеров оппозиции открытым врагом Советского Союза. Сказал о то, что создано «нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого»[416].

«Опасность контрреволюционной войны против СССР, — констатировалось на пленуме, — есть самая острая проблема текущего периода… что, разумеется, не исключает той или другой полосы некоторого улучшения отношений на том или ином фронте борьбы».

В резолюции пленума пояснялось: «Буржуазный блок в Германии, консолидация его, укрепление реакционного правительства во Франции, господство твердолобых консерваторов в Англии, консолидация господствующих классов в Польше, крах на данном отрезке времени коалиционных правительств в Европе — всё это способствует более агрессивной политики по отношению к Советскому Союзу, поскольку растёт основа экономических и общеклассовых противоречий между СССР и его капиталистическим окружением».

На пленуме подведён следующий итог: «При невозможности предсказать сроки военного наступления против СССР, и при всей необходимости подготовки к этому наступлению, СССР должен вести решительную и последовательную политику мира»[417]. Ведь ничего иного не оставалось.

Столь же предсказуемым оказался и доклад Рыкова, к которому прилагались собственно сами контрольные цифры на следующий, 1927/28 хозяйственный год. Второй за три месяца (или четвёртый за девять месяцев) его доклад на одну и ту же тему. Потому глава правительства не стал изобретать велосипед. Просто в очередной раз рассказал об экономике СССР, которая достигла «больших успехов», следуя курсу, выработанному ПБ.

И всё же данный доклад по сравнению с предыдущими его вариантами имел три существенные особенности.

Во-первых, Рыков в первых же фразах предупредил: постановка вопроса «имеет сейчас особое значение в связи с теми специфическими условиями дальнейшего хозяйственного развития, которые наметились на протяжении текущего года. Я имею в виду изменения в отношениях между СССР и капиталистическим окружением…

Как отразятся в конце концов происходящие теперь изменения в отношениях между Союзом и капиталистическим Западом на перспективе нашего хозяйственного развития, этого установить в цифрах ещё невозможно. Ясно, однако, что разрыв торговых и дипломатических отношений с Англией должен, прежде всего, сказаться на том участке нашей хозяйственной работы, который расположен на стыке между экономикой СССР и капиталистическим миром».

Конкретизировал: «Ко времени разрыва отношений с Англией наша задолженность за границей достигла значительной суммы, исчисляющейся приблизительно в 600 миллионов рублей… Самый разрыв торговых отношений с Англией лишил нас довольно большого внешнего рынка и некоторых кредитов. Давление Англии ощущается и в ряде торговых и кредитных сделок, заключающихся нами и в других странах».

Во-вторых, указал Рыков и на необходимость увеличения «специальных затрат на обеспечение обороноспособности Союза. Для ввоза запасов сырья и полуфабрикатов, которые у нас не производятся и которые необходимы как для обороны государства, так и создания натуральных и денежных резервов в размерах, достаточных хоть на первое время ведения войны».

В-третьих, глава правительства вынужден был поставить под сомнение и возможности сельского хозяйства. «Текущий год, — заметил он, — третий урожайный год… Как утверждают учёные агрономы, экономисты, повторение урожая подряд в течение четырёх или пяти лет является чрезвычайно редким исключением. Возможность повторения засухи определяет необходимость образования соответствующих резервов».

Оговорив загодя всё то, что может помешать продолжению поступательного движения экономики, Рыков поведал, как уже проявляются трудности.

«В последнее время, — сообщил он, скорее всего, хорошо знакомое членам ЦК, — в связи с разрывом англо-советских отношений и разговорами о возможности войны мы переживаем в ряде городов некоторые затруднения на рынке, выразившиеся в возобновлении длинных очередей за мукой, солью (голоса: за сахаром, за чаем). Наблюдается сильное оживление и на рынке промтоваров.

Спрос на муку, обнаружившийся, например, в Москве, никогда не был так велик, как в последнее время, и ни один наш план на это рассчитан не был».

Привёл Рыков и другие, столь же безрадостные, данные. Если на 1 ноября 1926 года в стране насчитывалось только зарегистрированных на биржах труда 1070 тысяч безработных, то на 1 мая 1927 года их число возросло до 1428 тысяч. Гораздо хуже складывалось положение с невостребованной рабочей силой в сельском хозяйстве. Из деревни в город на заработки ушло в 1923-24 году 1,7 миллиона крестьян, в 1924-25-м — 2,8 миллиона, в 1925-26-м — уже 3,2 миллиона.

Информировав об этих негативных явлениях, Рыков обратился к аудитории: «Как стабилизировать хозяйственные планы очередного года, учесть все обрисованные мной в начале доклада трудности, с одной стороны, и необходимость сохранить бескризисное развитие нашей экономики, с другой, — вот вопрос, требующий самого серьёзного внимания пленума ЦК». Сказал именно так, хотя сам должен был предложить решение, пусть ещё и требующее обсуждения, коррекции.

Покончив с негативными проблемами, Рыков перешёл к позитивным. Пообещал: «Прирост продукции крупной промышленности в следующем году намечается в размере около 17 % при относительно более быстром росте производства средств производства, сравнительно с производством средств потребления». Пояснил, что финансирование промышленности Госплан предлагает ограничить 460 миллионами рублей, а НКФин — 425 миллионами против 460 миллионов, выделенных в минувшем году. Правда, каково мнение правительства по этому вопросу, не сказал.

Порадовал сторонников индустриализации: на капитальные работы в промышленности предполагается направить на 100–150 миллионов рублей больше, чем в уходящем году. И объяснил только кажущееся падение эффективности капитальных затрат в четыре раза по сравнению с 1924/25 годом. Основная причина того, указал Рыков, заключается во включении в них расходов на капитальный ремонт наихудших по состоянию и наиболее разрушенных предприятий, а также о начале постройки новых.

Но даже и в столь радужных перспективах глава правительства, углядел недостатки.

«Рост производства средств производства, — отметил он, — будет положительным с точки зрения индустриализации, переоборудования транспорта и увеличения обороноспособности, но таит в себе некоторые опасности, так как может отразиться на устойчивости рыночных отношений». Напомнил, что «снижение розничных цен на 10 % значительно увеличивает платёжеспособный спрос населения», почему «положение на рынке в будущем году может оказаться несколько более напряжённым и трудным, чем в текущем».

Так исподволь Рыков продолжал внушать участникам пленума неприязнь к индустриализации.

Тем не менее в целом Рыков всё же сделал положительный прогноз. «Ближайший год, — твёрдо пообещал он, — должен явиться новым шагом вперёд в деле индустриализации страны, усилении влияния и мощи рабочего класса Союза и обеспечения побед социализма»[418].

Несмотря на все постоянные оговорки и предупреждения доклад Рыкова выглядел вполне оптимистичным, почему и вызвал сомнения только у одного члена ЦК — у Пятакова, слишком хорошо знавшего и состояние, и проблемы экономики страны по прежней работе заместителем председателя ВСНХ СССР.

«К сожалению, — начал он выступление, фактически превратившееся по своей продолжительности в содоклад, — к обсуждению были предложены не контрольные цифры, а только общие хозяйственные директивы на 1927/28 год, притом в столь общих формулировках, со столь неопределённым количественным выражением, что при анализе этих хозяйственных директив буквально под пальцами ничего осязательного не остаётся».

Не ограничившись общей констатацией, Пятаков тут же привёл примеры, подтверждающие его столь нелестную оценку доклада Рыкова. «Как сформулирована директива, — указал он, — по важнейшему вопросу, который и определяет ход и течение хозяйственной жизни на многие годы вперёд, — по вопросу о капитальном строительстве? Сформулирована так: капитальные вложения в 1927/28 году должны возрасти по сравнению с текущим годом и направляться в первую очередь по линии тяжёлой индустрии, транспорта и жилья».

Не размениваясь далее на мелочные придирки, Пятаков объяснил участникам пленума, в чём же заключаются самые существенные ошибки главы правительства.

«Одним из больших недостатков этого доклада, — разъяснял Пятаков, — и предложенного проекта резолюции является то, что они представлены не на основе контрольных цифр, а „вообще”. Конечно, пленум не может ещё утвердить контрольные цифры. В них очень много технических моментов, они ещё далеко не совершенны, хотя и совершенствуются с каждым годом. Но в то же время выносить точные директивы с количественным выражением по определённым, важнейшим хозяйственным вопросам и коренным проблемам хозяйственной политики можно будет и нужно будет на основании анализа контрольных цифр».

Пятаков не остановился на том. Продолжил разносную критику.

«Вторым недостатком, — указал он, — обсуждения хозяйственных перспектив будущего года является отсутствие пятилетней перспективы. Вы знаете, что хозяйство наше вступило в период реконструктивный. Проблема основного капитала, проблема капитальных работ стала основным требованием нашей хозяйственной политики. В этих условиях надо рассматривать хозяйственный план по меньшей мере в разрезе пятилетки. Недаром докладчик о капитальном строительстве на февральском пленуме товарищ Куйбышев говорил: „Без неё, без перспективной пятилетки, мы не только не можем планировать, но без этой пятилетней перспективы мы не можем жить“. И дальше: „Вопросу о пятилетке должно быть придано огромное значение, пятилетний план для промышленности должен быть во что бы то ни стало построен”. Эти слова совершенно правильны, совершенно верных «Я напоминаю, — продолжал Пятаков бить в самую болезненную для Рыкова и его доклада точку, — что более года назад, в апреле 26 года, пленумом были отвергнуты наши (оппозиции. — Ю.Ж.) поправки, которые касались как раз и этой темы. В наших поправках мы предлагали: „Годовой план должен рассматриваться в качестве определённой части пятилетнего перспективного плана. Годовой план должен в соответственной части осуществлять те задачи, которые намечены по пятилетнему плану”.

Но Пятаков не был бы Пятаковым, если бы не напомнил слушавшим его и об ином, убийственном для Рыкова.

«Эта оппозиционная поправка, — пояснил бывший заместитель руководителя ВСНХ СССР, заместитель Куйбышева, — была отвергнута. Благодаря этому мы потеряли почти целый год. В феврале (1927 года. — Ю.Ж.) пленум ЦК принял правильное решение, с некоторым опозданием, но правильное: „Обязать Политбюро ускорить разработку ориентировочного пятилетнего плана развития народного хозяйства в части промышленности и транспорта с таким расчётом, чтобы все хозяйственные планы на будущее (то есть на 27/28 год, о котором мы сейчас говорим) исходили из их взаимной увязки и установленных перспектив развития как отдельных отраслей хозяйства, так и регионов”.

Это постановление было принято единодушно. Я спрашиваю, где эти установления, на основании чего, каких установленных перспектив можем мы оценивать размер капитальных работ будущего года?

Установления перспектив нет».

Указывая на то, Пятаков подчёркивал: пленум ЦК не помнит о своём собственном решении от 8 февраля 1927 года, не проверяет его исполнение. Указывал и на полное бездействие ПБ, бездействие, да ещё вдвойне, Рыкова — и как члена ПБ, и как главы правительства, который должен был организовать подготовку пятилетнего плана, тем более что основа того имеется, созданная как комиссией Госплана СССР во главе с С.Г.Струмилиным, так и особым совещанием по воспроизводству основного капитала при ВСНХ СССР, которое до недавнего времени возглавлял он сам.

Лишь затем Пятаков перешёл к содержательной части разбираемого им доклада.

«В проекте директив, вами предложенном, — отметил он, — в пункте 5-м сказано: „Всё развёртывание хозяйственной деятельности в текущем году было, в общем и целом, бескризисным, свидетельствующим о значительном улучшении планового руководства хозяйством нашей страны". Но разве можно так писать? Разве можно сказать, что истекший год был бескризисным? А рост безработицы?..

Товарищ Рыков говорил, что есть рост только крестьянской безработицы, что, замечу, само по себе также является показателем кризиса… до начала 1926 года идёт сравнительно быстрый рост числа занятых рабочих. После этого почти стабильное состояние. С этого момента безработица начинает быстро возрастать».

В подтверждение своих слов Пятаков сослался на цифры, опубликованные в журнале «Статистическое обозрение» (июльский номер, страницы 41–43) о числе безработных, зарегистрированных на 281 бирже труда СССР:

1.10.26 — 1087 тыс. 1.01.27 — 1310 тыс.

1.11.26 — 1163 тыс. 1.02.27 — 1350 тыс.

1.12.26 — 1254 тыс. 1.03.27 — 1407 тыс.

1.04.27 — 1477 тыс.

Он сделал единственно возможный, как полагал, прогноз, основанный исключительно на перспективе развития промышленности: «Число безработных у нас не уменьшится, а будет возрастать. По крайней мере, в течение ближайших пяти лет». И добавил не менее существенное, проигнорированное Рыковым: «Рост безработицы создаёт огромное давление против абсолютно необходимых процессов рационализации производства».

Разумеется, затронул Пятаков и ту проблему, которую Рыков старательно обходил. Сознательно, ибо она противоречила его радужным предсказаниям. «Пятилетняя перспектива развития потребления промышленных товаров, — отметил Пятаков, — намеченная в новой пятилетке ВСНХ, говорит нам, что по девятнадцати товарам личного потребления в 1926-27 году достигла 76,8 % довоенной душевой нормы… Лишь к 1930-31 году мы достигнем довоенного уровня, а в 1931-32 на 5 % превысим довоенный уровень…

По некоторым товарам мы имеем более разительную картину. По шерстяным тканям, например, душевое потребление составило 3 рубля 12 копеек по ценам 1926-27 года, а к 1931-32 году он будет составлять 2 рубля 80 копеек. Нужно добавить к этому, что душевое потребление водки в этой перспективе дойдёт в 1931-32 году до 60 % довоенного уровня, то есть рост потребления промышленных товаров не заместит водку».

Обратился Пятаков и к ещё одному «очень грозному, — по его словам, — явлению. Началось это в прошлом году, но в этом году продолжилось. Я говорю о накоплениях натуральных запасов хлеба в руках зажиточной верхушки деревни. Если память мне не изменяет, эти натуральные запасы раньше исчислялись для этого года в 600–700 миллионов пудов, а сейчас они уже исчисляются цифрой 870 миллионов пудов… Этот хлеб скапливается, прежде всего, в руках кулацкой верхушки и в верхнем слое середняка, который уже граничит с кулаком… Разве накопление этих натуральных запасов хлеба является положительным явлением, которое можно засчитать в актив нынешней политики? Разве можно засчитать в актив то, что мы имеем такое «изживание» товарного голода? Конечно нет».

Так Пятаков охарактеризовал насущные, требующие решения задачи народного хозяйства в самое ближайшее время — усиление кулацкой опасности, сохранение товарного голода. И перешёл к не менее важной теме.

«На апрельском пленуме ЦК, — рассказал Пятаков, — у меня был разговор со Сталиным. Товарищ Сталин говорил: „Вложения в нашу промышленность за этот год, давшие цифру в 1300 миллионов рублей, говорят сами за себя“ Я ответил ему с места: „Гораздо меньше”, на что товарищ Сталин возразил: „Извините меня, товарищ Пятаков, но вы тут просчитались немного”.

Я утверждаю, что тут просчитался не я, а Сталин. Вложений в 1 миллиард 300 миллионов рублей не было, ибо в эту сумму входит не менее 400 миллионов амортизационных отчислений, а это сбивает с толку».

«Когда говорят о капитальных вложениях, — пояснил Пятаков, — надо говорить о капитальных вложениях. Когда мы говорим о капитальных работах, тогда нужно принимать во внимание и работу за счёт амортизационных отчислений, поскольку в объём капитальных работ входят и те работы, которые направлены на восстановление уже существующего и выбывающего из строя основного капитала».

На этот раз Сталин не возразил, и Пятаков перешёл к не менее важной проблеме — финансированию индустриализации.

«Я утверждаю, — заявил он, — что при осуществлении правильной политики необходимые (на индустриализацию) средства достать можно.

Голос: Где?

Пятаков: У нас в стране. Вопрос о средствах вовсе не такой простой, как вам кажется.

Уханов (председатель исполкома Моссовета): Бедный карман!

Пятаков: Если рассуждать с точки зрения покупателя, то конечно, больше средств, чем у меня есть в кармане, затратить не могу.

Орджоникидзе: Конечно.

Пятаков: Но если я говорю о классовом обществе, а в нашем обществе классы ещё есть, то вопрос о средствах превращается в вопрос о правильной классовой политике… Мы имеем доходы различных классов и групп. Мы имеем доходы нэпмана, мы имеем доходы кулака, мы имеем непроизводительное проедание средств бюрократией… Если вы говорите о средствах, то прежде всего надо поставить основной вопрос нашей экономической политики — вопрос о перераспределении нашего национального дохода.

Ворошилов: Хлёсткая фразеология!

Пятаков: Если вы говорите о том, что средств нет, товарищ Ворошилов, то вы работаете под нэпмана и кулака.

Он сразу же привёл данные о повышении доходов на душу населения всего за один год — с 1924/25-го по 1925/26-й: у крестьян в целом — +19 %, у рабочих — +26 %, у торговцев и промышленников — +46 %. Сделал из них вывод.

«Необходимо, — указал Пятаков, — с моей точки зрения: 1) произвести действительное обложение сверхприбыли в размере не менее 150 миллионов рублей; 2) в целях усиления экспорта обеспечить изъятие в порядке ссуды (путём займов и т. п.) части натуральных запасов хлеба, измеряемой 800 миллионами пудов, сосредоточенных большей своей частью в руках деревенской верхушки; 3) решительнее (проводить) политику систематического и непреклонного снижения отпускных и розничных цен и сжатия оптово-розничных „ножниц“… чтобы снижение цен распространялось главным образом на предметы широкого потребления рабочих и крестьян, без ухудшения качества… путём увеличения товарной массы и за счёт снижения себестоимости, накладных расходов, сокращения бюрократического аппарата»[419].

Собственно, во всём предложенном Пятаковым в качестве альтернативного варианта проекта резолюции ничего нового не было. Обо многом из этого оппозиционеры говорили давно. Троцкий — начиная с XII съезда, Каменев и Зиновьев — с кануна XIV съезда. Принималось и большинством, но пока что на словах. И всё же критикуя доклад и проект резолюции большинства, Пятаков и его соратники не учли той самой проблемы, над которой бились в ПБ и СНК — подготовки к возможной войне.

За месяц до открытия пленума, 25 июня, СТО приняло постановление «Об организации центральных мобилизационных аппаратов» в составе наркоматов. РВС и Госплан СССР становились «основными рабочими аппаратами» в вопросах подготовки стран к войне. Спустя два дня ПБ решило готовить к ожидаемым событиям не только промышленность, но и население. Признало необходимым опубликовать в газетах обращение НК к трудящимся Союза в связи «с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл», в «Неделю обороны» — с 10 по 17 июля — развернуть в большую пропагандистскую кампанию. Наконец, 5 июля СНК отдал распоряжение всем наркоматам представить в СТО предложения по улучшению обороны[420].

До тех пор, пока не были решены все эти вопросы, ни Рыков, ни другие члены ПБ не могли сказать ничего конкретного о том, как же будет развиваться народное хозяйство в приближающемся году. Вынуждены были пока отделываться общими фразами, сравнительными цифрами и процентами, ничего не указывая по существу и не слишком резко отвергая предложения своих оппонентов.

Потому-то оценка предложений Пятакова пленумом оказалась весьма неоднозначной:

«Ввиду того, что всё, что есть положительного в проекте резолюции т. Пятакова, взято из проекта резолюции ПБ ЦК или из предыдущих решений ЦК, а то, что есть в нём неправильного или специфически оппозиционного, заслуживает безусловного отклонения, проект резолюции т. Пятакова отклонить»[421].

3

Доклад Орджоникидзе, сделанный утром 5 августа, оказался более корректным.

В чём же конкретно он обвинял лидеров оппозиции?

1. «Товарищ Зиновьев 9 мая в Колонном зале по поводу 15-летия „Правды" выступил с речью, которая в завуалированной форме (выделено мной. — Ю.Ж.) обозначала по существу критику ЦК, причём беспартийные слышали речь товарища Зиновьева по радио. Товарищ Зиновьев, когда ему этот вопрос ставили, ответил: укажите мне, где же я выступал против решений ЦК, где в моей речи есть осуждение ЦК?

Ну, этого бы ещё не хватало, чтобы Зиновьев взял бы да выступил на собрании, где присутствовали беспартийные, с открытой агитацией против ЦК… Но он говорил о том, какие был разногласия на пленуме ЦК по поводу выхода из Гоминьдана, говорил о том, как „Правда” перестала быть „Правдой”. Говорил о собрании московского актива 4 апреля 27 года, стенограмму которого решено было не публиковать, приводил слова некоторых товарищей, не называя их по именам».

2. «Далее, товарищи, знаменитые проводы товарища Смилги. Товарищи пытаются разрисовать это таким образом, что, дескать, какая важность, если проводили Смилгу на Ярославском вокзале… какое сравнение имеет этот факт с ошибками в китайской революции. Дело вовсе не в том, что Смилгу кто-то хочет проводить. Пускай провожают кого хотят. Нас это нисколько не касается. Но что было, товарищи?

Смилга за явную фракционную работу снимается с работы в Госплане и постановлением Центрального комитета направляется в Хабаровск, пусть это неправильно, по мнению товарищей из оппозиции… Смилга уезжает. Оппозиция моментально сообщает в разные уголки своим сторонникам, и человек 400–500 — точно я не знаю, сколько их там было, — собираются на вокзале, где масса пассажиров. Поют песни, говорят речи, берут Смилгу на руки и тащат на поезд…

Но когда на всём вокзале говорят о том, что оппозиция пришла и протестовала против решения Центрального комитета партии, когда все рассматривают это как демонстрацию против ЦК, вы нам говорите: руки пожимали и качали. Это значит считать нас дураками».

3. «Фракция в центре, фракция на местах», — заявил Орджоникидзе. И как самое весомое доказательство предъявил две подпольные листовки.

Первая — выпущенная от имени Союза защитников внутрипартийной демократии комсомола Грузии, извещавшая: «Партия низведена до степени бессловесного стада, руководимого кучкой бюрократов и демагогов, механически голосующего за заранее заготовленные резолюции, требующие исключения товарищей Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, а может быть, даже из партии».

Во второй листовке самым важным председатель ЦКК посчитал подпись — «уполномоченный представитель восточной и северной групп ВКП(о) и главный инструктор ЦК(о) Крихулашвили». Орджоникидзе пояснил, что буква «о» в аббревиатуре несомненно означает слово «оппозиция», что доказывает существование второй партии. Фракционной. Фамилия же подписавшего листовку свидетельствует о том, где же находится эта партия.

Грузию, пояснил Орджоникидзе, «можно считать самым опасным пунктом нашего Союза во время ВОЙНЫ. В этом уголке меньшевистское предательство может сыграть ещё значительную роль. В этой стране, казалось бы, единство партии должно быть незыблемо больше, чем где бы то ни было, а что же там делают сторонники товарища Троцкого? Разъезжают по районам, по уездам и занимаются собиранием подписей и организацией фракции».

Последним, четвёртым по счёту обвинением стала попытка Орджоникидзе доказать проведение таинственного «военного совещания» троцкистов, в котором якобы участвовали Н.И.Муралов, бывший командующий Московским и Северо-Кавказским военными округами, переведённый в 1925 году на должность «для особых поручений при РВС СССР», командующие корпусами В.М. Примаков и В.К.Путна, а также сугубо цивильный человек — председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии член ЦК И.П. Бакаев. Как ни втолковывал Троцкий, что «люди эти никогда вместе не встречались», Орджоникидзе стоял на своём: совещание, мол, было, и проводил его Муралов.

Повторялось годичной давности дело Лашевича. Только тогда было хоть что-то реальное — нелегальное собрание в лесу. Теперь же вместо него попытались подставить «военное совещание», которому не было ни одного подтверждения. Осознав всю беспочвенность этого факта, Орджоникидзе не стал дальне настаивать на нём. Изменил тактику. «Партия, — стал рассуждать докладчик, — по мнению товарища Троцкого, исчезла. Остались лишь товарищ Сталин, его «самодержавие» и его фракция. Почему это делается? Ясно, почему. Когда произошла драка между большевиками и меньшевиками, в рядах которых был тогда товарищ Троцкий, нашу партию не называли социал-демократической марксистской, а говорили: это ленинская партия. Для чего вести борьбу против Маркса — а они вели борьбу против Маркса, и теперь это никем не оспаривается, и даже товарищ Троцкий теперь не посмеет это отрицать. Они понимали, что надо найти обходной путь, и стали вести борьбу против Ленина.

То же самое и теперь делается. Если товарищ Троцкий попробует открыто повести борьбу против Ленина, то его сейчас же стащат с трибуны, и ни на одном рабочем собрании не дадут говорить. Этого он не может сделать и прикрывается поэтому борьбой якобы против Сталина».

Покончив с обвинениями, Орджоникидзе перешёл к поискам перемирия, если не мира с оппозицией, с её лидерами.

«У товарища Троцкого, — напомнил глава ЦКК, — есть одно предсказание. Он говорит: я ещё в прошлом году, в июне или в июле, сказал, какую вы будете вести политику по отношению к нам. Выведете из Политбюро, потом из ЦК, потом из партии, после в ГПУ и так далее. Вот, мол, каков ваш план.

Я не знаю, верит ли товарищ Троцкий сам в этот план, или это говорится для того, чтобы напугать людей. Я должен заявить здесь, что мы все единодушно стояли и стоим на том, что мы вовсе не хотим их выводить из ЦК, не хотели выводить из Политбюро, тем более не хотим выводить из партии. Но тут нужны минимальные условия для совместной работы».

И председатель ЦКК явно не только от своего имени, предложил: «Если — а это сейчас никем не отрицается — фракции в нашей партии недопустимы, то тогда фракцию надо немедленно распустить.

Если товарищи согласны, что наряду с коммунистической партией, которая имеется у нас в Германии, нельзя создавать из людей, исключённых из Коммунистической партии Германии, из людей, исключённых из Коминтерна, другой партии, то тогда надо решительно отмежеваться и решительно осудить этих дезорганизаторов».

Далее Орджоникидзе перешёл к письму, посланному ему 11 июня Троцким, которое получило распространение и у сторонников большинства, и у оппозиционеров. В этом письме, в частности, говорилось:

«Французская буржуазия в начале империалистической войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорит: именно поэтому), он вёл бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности — за империалистическую свирепость и беспощадность.

Клемансо не изменил своему классу — буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлев и Ко (главы правительства Франции до 16 ноября 1917 года. — Ю.Ж.). Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей политикой обеспечила французской буржуазии победу»[422].

Члены ПБ, познакомившись с этим письмом, решили: лидер крайне левых отождествляет себя с Клемансо и как бы предупреждает о своей готовности в случае войны захватить власть, потому в списке условий для примирения с оппозицией появился следующий пункт: «Заявление товарища Троцкого о Клемансо вызвало справедливое возмущение. Таким заявлениям не должно быть места в нашей партии. Такие заявления должны быть самым решительным образом осуждены, мы не можем готовиться к обороне, если заранее будем говорить, что стоящие у власти правительство и большинство ЦК ведут страну к поражению».

Орджоникидзе добавил: «Нельзя бросаться такими фразами и болтать относительно партии, что она термидорианская. Одно из двух: или партия термидорианская, и тогда не о чем говорить, и нечего, товарищ Зиновьев, говорить о таком единстве, или этого нет, и тогда нечего болтать о термидорианстве».

Завершая доклад, Орджоникидзе повторил четыре условия примирения: «Оппозиция должна дать обязательство перед партией, что она:

• немедленно распустит свою фракцию,

• осуждает дезорганизаторскую деятельность группы Рут Фишер и Маслова (крайне левые немецкие коммунисты; исключённые из КПГ и создавшие оппозиционный Союз Ленина. — Ю.Ж.),

• безоговорочно стоит за оборону СССР и осуждает клеветнические приёмы товарища Троцкого,

• прекращает болтовню о термидорианстве»[423].

У Зиновьева, взявшего слово сразу за докладчиком, было два варианта выступления: либо опровергнуть все обвинения и тем доказать невиновность свою и Троцкого, либо признать их справедливость и покаяться.

Зиновьев выбрал первый вариант, отвечая на выдвинутые обвинения предельно кратко: «Ссылка на пример с Клемансо понимается нами только в том смысле, что и теперь, и во время подготовки войны, и во время войны партия имеет право и обязанность именно через свои руководящие органы обсуждать, критиковать, исправлять и изменять, если это нужно, линию Центрального комитета, как это было всегда в нашей партии.

Нас спрашивали в „Правде” вчера или позавчера, защищаем ли мы СССР или не защищаем, пораженцы мы или оборонцы по отношению к СССР как он есть — с руководством нынешнего ЦК. Наш ответ: конечно, да, конечно, защищаем!

На вопрос, стоим ли мы за две партии, мы заявляем: ни в коем случае! Лозунг двух партий не наш лозунг, как бы вы ни навязывали его нам.

На вопрос — подчиняетесь ли вы партийной законности, мы объявляем: безусловно!

На вопрос, согласны ли вы распустить фракцию, мы заявляем следующее: её как оформленной организации нет… Мы готовы отказаться, во-первых, от дальнейшего собирания подписей… от выступления членов ЦК и ЦКК до объявления ЦК предсъездовской дискуссии… от распространения наших ненапечатанных статей, речей и тому подобного до того же момента».

Тут же поспешил оговорить условия выполнения обещаемого: «Одновременно должна прекратиться «проработка» оппозиции на закрытых, по существу фракционных собраниях и на узких активах».

Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы не перешёл тут же в атаку. Продолжая выступление, он счёл необходимым заговорить о главнейших теоретических разногласиях оппозиции с большинством. И начал с самого важного — с теории Сталина о возможности построения социализма в одной стране.

«Мне кажется, — начал Зиновьев бой, — что оппозиция доказала сочинениями Маркса, Энгельса, Ленина, что эта теория, созданная Сталиным примерно в 1935 году, противоречит принципам марксизма… Больше того, всем прекрасно известно, что и сам товарищ Сталин до 1924 года в основной своей книге „О ленинизме” стоял на такой же точке зрения».

И в доказательство своей правоты привёл следующую цитату: «Для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно. Для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран».

Посчитав, что разбить одного Сталина в этом вопросе явно недостаточно, продолжил: «Другой руководитель нынешнего большинства Центрального комитета, товарищ Бухарин, писал, цитируя Маркса: «Он (российский пролетариат) идёт к власти и социализму. Однако эта задача, которая ставится на очередь и в России, не может быть разрешена „внутри национальных границ” (Бухарин. Классовая борьба и революция в России. 1919, с. 5–6)».

На том Зиновьев не остановил свой натиск. Заметил, что, считаясь знатоком национального вопроса, Сталин и в нём «напутал немало как теоретически, так и практически». Не прав оказался «по вопросам диктатуры коммунистической партии», пытаясь «ревизовать в этой части взгляды Ленина». «Не прав он также в утверждении, что средний крестьянин не есть мелкий буржуа». «Не прав и в теории „ступенек", приведшей к печальной политике Англо-русского комитета». Поспешил обобщить: «Во всех этих областях ошибки не на нашей стороне, а на стороне товарищей Сталина и Бухарина».

И сразу же вернулся к китайской революции. «Главный вопрос, — утверждал Зиновьев, — в наших разногласиях за последнее время — это, несомненно, вопрос о Китае. Здесь собрались в один узел и крупнейшие теоретические, и практические разногласия. Здесь крупнейшие разногласия по вопросам политическим и по вопросам организационным. Расхождение по вопросу о китайской революции чрезвычайно обострили наше внутрипартийное положение. По крайней мере, в Центральном комитете».

Для чего же Зиновьев заговорил о. Китае? Да лишь для того, чтобы вновь сказать: у Сталина «есть основная непоследовательная линия, которая тянется в его основных ошибках по национальному вопросу начиная с 1913 года». И перечислил эти ошибки: на мартовском партийном совещании 1917 года, где стоял вопрос о возможности или невозможности объединения большевиков с меньшевиками; осенью 1923 года, когда Сталин выразил неверие в успех германской революции; весной 1927 года, накануне переворота Чан Кайши.

Во второй раз подытожил высказанное, только теперь во «вселенском масштабе»: «Коминтерну при нынешней политике Сталина и Бухарина угрожает раскол».

Завершил же Зиновьев своё выступление — слишком долгое, продолжавшееся два часа, плохо построенное, с частыми возвращениями к уже сказанному — явно в твёрдой уверенности, что если и не сумел убедить участников пленума в правоте оппозиции, то, во всяком случае, поколебал, и сильно, их прежнюю позицию.

«У нас, — признал он, — разногласия глубоки, этого никто не скрывает. Мы глубоко убеждены, что по вопросам китайской революции, Англо-русского комитета, стабилизации капитализма, расслоения крестьянства, многочисленным хозяйственным и коминтерновским, по основным внутрипартийным вопросам жизнь целиком подтвердила нашу правоту.

Мы, разумеется, ни на секунду не собираемся отказываться от этих своих взглядов. Разногласия глубоки. Решить их должен XV съезд нашей партии. Поэтому оздоровить отношения необходимо и можно только в том случае, если подготовка XV съезда будет поставлена на нормальные рельсы»[424].

На что рассчитывал Зиновьев, заняв столь вызывающую позицию да ещё сделав столь крутой поворот от принятия условий ЦКК до полного самооправдания, выступая с враждебными нападками на Сталина, изображая его серьёзной помехой на пути к мировой революции? Разве только на то, что Сталин под тяжестью вроде бы неопровержимых обвинений подаст в отставку с поста генсека. Поступит так же, как делал уже трижды, в 1923, 1924 и 1926 годах, и всякий раз из-за расхождений с Зиновьевым.

Если Зиновьев рассчитывал именно на это, то просчитался. И не потому, что недооценил Сталина, а потому, что переоценил силы и значение оппозиции. Ведь по оценке Ем. Ярославского, выступившего на пленуме несколько позже, только 820 человек отважились поставить свои подписи под «Заявлением 83»; близкую цифру привёл в воспоминаниях и Виктор Серж — более 600[425].

Сталин готовился, пока выступали Калинин, Шкирятов, Зеленский, Николаева, обрушившие на Зиновьева свой гневный протест.

«М.И. Калинин: Если оппозиция базируется на действительно революционной основе… для неё тогда не имеет значения персонально тот или другой человек. Для неё имеет значение линия… За спиной Сталина вы метите в партию. Если не в партию в целом, то в её основные части.

М.Ф. Шкирятов (секретарь партколлегии ЦКК, усидевший в этом контрольном органе вплоть до своей смерти в 1954 году. — Ю.Ж.): Когда бьют по ЦК, то бьют прежде всего по Сталину. На самом деле они бьют по Центральному комитету, и об этом они прекрасно знают. Сначала товарищ Сталин, потом другой, потом третий — вот как дело идёт.

И.А. Зеленский (в недавнем прошлом единомышленник Зиновьева и соратник Каменева, за что был переведён из Москвы в Ташкент. — Ю.Ж.): Вы говорите, что мы вас выводим. Товарищ Зиновьев вышел на трибуну и своей речью блестящим образом доказал на этом пленуме ЦК всей партии, что лучшим образом агитировал всех нас за необходимость вывода вашего из ЦК»[426].

Только после них, лишний раз убедившись в безоговорочной поддержке пленумом, Сталин выступил с ответом Зиновьеву. Выступил, хотя уже участвовал в прениях по докладу Бухарина «О международном положении», защищая политику ЦК во внешней политике, в том числе по отношению к Англо-русскому комитету, к китайской революции. А теперь не стал отрицать и личной заинтересованности.

Зиновьев, честно признался Сталин, «в своей речи заостряет вопрос против Сталина, забыв, что мы обсуждаем вопрос не о Сталине, а о нарушениях партдисциплины Зиновьевым и Троцким. Я вынужден поэтому вернуться в своей речи к некоторым сторонам решённого уже вопроса для того, чтобы показать несостоятельность выступления Зиновьева… Мне придётся также сказать несколько слов о выпадах Зиновьева против Сталина». И после такого недвусмысленного вступления чётко, обстоятельно, последовательно ответил на все обвинения в свой адрес.

«Зиновьев, — начал Сталин выяснять отношения в хронологическом порядке, — вспомнил почему-то в своей речи о колебаниях Сталина в марте 1917 года… Я никогда не отрицал, что у меня в марте 1917 года были некоторые колебания, что эти колебания продолжались у меня всего одну-две недели». Но тут же напомнил оппоненту о его «собственных ошибках, о борьбе с Лениным и особой платформе против партии Ленина в августе, в сентябре, октябре, ноябре 1917 года».

«Зиновьев, — продолжал Сталин свои препирательства, — привёл далее цитату из моего письма к нему летом 1923 года… Я должен сказать, что это письмо безусловно правильно от начала до конца. Ссылаясь на это письмо, Зиновьев, видимо, хочет сказать, что я относился вообще скептически к германской революции 1923 года. Это, конечно, вздор».

Утверждая то, Сталин изрядно рисковал, ведь в любой момент Зиновьев мог бы предъявить это письмо, в котором значилось: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это в „лучшем” случае. А в худшем — их разобьют вдребезги и отбросят назад»[427].

В чисто схоластическом духе, лишь настаивая на своём и не принимая во внимание серьёзную аргументацию противоположной стороны, генсек отвечал на все остальные обвинения, стремясь при этом непременно выявить ошибки Зиновьева. В вопросе о Китае в целом и об Уханьском правительстве в частности. О строительстве социализма в одной стране, когда «вся оппозиция… пытается изобразить дело так, что тезис о возможности победы социализма в ССОР является будто бы не теорией Ленина, а теорией Сталина».

Покончив с оправданием себя, Сталин выступил с обвинениями оппозиции. Объяснил, «почему её лидеры, будучи вчера ещё в числе лидеров партии, стали „вдруг" отщепенцами». Свёл всё к трём позициям. Они, мол, не признают: «ленинской идеи гегемонии пролетариата (в отношении к крестьянству) в деле завоевания и упрочения диктатуры пролетариата»; «возможности победы социализма в одной стране в период империализма»; требование ленинизма, «чтобы решения партии проводились беспрекословно всеми членами партии, коль скоро эти решения приняты и одобрены руководящими органами партии».

И потребовал от оппозиционеров, добиваясь чисто формального единомыслия, выполнения условий, выдвинутых Орджоникидзе, «без принятия которых мы не можем допустить дальнейшего пребывания Троцкого и Зиновьева в ЦК нашей партии»[428].

Ввязавшись по собственной инициативе в спор с Зиновьевым, Сталин напрочь забыл о необходимости доказать фактами нарушение Троцким и Зиновьевым партдисциплины. Забыл, как и лидеры оппозиции, о первопричине разногласий — о необходимости форсированной индустриализации и определении источников её финансирования.

Сталин вместе с Орджоникидзе задал тон дискуссии, и ни что уже не могло изменить настрой участников пленума. К примеру, весьма серьёзная речь Троцкого: «Здесь вчера товарищ Сталин говорил о том, что оппозиция ставит в основу… отрицание теории построения социализма в одной стране. Этот вопрос не снят, с моей точки зрения, и думается, не будет снят с порядка дня в течение ближайшего периода… Ссылка на те или другие решения, если бы эта ссылка была правильна, означала бы только, что эти решения нужно пересмотреть как явно ошибочные. На самом деле этот вопрос никогда не рассматривался как самостоятельный вопрос в полном объёме, никогда не выносилось сколько-нибудь исчерпывающих решений»[429]. А далее Троцкий повторил более чем убедительную аргументацию, изложенную Зиновьевым и доказывавшую: до 1925 года Сталин отрицал возможность построения социализма в одной стране в СССР.

Столь же твёрдо отстаивал взгляды оппозиции и Каменев, категорически отвергая три основных обвинения, выдвинутые Сталиным.

«В вопросе о крестьянстве, — начал их опровержение Каменев, — наша позиция состоит лишь в том, что мы требуем не сравнивать кулака с крестьянином. Видеть рост кулацких элементов, указывать на кулака как на элемент, враждебный социализму, а отнюдь не как растущий и врастающий в социализм. Это — чистый ленинизм… Второй вопрос — это вопрос о социализме в одной стране… Мы глубочайшим образом убеждены, что… Ленин это учение не создавал и никакого отношения к нему не имеет».

На третье место Каменев поставил проблему партии и фракций. «Мы, — настойчиво растолковывал он, — не хотим никакой федерации групп в партии. Пустяки это. Мы хотим единой партии. Но мы не хотим забывать и не имеем права забывать, что… на вопрос о гарантиях против фракционизма пленум 5 декабря 1923 года ответил: для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы не считали всякую критику проявлением фракционности».

Каменев не только упорно отвергал одно обвинение за другим, но и в свою очередь обосновал законность существования меньшинства. «Мы, оппозиция, — не стал он юлить, — действительно считаем, что линия партии, которая проводилась за последние два года после XIV съезда, — эта линия большинства неправильна. Имеем ли мы право как коммунисты, как члены партии, если мы считаем, что линия ЦК неправильна, сказать об этом своему ЦК, во-первых, и своей партии, во-вторых? Во всей истории партии этого права никто и никогда не отрицал»[430].

В ходе прений, растянувшихся на два дня, лидеров оппозиции поддержали лишь двое. Мурашов, так и не сказавший ни слова о приписываемом ему пресловутом «военном заговоре», да Раковский, обративший всю свою тонкую европейскую иронию против ЦКК. Все же остальные выступившие — Ем. Ярославский, член ИККИ З.Мануильский, секретарь Иваново-Вознесенского губкома Н.И. Колотилов, секретарь Сибирского крайкома С.И. Сырцов, вчерашняя оппозиционерка Н.К. Крупская, члены ПБ Бухарин, Молотов, Рыков, Томский, секретарь ПК Н.А.Угланов — все они яростно и безжалостно критиковали оппозиционеров, вернее, просто измывались над еретиками, отвергая их право иметь собственное мнение и открыто выражать его и ничем не подтверждая нарушение лидерами оппозиции партийной дисциплины. Ограничивались только повторением одного и того же — речью Зиновьева в Колонном зале да проводами Смилги. И делали это весьма грубо, недопустимо ни при каких обстоятельствах.

Показательно, что даже председательствовавший Рыков опустился до уровня низкопробных оскорблений. «На трибуну объединённого пленума, — позволил он себе заявить, — поднимались один оппозиционер за другим и плевали в лицо нашему докладчику, объединённому пленуму и всей партии… Я лично не ожидал, что пленум ЦК и ЦКК сможет выдержать те издевательства, которыми занимались оппозиционеры»[431].

Не удивительно, что после такой «полемики», утратившей какой-либо смысл, секретарь московского комитета В.А. Котов от имени семнадцати участников пленума (тринадцать из них были репрессированы в 1937-38 годах: сам Котов, В.М.Михайлов, М.Л.Рухимович, Е.Ф.Куликов, И. А. Зеленский, П.П.Постышев, К.В.Ухганов, И.Д. Кабаков, Н.Е. Антонов, Н.А.Угланов, Л.И.Криницкий, П.Я.Тальберг, А.Ф.Радченко) внёс проект резолюции следующего содержания.

«В связи с тем, что после 24 июня (день рассмотрения в ЦКК „дел“ Зиновьева и Троцкого. — Ю.Ж.) оппозиция не только не отказалась от своих ошибок, но эти ошибки и разногласия ещё более усугубила и усугубляет, и нарушила в последнее время самые элементарные правила устава партии и, главное, не отказалась до сих пор от поддержки ультралевых, исключённых из партии в Германии и из Коминтерна, и тем самым поддерживает раскол в Коммунистической партии Германии и в Коминтерне, не отказалась от фракционной борьбы внутри ВКП, что ведёт к созданию другой партии у нас, не отказалась говорить о термидоре нашей партии, и, несмотря на самые искренние товарищеские предупреждения и убеждения, товарищи из оппозиции продолжают относиться к ЦК наплевательски, поэтому Центральный комитет должен вынести решение о выводе из ЦК партии товарищей Троцкого и Зиновьева»[432].

Только после того, как за столь чудовищное из-за отсутствия каких-либо фактов предложение Котова проголосовало абсолютное большинство, «против» — 20, воздержались — 2. Лидеры оппозиции капитулировали. Зиновьев от имени своего, Троцкого, Каменева, Евдокимова, Смилги, Муралова, Пятакова, Раковского, Бакаева, Авдеева, Соловьёва и Петерсона обратился к пленуму.

«Ряд товарищей, — сразу оговорил он общую позицию, — делали заявления, будто мы отвергаем предложенный нам пленумом мир. Это неправда.

Уже до открытия пленума во всех газетах по сигналу из центра начался дождь статей с обвинениями оппозиции в пораженчестве, в условном оборончестве и так далее… В ряде городов начались исключение оппозиционеров и даже аресты. По первому пункту порядка дня — о международном положении — включили также пункт с таким же неслыханным обвинением против оппозиции. После всего этого товарищ Орджоникидзе выступил со своими тремя условиями, и члены Политбюро стали изображать, будто это — стремление к миру, уступки и так далее.

Несмотря на это, нам было ясно, что это — стремление запутать партию, что исключение из членов ЦК Зиновьева и Троцкого было заранее предрешено. Несмотря на это, мы не ответили отказом, мы ответили заявлением (смотри речь Зиновьева), в котором шли навстречу трём условиям, предъявленным товарищем Орджоникидзе, которые вполне могли лечь в основу действительного партийного мира.

После этого начались речи с неслыханными обвинениями. Переусердствовавший товарищ Рыков договорился до штрейкбрехерства, до «вывоза на тачке» и площадных ругательств.

Мы заявляем ещё раз: ни на площадные ругательства, ни на угрозу повести против нас новую клеветническую кампанию, ни на клеветнические клички „оборонцев” и „пораженцев” мы отвечать не будем и прежде всего это к нам не пристанет, а рабочие вам в этом не поверят. Это скомпрометирует лишь тех, кто к этому прибегает.

Но мы заявляем ещё раз твёрдо и определённо: мы — за единство нашей партии. Мы — против раскола, откола и отсечения. Мы — безусловно против двух партий. Мы — за роспуск всех фракционных групп партии. Мы — за совместную подготовку XV съезда, как это было при Ленине. Тогда XV съезд разрешит кризис в партии.

Каждому искреннему шагу мы с готовностью пойдём навстречу»[433].

Такое заявление заставило Сталина отказаться от своей прежней непреклонной позиции. Выступить и сказать пленуму: «То, что предлагает нам оппозиция, это есть временное перемирие… Шагом вперёд для партии является то, что оппозиция по всем трём вопросам, нами поставленным, в известной мере отступила. В известной мере. Но отступила с такими оговорками, которые могут создать почву для будущей, ещё более острой борьбы… Всё это должен знать и помнить объединённый пленум ЦК и ЦКК»[434].

Сталин больше не призывал вывести Зиновьева и Троцкого из ЦК. Признал возможным принять перемирие, что и стало прямым указанием для участников пленума, поспешивших отказаться от только что принятого ими самими проекта резолюции.

Окончательный вариант резолюции по докладу Орджоникидзе, сохранив перечень всех нелепых, надуманных прегрешений оппозиционеров, завершался более чем неожиданно: «Объединённый пленум ЦК и ЦКК постановляет снять с обсуждения вопрос об исключении товарищей Зиновьева и Троцкого из ЦК партии и объявить им строгий выговор с предупреждением»[435].