Лишь в последнюю минуту большинство изменило на 180 градусов свою позицию в политическом противостоянии, пошло на компромисс с лидерами оппозиции и оставило их в ЦК, хотя и со строгим выговором. Но предложение Пятакова внести кое-какие поправки и исправления в проект резолюции по докладу главы правительства перед тем всё же успели категорически отклонить. Потому ли, что Сталин так и не высказался по контрольным цифрам на предстоящий хозяйственный год или из-за того, что за рассматриваемым документом стояли самые сильные политические фигуры — Бухарин и Рыков?

Скорее всего, решающую роль сыграло последнее обстоятельство. Ведь согласись пленум с замечаниями Пятакова, пришлось бы признать и многое иное, более неприятное: и наличие в стране экономического кризиса, и провал курса правительства в хозяйственных вопросах в целом, за который отвечать следовало большинству, а отнюдь не оппозиции. А главное, что к неудачам привела линия Бухарина — поддержка исключительно зажиточного крестьянства, включавшего пресловутое кулачество, а также линия Рыкова, упорно отказывавшегося начинать индустриализацию, по сути саботировавшего старое решение ЦК о подготовке пятилетнего плана.

1

Первым при обсуждении проекта резолюции по контрольным цифрам выступил Чубарь, не только как председатель редакционной комиссии, но и как напрямую отвечавший за экономику, будучи председателем СНК Украины. Он уведомил пленум, что комиссия подвергла текст незначительной стилистической правке, ничуть не менявшей смысл содержания, а также «признала необходимым внести отдельным пунктом (в результате их стало два: 16-й и 17-й. — Ю.Ж.) оценку ошибочных предложений оппозиции в области хозяйственных вопросов»[436].

Как результат резолюция, рассчитанная на широкие партийные массы, стала сочетать изложение доклада Рыкова с грубым разносом экономических взглядов меньшинства:

«Объединённый пленум ЦК и ЦКК констатирует, что… вместо предсказанного оппозицией общего хозяйственного кризиса истекший год привёл к значительному упрочению государственной промышленности и подъёму всего хозяйства в целом… „Нависшая угроза инфляции”. которой пугала оппозиция, оказалась плодом панических измышлений; червонец за это время укрепил свою покупательную способность…

Оппозиция… вынуждена была умолчать о своём заведомо клеветническом утверждении о перерождении руководства, так называемом термидорианстве, и тем самым сама должна была признать, что ход хозяйственной жизни за 1926/27 год с полной очевидностью обнаружил банкротство оппозиции…

Пленум отвергает неискренние и противоречивые предложения оппозиции в области цен, пытающиеся замаскировать старые теории оппозиции о повышении цен или о сохранении на одном уровне отпускных цен промышленности, о сохранении на одном уровне („неухудшении”) качества продукции…

Отвергает вздорные, рассчитанные на создание дополнительных трудностей в развитии народного хозяйства демагогические предложения оппозиции о насильственном изъятии натуральных хлебных излишков и о таком сверхобложении частного торгового оборота, которое должно привести к его немедленной ликвидации при недостаточном ещё охвате рынка государственной и кооперативной торговлей»[437].

Разумеется, Пятаков, и внёсший за шесть дней перед тем проект резолюции меньшинства, промолчать никак не мог. Обязан был ответить на столь вопиющие искажения своих слов. Вернее, чисто шулерское передёргивание.

«Дополнение, которое нам предложено, — начал он выступление, — является образцом именно той недобросовестности в изображении позиции так называемой оппозиции, о которой здесь неоднократно говорили. При такой постановке вопроса едва ли мы получим нормальное обсуждение хозяйственных вопросов». Но всё же попытался говорить по существу.

«Вот на странице второй, — отметил он, имея в виду розданный участникам пленума результат творчества редакционной комиссии, — говорится, что оппозиция предлагала в своих поправках или резолюции, которую я вам здесь докладывал, сохранить качество изделий на одном уровне, не ухудшая. Это же действительно совершенно недопустимый, неслыханный вздор! Ведь в резолюции, предложенной мною, говорится, что если проводится снижение розничных и отпускных цен, то это снижение ни в коем случае не должно отразиться на качестве товаров».

«Это было, — продолжал Пятаков, — ответом на ту критику, которую мы сейчас видели, выражающуюся в том, что когда розничные и оптовые цены снижаются, то параллельно ухудшается качество товаров. Это недопустимо, и мы об этом писали в нашей резолюции. Теперь же пойдёт по всей стране совершенно неслыханное, вздорное утверждение, будто наша позиция состоит в том, чтобы держать качество продукции на одном уровне — не ухудшая, но и не улучшая его, тогда как большинство предлагает улучшить качество».

Тем Пятаков без экивоков, прямо указал: единственной целью дополнений является стремление любым способом опорочить оппозицию, исказив до неузнаваемости её воззрения. О том же он и продолжал: «В другом месте резолюции, в конце её страницы седьмой, сказано, что в наших предложениях, касающихся внешней торговли, предлагается усиление закупок за границей оборудования и изделий, «могущих быть произведёнными на наших заводах». Я извиняюсь за неделикатное выражение, но ведь это совершенно погромное утверждение!

Мы предлагали ввозить те машины и изделия, которые производятся на наших заводах? Это неслыханный вздор! Для чего это? Для того, чтобы обанкротились наши заводы? Какой смысл это имеет, какие цели? Абсолютно неправильно приписывать нам взгляды, которых мы абсолютно не разделяем».

Казалось, чтобы доказать предвзятость дополнения, всю недобросовестность, даже порочность работы редакционной комиссии, вполне достаточно только этих примеров. Но нет, Пятаков ими не ограничился.

«В начале резолюции, — отметил он, — говорится: оппозиция предсказывала общий хозяйственный кризис. Когда мы предсказывали общий хозяйственный кризис? Вы не найдёте ни одной цитаты, ни одной речи, ни одной статьи, ни одного писания, чтобы кто-нибудь из ответственных представителей оппозиции, в частности ваш покорный слуга, когда-нибудь предсказывал всеобщий хозяйственный кризис в этом году или в будущем году.

И ещё один пример подтасовок привёл Пятаков. Процитировал дополнение, где оппозиции приписывалось утверждение, что «страна идёт к гибели».

«Мы и этого не говорили, — возразил Пятаков. — Что мы говорили? Мы утверждали, что по мере развития хозяйства и производительных сил, роста хозяйства и производительных сил в нынешних конкретных условиях будут обостряться внутренние противоречия хозяйственные и общественные, будут обостряться классовые противоречия, то есть предсказывали то, что мы имеем налицо. Мы имеем рост производительных сил, рост хозяйства, а в связи с этим мы имеем увеличение трудностей и рост внутренних противоречий».

«Я не буду, — завершил выступление Пятаков, — разбирать все остальные утверждения потому, что только что получил проект резолюции, абсолютно лживых дополнений. Я предлагаю решительно, категорически их осудить и отвергнуть»[438].

Скорее всего, такого поворота в работе пленума редакционная комиссия не ожидала. Рассчитывала на быстрое принятие окончательного варианта резолюции. В крайнем случае при нескольких голосах против. Вот почему от её имени и пришлось выступить Куйбышеву, опровергая утверждения Пятакова.

«Относительно „неухудшения“ качества, — без предисловия начал глава ВСНХ, совсем недавно высказывавший те же самые взгляды, что и лидеры меньшинства. — Почему мы этот пункт считаем необходимым вставить в резолюцию? Потому что пункт о ценах в редакции товарища Пятакова действительно настолько неискренен, противоречив и неопределёнен, что он является не чем иным, как отражением неустойчивости оппозиции в этом вопросе.

Ведь то, что предлагала оппозиция по вопросу о ценах, занимая разные позиции в течение короткого времени, это известно всей партии. То повышение цен, то примирение с тем, что партия взяла политику на снижение цен, то, наконец, она делала вид, что идёт в этом вопросе далее нас».

Так и не сказав чего-либо конкретного, весомого для оправдания, подтверждения правоты редакционной комиссии по данному вопросу, Куйбышев перешёл к следующему.

«Что касается машиностроения, — попытался он оспорить своего оппонента, — мне кажется, что в данном вопросе доказывать не приходится, что у товарища Пятакова имеется совершенно неправильное устремление… В самом деле, как можно истолковать тот пункт, который значится в предложениях товарища Пятакова: „Плановая установка на замкнутый, самодовлеющий социализм в одной стране, обязывающийся в кратчайший срок производить всё самим, снижает плоды капитальных затрат, ослабляет темпы и бьёт по смычке. Более правильный подход к нашим взаимоотношениям с мировым хозяйством… давал бы возможность при тех же средствах значительно быстрее продвигаться вперёд”».

«О чём же здесь речь?» — задался вопросом Куйбышев и начал поиск тех аргументов, которые позволили бы ему доказать правоту редакционной комиссии.

«Нас обвиняют в том, — продолжил он, хотя именно в этом вопросе оппозиция была с ним полностью солидарна, — что мы хотим производить всё сами, то есть производить на своих заводах то, что можно было бы купить за границей, и иной подход к этому вопросу ускорил бы темпы развития».

Но даже исказив то, что утверждал Пятаков, Куйбышев так и не сумел обосновать обвинение. А потому занял примирительную позицию, которая позволяла в будущем, но при обоюдном желании продолжить диалог.

«Разве вы не знаете, — воскликнул глава ВСНХ, — что этот спорный вопрос у нас всегда стоит при обсуждении наших хозяйственных вопросов, при обсуждении экспортно-импортных планов. Иначе говоря, почему бы не привезти орудия из-за границы, чтобы двинуть быстрее темпы развития той или другой отрасли промышленности вместо того, чтобы ждать, пока эти машины будут произведены на наших заводах?

В этом стремлении больше выписать из-за границы машин имеется иной раз здоровая тенденция — ускорить развитие, скорее переоборудовать предприятия. Эта тенденция может быть правильна в отношении отдельных трестов и заводов», — признал Куйбышев. И тут же поспешно поправил себя: «Но будучи обобщена и будучи выставлена как линия в нашей хозяйственной политике, она становится абсолютно неправильной и направленной против нашего машиностроения, против нашего отечественного производства средств производства».

Ещё более неубедительным оказалось оправдание Куйбышевым по ещё одному пункту дополнения — об общем хозяйственном кризисе.

«Имеется целый ряд документов, — доказывал он, — имеется, скажем, доклад товарища Смилги, официально внесённый когда-то (выделено мной. — Ю.Ж.) в Совет труда и обороны от имени комиссии, которую он возглавлял, где говорится о нависшей угрозе инфляции, о хозяйственном кризисе и так далее»[439].

В столь неопределённом «доказательстве» отсутствовала конкретика. Что за комиссия — Госплана СССР, где работал Смилга, или какая-то иная? Кто в неё входил — одни ли оппозиционеры? Когда доклад передали в СТО — год, два, три назад? Все эти решающие вопросы Куйбышев почему-то обошёл.

Весьма невразумительная защита дополнения к резолюции явно спровоцировала В.В. Осинского, с февраля 1926 года возглавлявшего ЦСУ, человека нейтрального, ещё ни разу ни выступавшего в распрях меньшинства с большинством, что он и подчеркнул, полнившись на трибуну: «Мне в данном случае совершенно безразлично, что говорила оппозиция и за что её надо призвать к порядку. Я подхожу к вопросу совершенно с другой стороны».

Прежде всего Осинский задался проблемой инфляции и доказал ошибочность резолюции. «При расчёте на золото, — сообщил он, — в феврале 27 года один червонный рубль стоил 71 копейку. В июле за рубль давали 51 копейку. Значит, произошло падение курса червонца в течение этого срока на 28 %. Как это ни прискорбно, но я констатирую, что это в высшей степени серьёзный факт».

К той же проблеме Осинский подошёл и с другой стороны. «Действительно, — пояснил он, — покупательная сила червонца на товары поднялась на 10 %», но не пояснил, что такое снижение произошло отнюдь не из-за ситуации на рынке, а было проведено по решению ПБ. «Но если бы, — продолжил он, — не произошло снижения (цены) на золото за тот же период на 28 %, то, может быть, и даже несомненно, покупательная сила червонца на товары поднялась бы ещё больше, и вот это повышение мы потеряли».

Осинский развил избранную тему: «Рыков в своей речи говорил, что, по-видимому, мы имеем дело с перевыпуском банкнот. Ежели это констатирует сам Алексей Иванович Рыков, для чего же мы тут так рекламируем положение о червонце, когда на самом деле есть чёрная точка в этом отношении? Это означает, что мы должны принять усиленные меры к поднятию курса червонца. Поэтому я считаю, что это место надо вычеркнуть».

Отметил Осинский и другие огрехи рассматриваемого документа. «Слишком оптимистично, — указал он, — сформулирован вопрос… о наших хлебозаготовках… Наша суммарная посевная площадь повышалась каждый год в размере свыше 6 %, начиная от 23 года к 24-му, от 24-го к 25-му и от 25-го к 26 году… Но в нынешнем году она увеличилась, считая технические культуры, только на 1 %».

А затем объяснил, почему он о том заговорил: «Если вы хотите знать, какое положение сейчас с посевной площадью по отношению к 1913 году, то я специально заказал об этом справку… Работники ЦСУ считают, что нынешняя посевная площадь составляет до 90 % 1913 года, а работники Госплана считают, что она составляет 95 %. Следовательно, по всем оценкам мы ещё не достигли нормы 1913 года. Нам есть ещё куда расширяться».

И снова от данных перешёл к их толкованию. «Почему же в нынешнем году, — задал он вопрос, — произошёл такой слабый прирост посевной площади? Потому что хлебозаготовительные цены были слишком низкие». И подтвердил беспристрастность, независимость своих суждений: «Товарищ Каменев предложил в прошлом году понизить хлебные цены… до 90 копеек (за пуд), а может быть, и ниже. Причём как крайний предел предлагал 85 копеек».

Обвинение на этот раз оппозиции? Отнюдь. «По сообщению товарища Микояна, — продолжал Осинский, — мы заготовили хлеб по 84,7 копейки на круг за год. Я должен констатировать… Та цена, которую мы платили в прошлом году, недостаточна. И считаю своим священным долгом сейчас это отметить».

«Цена была недостаточна, — продолжал Осинский, — и повышение на 2,75 копейки, которую планируют (в проекте говорилось несколько иначе: „Держа твёрдый курс на сохранение в общем и целом цен на зерновые хлеба и специальные культуры на уровне истекшего года“. — Ю.Ж.) также недостаточно, тем паче, что мировые цены… в нынешнем году выше прошлогодних. А в этом пункте содержится необычайно оптимистическая установка насчёт хлебозаготовок, и потому в этом кроется опасность.

Мы в таком виде это предложение не можем принять, или же нужно принять изменение в соответствующем основном пункте, который содержится в резолюции»[440].

С возражениями, и весьма зыбкими, выступил только Микоян. Тем не менее его речи, да ещё Куйбышева, для членов ЦК и ЦКК оказалось вполне достаточно, чтобы отвергнуть любые замечания. Документ, внесённый Рыковым и дополненный редакционной комиссией, утвердили. Против него набралось всего десять голосов — Бакаева, Евдокимова, Зиновьева, Каменева, Осинского, Пятакова, Раковского, Смилги, Сокольникова и Троцкого.

ПБ и правительство СССР добились своего. Программу подготовки к отражению надуманной, не имевшей никаких ни прямых, ни косвенных подтверждений агрессии приняли. Резолюция потребовала в предстоящем году «исходить из того, что только энергичное проведение курса партии на всемерное усиление роста социалистических элементов во всём народном хозяйстве (осуществление индустриализации, увеличение удельного веса рабочего класса, помощь бедняцким и содействие середняцким частям деревни при максимальном ограничении эксплуататорских тенденций кулака) является основной предпосылкой для успешной экономической и политической подготовки страны к возможным столкновениям с буржуазным миром (выделено мной. — Ю.Ж.)». Только потому, не отказываясь открыто от проведения индустриализации («пленум полагает возможным и необходимым сохранить намеченные темпы» её), резолюция резко ограничила возможности её осуществления: «Особенности предстоящего года (подразумевалась подготовка к войне. — Ю.Ж.) требуют ускорения сроков строительства и заставляют приступить к новым крупным работам… лишь в меру тех наличных реальных ресурсов, которые остаются после удовлетворения первоочередных нужд»[441].

Тем самым, ограничивая себя средствами, пленум фактически отверг единственный источник финансирования — огромные накопления деревенской (кулачество) и городской (нэпманы) мелкой буржуазии, сокращение раздутого административного аппарата. А откладывая форсированную индустриализацию, снижал обороноспособность страны до минимума, оставлял её на весьма низком существовавшем уровне.

2

«Контрольные цифры народного хозяйства на 1927/28 год», поспешно внесённые Рыковым на обсуждение пленума из-за их неподготовленности, на что указывал Пятаков, после полемики превратились во всего лишь «Общие директивы по составлению контрольных цифр». Определение ближайших перспектив экономического развития страны откладывалось на неопределённый срок. Тем временем Куйбышев, хотя на пленуме и критиковавший Пятакова, начал исподволь претворять в жизнь рекомендации своего оппонента. Не стал дожидаться ни контрольных цифр, ни директив по их составлению. Воспользовался тем, что Рыков, Бухарин и Томский находились в отпуске. В их отсутствие 25 августа (через две недели после закрытия пленума!) внёс на рассмотрение ПБ, в заседании которого участвовали только Калинин, Молотов, Рудзутак и Сталин, два весьма важных предложения.

Первое — от имени ещё и своего заместителя по ВСНХ В.И.Межлаука, заместителя председателя Госплана СССР Г.Ф. Гринько, заместителя наркома финансов М.И.Фрумкина: «Учитывая тот минимум передышки, которым мы располагаем ввиду сложившейся международной обстановки, и необходимостью максимального его использования для развёртывания промышленности, считать необходимым увеличение намеченной Госпланом суммы в размере от 450 до 500 миллионов рублей из госбюджета для промышленности (без военной промышленности, электрификации и транспорта). Точную цифру установить в советском порядке (т. е. при принятии бюджета страны на предстоящей вскоре 2-й сессии ЦИК СССР 4-го созыва. — Ю.Ж.)».

ПБ одобрило это предложение. Более того, на том же заседании утвердило и второе, на этот раз имевшее не общесоюзный, а местный характер. Оно гласило: «Согласиться с предложением т. Куйбышева: а) возложить на Московский совет обязанность приступить в 1927-28 году к строительству автомобильного завода производственной мощностью в 10 тысяч автомобилей в год за счёт местного бюджета; б) передать Московскому совету Автомобильный трест с обязательством финансирования в размере до 6 миллионов рублей в 1927-28 году из местного бюджета; в) возложить на Московский совет обязательство приступить в 1927-28 году к постройке велосипедного завода»[442].

Неделю спустя те же четверо членов ПБ утвердили ещё два предложения ВСНХ: внесённое вместе с Госпланом СССР — о выделении по бюджету на 1927-28 год 140 миллионов рублей на электрификацию с непременным началом строительства Свирской ГЭС (в районе Лодейного поля, под Ленинградом), и совместное с НКПС — о плане паровозостроения, предусматривавшем выпуск в наступающем году 480 паровозов[443].

Так никем не рассмотренные, не утверждённые контрольные цифры начали обретать зримые черты.

…С возвращением из отпуска Бухарина такие своеобразные «партизанские» действия были продолжились, приняв более общий характер. Тому же способствовало появление окончательных прогнозов о величине возможного сбора хлеба. 15 сентября последовало постановление ПБ: «Ввиду того, что виды на урожай оказались лучше, чем это предполагалось ранее, признать необходимым увеличить общую цифру плана хлебозаготовок на 1927/28 год до 740 миллионов пудов зернового хлеба.

В области цен держаться директив, данных объединённым пленумом ЦК и ЦКК, — «держать твёрдый курс на сохранение в общем и целом цен на зерновой хлеб и специальные (технические. — Ю.Ж.) культуры на уровне прошлого года». Добиться такого снижения затрат товаропроводящей сети (закупочные организации, элеваторы, транспорт. — Ю.Ж.), которое не только возместило бы увеличение хлебозаготовительных цен на некоторые культуры и в отдельных регионах, но обеспечило бы дальнейшее снижение продажных цен»[444].

И всё же, какими бы блестящими ни представлялись перспективы хлебозаготовительной кампании, ПБ на всякий случай так и не отменило своё решение от 11 июля, предусматривавшее оказание финансового давления на деревню в канун жатвы.

«Признать необходимым, — требовало оно, — принять меры к формированию хлебозаготовок, в особенности в южных регионах (Украина, Северный Кавказ). В частности, обязать партийные организации заготовительных регионов принять меры к усиленному предъявлению крестьянству платёжных обязательств по налогам, страховым взносам, семссудам и проч.»[445].

Понятно, таким способом государство стремилось заставить и кулаков, и середняков, и бедняков как можно быстрее и в наибольшем количестве продать собранный хлеб заготовительным организациям, с тем чтобы скрепя сердце полученные деньги тут же отдать в погашение не терпящих отлагательства долгов.

Однако первые данные о результатах хлебозаготовительной кампании позволили ПБ уже 8 сентября утвердить относительно благоприятный экспортно-импортный план, предусматривавший получение 830 миллионов рублей, благодаря чему можно было истратить на ввоз необходимых товаров 796 миллионов рублей, в том числе на промышленное оборудование — 190 миллионов, тракторов — 1,2 миллиона рублей[446].

Всё вроде бы складывалось так, что Рыков мог, наконец, заняться доработкой, насыщая цифрами и названиями конкретных строек, контрольных цифр на стремительно приближающийся новый финансовый год. И всё же серьёзные обстоятельства помешали ему поступить так. 29 сентября ПБ заставило его приступить к подготовке иного документа — тезисов директив по составлению пятилетнего плана, выносимых на обсуждение XV партсъезда.

Разумеется, Рыков только возглавил очередную комиссию, созданную для решения новой задачи и включавшую Куйбышева, Кржижановского, Микояна, Гринько, Лежаву (заместителя председателя СНК и СТО РСФСР, фактически руководившего этими органами), А.А. Андреева (секретаря Северо-Кавказского крайкома) и А.Д. Цюрупу (заместителя председателя СНК и СТО СССР). Им же в свою очередь следовало «вызвать из отпусков всех необходимых для составления проекта тезисов лиц, освободив их от всей остальной работы, и максимально ускорить выработку проекта основных директив по пятилетке»[447].

Тем временем Куйбышев, так и не дождавшись контрольных цифр, добился от ПБ принятия 21 октября крайне важного для работы вверенных ему предприятий в уже наступившем новом хозяйственном году постановления, которое «предложило СТО (т. е. Рыкову. — Ю.Ж.) найти средства для удовлетворения заявок ВСНХ на капитальное строительство по бюджету на первый квартал (октябрь — декабрь. — Ю.Ж.) 1927/28 года в сумме 105 миллионов рублей, а также найти пути для удовлетворения заявок ВСНХ по кредитованию нефтепромышленности»[448].

Куйбышев поступил достаточно благоразумно. Слишком долго ожидаемый им документ, получивший третье название — «О конъюнктуре и контрольных цифрах на 1927/28 год», был одобрен ПБ (возможно, только для того, чтобы закрыть вопрос) лишь 30 ноября, но уже под четвёртым титулом — «Мероприятия, вытекающие из конъюнктуры периода июль — октябрь», но при этом сохранил все недостатки, присущие первоначальному варианту.

В разделе «мероприятия по увеличению товарного производства» не было практически ничего о промышленности, зато слишком много — о внешней торговле. Об импорте. О сокращении ввоза оборудования на 5 миллионов рублей, цветных металлов, без которых многие отрасли промышленности работать не могли, — на 3 миллиона, а также и по «мелким статьям, с тем чтобы резерв по импорту сократить на 15 миллионов рублей». Вместе с тем предполагалось увеличение ввоза чая на 5 миллионов рублей и сельди — на 1 миллион. Говорилось в разделе о мероприятиях и об усилении экспорта по различным статьям на 35 миллионов рублей — пушнины, ювелирных изделий, хранящегося в музеях антиквариата.

Ту же цель — поиск средств любыми способами — преследовало и предложение повысить цену на водку: в деревне — на 2 копейки за бутылку, в городе — на 7 копеек.

На всех такого рода предложениях внимание не акцентировалось, объяснялись они мимоходом снижением закупки хлеба с предусмотренных двумя месяцами ранее 740 миллионов пудов до 715 миллионов, что и определило новый размер экспорта хлеба — 100 миллионов пудов[449]. Причина же неожиданных изменений нашла объяснение в преамбуле директив партийным организациям, утверждённых ПБ 14 декабря. Оказалось, что «хлебные закупки за октябрь и ноябрь подверглись резкому сокращению», что поставило «под угрозу не только выполнение экспортного плана и образования хлебного фонда, но и удовлетворение насущных нужд снабжения столиц и вообще потребительских регионов»[450].

Вот отсюда и проявленная «мероприятиями» забота только о крестьянах. Требование «в течение конца этого квартала и всего второго квартала усиления снабжения деревенского рынка промтоварами, с тем чтобы весь прирост продукции предметов широкого потребления, полученный в эти месяцы, был бы целиком использован для увенчания дела деревенского потребления с доведением, в частности, снабжения деревни мануфактурой до 60 % всей мануфактурной продукции»[451].

Завершался же документ, работа над которым растянулась на лишние четыре месяца, проектом сбалансированного бюджета СССР на 1927/28 год, предусматривавшим доход в размере от 5,571 миллиарда рублей до 5,926, а расхода — от 5,571 до 5,92 миллиарда. При этом предполагалось ассигновать на промышленность от 520 до 536 миллионов рублей, на электрификацию — 14 миллионов, на нужды сельского хозяйства — от 160 до 175 миллионов рублей[452].

На месяц раньше, 20 октября, ПБ в основном приняло проект директив по составлению пятилетнего плана народного хозяйства. Того самого пятилетнего плана, который должен был быть представлен гораздо раньше во исполнение резолюции февральского 1927 года пленума, обязавшего «Политбюро ускорить разработку ориентировочного пятилетнего плана (именно плана, а не директив по его составлению. — Ю.Ж.)… с таким расчётом, чтобы все хозяйственные планы на будущий хозяйственный год исходили из их взаимной увязки и установленных перспектив развития как отдельных отраслей хозяйства, так и районов»[453].

Так что же было представлено на рассмотрение пленума под названием директив, окончательную доработку которых ПБ поручило Рыкову, Бухарину и Кржижановскому (уже после утверждения такого состава комиссии кто-то внёс в него ещё три фамилии — Сталин, Молотов, Микоян. — Ю.Ж.)?[454] Оказалось, всего лишь самые общие указания, не более того, для тех, кому предстояло в некоем неопределённом будущем и разработать пятилетний план.

В директивах отсутствовали и определение отраслей промышленности, требовавших наибольшего внимания, и конкретные цифры, которые и должны были стать ориентирами для плана на 1927/28 год.

Столь странный отказ от того, что требовалось подготовить, авторы документа объяснили весьма невразумительно, чуть ли не по-детски. «Плановые предложения, — оправдывались они, не раз нуждались в более или менее существенных поправках, они неизбежно должны были носить относительный и условный характер». Тут же указывали на неопреодолимую зависимость плана от «урожая и невозможности предварительного точно статистического его охвата», «от рыночной стихии… колебаний конъюнктур мирового рынка» и даже от «внеэкономических факторов, связанных… с враждебным капиталистическим окружением».

Оговорив все препятствия на пути разработки пятилетнего плана, авторы директив предложили при его подготовке «стремиться к достижению наиболее благоприятного сохранения следующих элементов:

расширенного потребления рабочих и крестьянских масс, расширенного воспроизводства в государственно: индустрии… более быстрого… темпа народнохозяйственного развития и непременного систематического повышения удельного веса социалистического хозяйственного сектора». Словом, так и не сказали чего-либо нового, кроме того, что на первое место поставили проблему роста потребления.

Далее поведали истины, давно ставшие расхожими штампами. Мол, «нужно исходить из разрешения задач, которые связаны с… диспропорцией между промышленностью и сельским хозяйством… между количеством рабочих рук в деревне и реальной возможностью их хозяйственного использования». И заключили: «Единственным правильным путём изживания вышеуказанных диспропорций является путь понижения себестоимости промышленной продукции».

Всё же, вспомнив о главной цели пятилетнего плана, в который раз повторили: «В первую очередь должно быть усилено производство средств производства», но тут же столь понятную задачу переиначили по-своему: «…чтобы производственный спрос был в основном обеспечен внутренним производством». И снова напомнили о необходимости снижения цен на продукцию промышленности, снижения её себестоимости, проведении рационализации.

Лишь мимоходом, не акцентируя внимания тех, кому и следовало их утверждать, директивы перечислили те отрасли народного хозяйства, которым следовало уделять особое внимание. Таковыми оказались текстильная, кожевенная, пищевая. Только затем назвали нуждавшиеся в модернизации или создании на пустом месте отрасли: «производство оборудования для металлургической, топливной и текстильной промышленности; авто-, авиа- и тракторостроение; производство искусственного волокна; добыча редких элементов; производство алюминия, ферромарганца, цинка, связанного азота, калия; производство оборудования кинопромышленности и радиовещания; добыча радия»[455].

Где, на каких предприятиях, существующих или требующих постройки, в какие сроки и в каком количестве должно производиться перечисленное — эти вопросы, являющиеся ключевыми, так и остались без ответа.

Для подготовки столь общего, расплывчатого по содержанию такого документа в качестве какой-либо директивы не требовалось ни полуторалетнего труда Госплана (впервые вопросы пятилетки рассматривались на совещании плановых органов страны ещё в начале 1926 года), ни усилий одиннадцати членов двух комиссий ПБ. Обо всём, что устанавливали директивы, речь не раз шла на XIV съезде и 14-й конференции партии. О том же говорили сначала Дзержинский, затем Куйбышев как выразители мнения большинства.

Результат? Налицо явное стремление если и не открыто отказаться от разработки пятилетнего плана, то, во всяком случае, всячески отсрочить начало его выполнения. А заодно выхолостить его, исключив то самое важное, ради чего он и требовался, — ускоренную, хотя пока ещё нефорсированную индустриализацию с наиважнейшим для неё машиностроением.

Кто стоял за организацией столь несомненного саботажа? Можно лишь предполагать: двое. Рыков, ибо директивы слишком уж повторяли характер и его доклада, и резолюции по нему, утверждённой только что прошедшим пленумом. И Бухарин, так как документ отражал его стремление подчинить развитие промышленности интересам сельского хозяйства. Во всяком случае, именно они почему-то оказались теми, кому ПБ поручило окончательную доработку директив. Вряд ли это произошло случайно. Что же касается Кржижановского, третьего члена второй комиссии, то его принимать во внимание не приходится: слишком уж он был далёк от закулисной борьбы на вершине власти.

3

Летом 1927 года события развивались в общем так, что лидеры оппозиции могли быть вполне довольными: большинство, если судить по их решениям, начало, хотя и довольно медленно, дрейфовать навстречу меньшинству. О том свидетельствовало достаточно многое.

Во-первых, была признана необходимость индустриализации. Во-вторых, началась разработка, хоть пока и неудачная (первый блин комом), пятилетнего плана. В-третьих, сделаны первые шаги для значительного сокращения административного аппарата. Правда, пока лишь в РСФСР, но всё же давшего, помимо прочего, экономию на его зарплате в 19,9 миллиона рублей[456].

Разумеется, разногласия ещё оставались. В основном по вопросам внешней политики. Но ведь деятельность Англо-русского комитета практически замерла, а революция в Китае потерпела поражение, и никакие поиски виновных в том уже не имели никакого значения. Также не завершились споры о возможности построения социализма в одной стране, о внутрипартийной демократии. И всё же оппозиционеры, будь на то их добрая воля, не теряя лица, вполне могли включиться в общую работу, отложив на будущее те теоретические разногласия, которые разделяли их с большинством. Однако они на то не пошли.

Если на протяжении двух лет лидеры оппозиции направляли стрелы критики главным образом на решения ПБ по вопросам экономики, то теперь, перед XV съездом, решили доказать ошибочность всей политики большинства. В августе изложили свои взгляды в «Платформе большевиков-ленинцев (оппозиции)», авторами которой явились Евдокимов, Раковский, Пятаков, Смилга, Зиновьев, Троцкий, Каменев, Петерсен, Бакаев, Соловьёв, Лидзень, Авдеев. Документ весьма пространный — свыше 100 машинописных страниц, распадавшийся на 13 глав охватывал все сферы жизни страны, деятельности партии.

Авторы «Платформы…» исходили из следующей оценки положения: «СССР вступает в критический период своего существования. В стране быстро вырастают классы, господство которых было ликвидировано или подорвано в дни Октября: растёт и множится нэпман, кулак, бюрократ. Вместе с ним растут капитализм, паразитизм, бюрократизм — своеобразное смешение старых новых форм эксплуатации рабочих и деревенской бедноты… Социальные противоречия обостряются, развивается классовая борьба, которую никакими фразами не замазать и никаким трезвоном казённых речей о благополучии не затушить».

Затем в документе излагались взгляды оппозиции по отдельным проблемам.

Перспективы мировой революции:

«Всякие споры о стабилизации, т. е. о каком-то, хотя бы и временном, но неопределённом периоде мирного (со)существования, являются пустой схоластикой. Всякие предсказания, всякая ориентация на то, что революция не вспыхнет в течение такого-то промежутка времени (как из этого исходит в своей теории „победы социализма в одной стране” сталинская группа) являются знахарством в теории и оппортунизмом на практике».

Общая эволюция классовых отношений и классовая борьба в СССР:

«Задержка мировой революции поставила СССР в необходимость развивать хозяйство, опираясь почти исключительно на внутренние ресурсы страны. При огромной роли мелкого крестьянского хозяйства и огромном численном перевесе мелкобуржуазных слоёв населения советская власть не могла не испытывать на себе давления… Появилась и окрепла новая буржуазия, преимущественно паразитического типа, захватившая прочные позиции в сфере торговли, спекуляции и ростовщичества, но захватывающая уже частично и сферу производства.

Расслоение крестьянства быстро растёт. Бедняцкая часть деревни уже в конце 1925 года… составляла 40–45 % всего числа крестьян… Мощь кулацких элементов быстро возрастает. Кулак добился крупных экономических уступок в виде допущения найма рабочей силы и аренды земли… Предельный срок аренды, ограниченный первоначально тремя годами, III съездом Советов в мае 1926 года увеличен до 12 лет. Кулак получил доступ в кооперацию… и в Советы…

За время НЭПа численность рабочего класса значительно возрастала, однако с начала текущего года происходит резкий перелом и рост этот почти приостановился. Наряду с этим безработица растёт во всё более быстром темпе: уже в 1926 году рост безработных обгоняет рост числа рабочих…

Медленный рост производительных сил в государственном хозяйстве, рост буржуазии, рост классового расслоения деревни, замедляющийся рост численности рабочих в промышленности и приостановка с середины 1925 года подъёма материального положения рабочего класса, усиление в связи со всем этим капиталистических элементов в самом государственном хозяйстве, рост классовых противоречий и социального неравенства — всё это означает, что в общем итоге за последние годы капиталистические элементы растут у нас быстрее социалистических».

Индустриализация:

«Кризис 1923 года, вызванный главным образом почти полным отсутствием всякого руководства хозяйством, создал в руководящей группе ЦК панический испуг перед якобы слишком быстрым развитием промышленности… Производственные программы всё время устанавливались в таком минимальном размере, что вплоть до 1925-26 года они систематически оказывались при выполнении превзойдёнными. Стихия рынка выправляла таким образом политику ЦК ВКП. Уже отсюда ясно, что такая политика вызвана испугом перед мелкой буржуазией, была уступкой её требованиям и шла в ущерб не только развитию промышленности, но и развитию производительных сил нашего хозяйства вообще.

Такой же уступкой утопическим требованиям мелкой буржуазии является и политика так называемого снижения цен… Потребитель получает в настоящее время товар ухудшенного качества по ценам почти что 1923 года. Политика „снижения цен“ привела на деле к повышению цен и фальсификации продуктов.

Расхождение между розничными и отпускными ценами в результате этого всё время растут. Накидки частной торговли, которые по исчислениям ВСНХ в октябре 1923 года составляли 8 % на отпускную цену, в октябре 1924 года по тем же исчислениям составляли уже 40 %, в октябре 1925 года — 51 %, в октябре 1926 года — 63 %, и в январе 1927-66,5 %…

Развитие промышленности с точки зрения увеличения продукции недостаточно, ибо явно не может даже ослабить в течение уже трёх лет товарного голода. Промышленный план на 1926/27 год ниже крайне скромных предположений пятилетнего плана, составленного ВСНХ, по подсчётам которого даже к 1930 году мы сможем предоставить крестьянину промышленных товаров только в размерах 90 % от довоенного потребления им этих товаров…

Покупательная способность нашего рубля понижается. Благодаря этому с осени 1926 года пришлось пойти на повышение цен всех продуктов интенсивного сельского хозяйства (лён, подсолнух, яйца, масло и т. п.)…

Правильная политика индустриализации… должна заключаться в следующем.

1. Промышленность не может и не должна пассивно приспособляться к нуждам сельского хозяйства. Она должна стать определяющим фактором во всём народном хозяйстве, революционизирующим его технику как в целом, так, в частности, и в сельском хозяйстве… 2. Дальнейшее развитие промышленности должно базироваться не на использовании старого оборудования и повышении интенсивности труда, а на технической реконструкции».

Перейдя к проблеме финансирования индустриализации, авторы «Платформы» на этот раз не стали настаивать на изъятии накоплений у кулачества и нэпманов. Явно идя на компромисс с большинством, предложили иной вариант. «Средства, — писали они, — для такого развития могут и должны быть получены путём гибкой политики цен, использующей благоприятную конъюнктуру рынка».

Политика партии в деревне:

«Наша борьба против кулака, — отмечалось в «Платформе», — отнюдь не означает и не может означать поддержку мелкого хозяйства против крупного, укрепление бедняцких и середняцких хозяйств как индивидуальных хозяйств. Она означает борьбу против капиталистических форм крупного хозяйства, за социалистическую форму крупного хозяйства».

Оговорив так свою позицию, против которой трудно было возражать, авторы тут же напомнили о своей оппозиционности. «Совершенно не случайно, — указывалось в документе, — что мелкобуржуазная линия политики по отношению к промышленности, принятая на XIII съезде партии, уже через год после знаменитой кампании о повороте «лицом к деревне», привела к открытой кулацкой ориентации, которая лучше всего была выражена Бухариным: «Крестьянам, всем крестьянам надо сказать: обогащайтесь, развивайте своё хозяйство, не беспокойтесь, что вас прижмут»… Эта откровенно кулацкая формулировка, которая, сколько бы ни открещивался от неё ПК и сам Бухарин, является классической формулировкой политики ЦК в деревне».

Дав столь нелестную оценку существующего положения, авторы «Платформы» напомнили о совхозах, создававшихся с 1918 года: «Необходимо реально приступить к организации крупных государственных хозяйств с усовершенствованной техникой производства, с наиболее благоприятной, в зависимости от региона, комбинацией в них различных отраслей сельского хозяйств, с заводами по переработке сельскохозяйственной продукции».

Припомнили и о колхозах, о которых уже не раз говорилось на пленумах: «Усилить организацию коллективных хозяйств с участием государственного капитала и обеспечением за последним достаточного влияния». Подразумевали под тем обеспечение колхозов сельскохозяйственной техникой.

Предлагая бесспорное, авторы «Платформы» не могли не возвращаться к судьбе кулаков. «Решительно отказаться, — писали они, — от вовлечения в кооперацию кулацких элементов. Постепенно, по мере улучшения системы и техники взимания налогов в деревне, провести усиление налогового обложения кулацкой верхушки».

Положение в советском государственном аппарате:

«Значение огромной армии бюрократического чиновничества всё растёт. Несменяемая, не ответственная перед рабочим классом, имея в своих руках распоряжение обобществлёнными средствами производства и аппараты принуждения, эта армия становится экономически и политически сильной и заинтересованной в сохранении бюрократизма и его усилении. Она всё более превращается в своеобразную самостоятельную социальную прослойку. Даже деятельность ГПУ… всё более сбивается с пути обороны пролетарской революции. Вместо борьбы против политической и экономической контрреволюции, её деятельность всё более начинает направляться на борьбу с законным недовольством рабочих, вызываемым бюрократическими и мелкобуржуазными извращениями, и даже с внутрипартийной оппозицией».

Поэтому авторы «Платформы» сочли необходимым предложить: «Вместо казённого лозунга „оживления советов”, являющегося на деле лозунгом развёртывания мелкобуржуазной демократии, должен быть выдвинут лозунг восстановления советов как подлинных органов пролетарской диктатуры… Восстановить самостоятельность городских советов как важнейших органов пролетарской диктатуры, особенно в промышленных центрах. Право отзыва избирателями своих депутатов должно быть восстановлено».

Предложили и более значимое, более важное: «Провести решительное сокращение советского административного аппарата в плановом порядке примерно на 50 % в два года… Взять курс на уравнение материального положения государственных служащих с рабочими, проводя на деле лозунг: зарплата ответственным работникам не должна превышать зарплаты рабочего».

Данные разделы «Платформы» оказались несколько запоздалым комментарием к речи Рыкова на последнем пленуме. Почти как все остальные: «Вопросы труда», «Победа социализма в одной стране», «Наше хозяйство в целом», даже «Политика Коминтерна», «Развитие марксизма и ленинизм», — они вполне могли служить предметом дискуссии на предстоящем съезде. Почти все, кроме одного, ставшего подчёркнуто откровенным вызовом большинству, делавшего невозможным дальнейший открытый диалог и являвшегося для оппозиции ключевым — «Партия».

Внутрипартийная политика:

«В области внутрипартийного строительства политика ЦК после смерти Ленина сводилась к непрерывной бюрократизации партии, превращающейся теперь в прямую ликвидацию партии».

Обвинение страшное, требовавшее подтверждения. И авторы «Платформы» поспешили привести доказательства.

«Вместо борьбы с бюрократией, — писали они, забыв, что многие из них сами были причастны к тому, в чём теперь обвиняли большинство, — в партии была введена практика приказной системы. Выборность была заменена прямым или замаскированным назначением. В партии воцарились „штиль” и „заговор молчания”.

«В партию, — указывалось в «Платформе», — всё более начинают проникать колеблющиеся, половинчатые, а то и просто шкурные элементы, которые до революции держались в стороне от партии и для которых она после захвата власти сделалась притягательной силой».

Дав столь общие характеристики, документ оппозиции перешёл к более определяющему: «Господствующая сталинская группа, использовав созданную режимом последних лет внутрипартийную обстановку, исключающую для партийной массы быструю её активизацию, решила пойти на применение явно фашистских методов борьбы с оппозиционным блоком. Она прибегла к явно фашистским методам борьбы, к формальному запрещению дискуссии, исключениям из партии, угрозам увольнения с работы и применению прямой обструкции. Одержав этими методами победу, она закрепила её на 15-й конференции фактическим запрещением дискуссии навсегда».

Одним словом «фашистский» сжигая за собой все мосты, оппозиционеры усилили свои обвинения. «Выход из партии во время партпереписи 1926 года более сотни тысяч рабочих, имевший, несомненно, в известной мере своей ближайшей причиной поражение оппозиции в октябре 1926 года, явился прямым показателем внутрипартийного кризиса…

Вся система сталинского воспитания партии подчинена не задаче создания подлинных пролетарских революционеров, а задаче вынуть, выхолостить боевое содержание пролетарской партии, начинить её фальсифицированным ленинизмом, извращая смысл классового учения Маркса и Энгельса, прививая партии привычки к послушанию и раболепству».

Мало? И оппозиционеры продолжили: «В самих парткомитетах власть переходит в руки фактически назначаемых сверху (номенклатура! — Ю.Ж.) секретарей. Партийные комитеты на деле оказались подчинёнными секретарям так же, как партийная масса подчинена комитетам…

Новая, неслыханная в истории партии структура её получила вполне законченный вид. Ячейка подчинена секретарю. Секретари ячейки подчинены секретарю местного партийного комитета, в руках которого находится и комитет. Секретари местных комитетов подчинены генеральному секретарю, которому на деле подчинён и Центральный комитет. Такова теперь чисто бюрократическая организация партии пролетариата.

Эта „организация” на деле является законченной формой бесконтрольного и безответственного господства оппортунистической сталинской фракции, которая… присвоила себе право говорить и действовать от имени партии и за партию».

Не покаявшись за то, что к созданию именно таких взаимоотношений внутри партии причастны лично они, и особенно Зиновьев, оппозиционеры далее заявили о необходимости «восстановить полностью режим внутрипартийной рабочей демократии… Лозунгом дня должно быть не запрещение „фракций” и „группировок", а требование легализации партии, так как вся она загнана партаппаратом в подполье… Подчинить должностных лиц партии партийной организации… В интересах борьбы с бюрократизмом, шкурничеством и карьеризмом… отпускаемые из государственных и местных бюджетов средства на содержание партаппарата на первое время сократить примерно наполовину, а затем прекратить их отпуск совсем».

Покончив с вопросами внутрипартийных отношений, авторы «Платформы» перешли к тому, в чём были заинтересованы более всего, что в случае принятия могло бы послужить их полной реабилитации за недавние нарушения партдисциплины.

«Обеспечить, — настаивали они, — всем партийным организациям и членам партии право постановки и обсуждения внутри партии — устно и письменно, как в одиночку, так и коллективно — всех вопросов партийных, советских, профессиональных (профсоюзных. — Ю.Ж.), хозяйственных и кооперативных, деятельности Коминтерна… Предоставить членам партии право распространять свои рукописи среди членов партии, если они почему-либо сочтут невозможным помещать их в партийной прессе».

Не забыли в «Платформе» и оргвопросы. «Восстановить, — требовалось в ней, — полностью и безоговорочно выборность всех парторганов снизу доверху; отменить утверждение секретарей, бюро ячеек и других парторганов и лиц вышестоящими комитетами (в том числе и Центральным комитетом); по примеру выборов в ЦК установить тайное голосование при выборах секретарей и бюро ячеек, комитетов всех парторганизаций»[457]. И здесь почему-то никто из авторов документа не задумался о том, что в данном случае предлагаемое есть отрицаемая ими же буржуазная демократия.

4

Если бы авторы «Платформы» ограничились проблемами промышленности, сельского хозяйства и бюрократизмом, вполне вероятно, они получили бы согласие на распространение своего документа, внесённого 3 сентября на рассмотрение ПБ. Более чем очевидно, что и репрессивные меры по отношению к лидерам оппозиции походили бы на те, которые были приняты по отношению к командирам корпусов Примакову и Путне. Опасаясь не столько их лично, сколько подчинённых им соединений, ПБ просто нейтрализовало комкоров. Срочно отправило их за рубеж, военными атташе. Первого, 18 августа, в Афганистан, второго, 25 августа, в Японию[458].

Содержание «Платформы», точнее, её раздел «Партия», переполнило чашу терпения членов ПБ. 8 сентября объединённое заседание ПБ и президиума ЦКК отклонило просьбу тт. Троцкого Зиновьева, Мура-лова и других о немедленном напечатании документа («Платформы». — Ю.Ж.) даже в том случае, если бы они взялись переделать свою «Платформу» в ряд отдельных тезисов по вопросам порядка дня XV съезда, подлежащих обсуждению «в печати и на партсобраниях», так как оно не считает себя вправе нарушать постановление последнего объединённого пленума ЦК и ЦКК о недопустимости дискуссии до опубликования тезисов ЦК».

Не удовлетворившись такой общей формулировкой, резолюция уточнила: «Воспретить печатание и распространение „Платформы” оппозиции от 3.9 с.г. впредь до особого решения на этот счёт ближайшего пленума ЦК. В случае распространения названной „Платформы” в СССР или за границей считать ответственными за нарушение подписавших её товарищей»[459].

Однако своим запрещением ПБ и ЦКК спровоцировали оппозиционеров на крайние, несомненно для всех антизаконные действия. Стремясь во что бы то ни стало издать «Платформу», С.В.Мрачковский (после Гражданской войны командующий Приуральским, затем Западно-Сибирским военными округами, за участие в троцкистской оппозиции переведённый на хозяйственную работу — председателем правления треста «Госшвеймашина») установил связь с управляющим одной из московских типографий М.С. Фишелевым. Благодаря тому «Платформу» удалось издать, но под обложкой «Дм. Фурманов. Пути борьбы» и приступить к её распространению по стране.

Вскоре президиум ЦКК благодаря тесному сотрудничеству с ОГПУ получил в своё распоряжение не только печатные экземпляры «Платформы», но и тех, кто её издавал. В ночь на 13 сентября всех их — Мрачковского, Фишелева, наборщиков, верстальщиков, брошюровщиков — задержали на месте преступления с поличным. Но затем число причастных к незаконным действиям стало резко возрастать.

Через два дня, когда следователи ЦКК приступили к первым допросам задержанных, на заседание неожиданно, без приглашения, пришли члены ЦК Е.А. Преображенский и Л.П. Серебряков, а также некий Л.В.Шаров, названный впоследствии «довольно известным в партии» человеком. «В самой грубой, невежливой форме, — позже рассказывал Янсон, — осмеивая действия руководящих органов партии, с неслыханной спесью заявили, что они являются конкретными организаторами и ответственными за все действия в этой типографии».

Позже, 30 сентября, в президиум ЦКК наведались более важные персоны — Троцкий, Зиновьев, Евдокимов, Смилга. Сознательно бросая вызов и ЦКК, и ЦК, они заявили о полной солидарности с Мрачковским и Фи-шелевым. Пояснили, что пришли, «чтобы воодушевить их в борьбе перед съездом и взять на себя их юридическую защиту и защиту по существу»[460].

Происшедшего оказалось вполне достаточно для обвинения лидеров оппозиции в нарушении резолюции ЦК и ЦКК от 8 сентября. Однако президиум ЦКК принял постановление об исключении из партии только Преображенского, Серебрякова и Шарова. 13 октября ПБ «согласилось» с таким предложением. Фишелева же судили за чисто уголовное преступление — растрату государственных материалов[461].

Вскоре список доказательств вины лидеров оппозиции начал пополняться. Сначала была обнаружена действительно подпольная типография неподалёку от платформы 20-я верста Белорусско-Балтийской железной пороги, на даче пенсионерки Е.С. Фёдоровой, члена партии с 1916 года, куда учитель К.И.Грюнштейн, член партии с 1904 года, привёз похищенный из Центрального дома работников просвещения шрифт и где наладил издание «антипартийной литературы». Затем удалось с помощью осведомителя ОГПУ Строилова (он же Щербаков) установить, что в ещё одной московской типографии её директор Зильберов и начальник вечерней смены Бровер организовал печатание воззвания Троцкого «Ко всем членам партии»[462].

Осведомителя Строилова предполагалось в случае необходимости выдать за врангелевского офицера, с тем чтобы связать оппозицию с пока ещё не придуманной контрреволюционной белогвардейской организацией.

Обо всём этом участники открывшегося 21 октября объединённого пленума узнали только из сообщения Янсона, предложив изменить намеченный накануне ПБ порядок работы и дополнить его ещё одним срочным вопросом по следующей причине.

Во-первых, «члены ЦК ВКП товарищи Троцкий и Зиновьев неоднократно грубейшим образом нарушали партийную дисциплину и обманули партию, не выполнив своих собственных обещаний, данных на последнем пленуме ЦК и ЦКК о роспуске своей фракции».

Во-вторых, «товарищи Троцкий и Зиновьев не только не отмежевались от организации фракционерами в союзе с беспартийными буржуазными интеллигентами (имелись в виду Фишелев и другие работники типографии. — Ю.Ж.) подпольных типографий, не только не отмежевались от подпольных организаций фракционеров, фактически строящих другую партию, но открыто солидаризировались с этими дезорганизаторами партии на заседании президиума ЦКК 30 сентября 1927 года».

Поэтому президиум ЦКК постановляет: внести на обсуждение объединённого пленума ЦК и ЦКК 21 октября вопрос о том, допустимо ли дальнейшее оставление товарищей Троцкого и Зиновьева в руководящем штабе партии — членами ЦК ВКП»[463].

Участники пленума предложение единодушно поддержали и отнесли рассмотрение дополнительного вопроса на утро 23 октября, своего последнего дня работы. Третьим по порядку после обсуждения директив по составлению пятилетнего плана и работы в деревне.

Доклад о продолжавшейся фракционной деятельности лидеров оппозиции сделал Янсон, уже немало преуспевший в разоблачении антипартийных деяний. Долго, преподробнейше рассказывал о на этот раз неоспоримых фактах нелегальной работы — о подпольных типографиях, но тем и ограничился. Видимо, посчитал, что таких фактов с избытком хватит для полной дискредитации Троцкого и Зиновьева и вывода их из ЦК. А завершая выступление, намекнул на возможно более серьёзное для них наказание.

«Пятнадцатый съезд партии, — заявил Янсон, — скажет сам. Одно из двух: либо преклоните голову перед партией, перед её волей, или уходите из партии»[464].

Хотя организаторы пленума и были твёрдо уверены в полной поддержке предложения президиума ЦКК, всё же решили подстраховаться. Рыков дал слово Менжинскому, председателю ОГПУ для сообщения о начатом расследовании военного заговора, вернее, всего лишь о следствии, начатом на основании показаний репортёра «Рабочей газеты» Тверского, данных им 13 сентября на допросе.

Тверской сообщил, что школьная учительница литературы и русского языка Н.И. Иванова, ссылаясь на своего мужа Большакова, также учителя, исключённого из партии два года назад за взяточничество, рассказала ему следующее.

«В военных кругах существует движение, во главе которого стоит Каменев (С.С.Каменев, полковник царской армии, с марта 1918 года в Красной армии, с мая 1927 года заместитель председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам. — Ю.Ж.). Эта организация активна. О том, что организация предполагает совершить переворот, не говорилось, но это само подразумевается».

К таким выводам Большакова привёл случайно услышанный разговор двух военнослужащих. Степанова, окончившего ленинградскую Высшую автоброневую школу и проходившего службу в Монголии, и Новикова, бывшего полковника, начальника штаба Мурманской железной дороги.

Степанов якобы сказал: «Среди нас, военных, большой популярностью пользуется переворот, совершённый Пилсудским». А Новиков добавил: «Но главе переворота должен стать авторитетный человек… Из числа оппозиции все крупные личности также пойдут на военный переворот». Однако добавил: «Это может случиться только во время войны»[465].

Свою лепту в разоблачение идейных противников внёс и Бухарин, заговорив о возможности возникновения некой «третьей силы». «Мы проводим сейчас сокращение государственного аппарата… При проведении этой меры образуются значительные кадры квалифицированных интеллигентских сил, которые никоим образом нельзя привлечь на свою сторону выбрасыванием на улицу. Именно эти элементы и могут служить кадровым составом для всяких антисоветских группировок». И развил мысль: «Был вскрыт целый ряд организаций и группировок, в особенности среди молодёжи, полуинтеллигентских мелкобуржуазных слоёв, которые уже оформились, создали свои ячейки, раскинули сеть организаций»[466].

Лидеры оппозиции не безмолвствовали, пытались возражать, но не по существу предъявленных обвинений.

Зиновьев для начала задался вопросом: «Что сделал этот (Менжинского. — Ю.Ж.) доклад? Он доказал, что никакого заговора нет. И что, во всяком случае, как и следовало ожидать, ни один из оппозиционеров к нему отношения не имеет». А вслед за тем перешёл в наступление. Занялся перечислением «ошибок, наделанных сталинским руководством за эти два года, строго придерживаясь содержания „Платформы”, сосредоточившись исключительно на политических проблемах.

«В области международной, — начал обвинение Зиновьев, пассив Сталина: 1) проигрыш китайской революции; 2) позорное банкротство политики блока с предателями из Генсовета; 3) ускорение разрыва Англии с СССР; 4) полуразрыв с Францией; 5) шаг на пути к признанию довоенных долгов; 6) начало раскола Коминтерна; 7) передача ряда компартий в руки правых».

«В области внутренней политики, — продолжил Зиновьев, пассив Сталина: 1) задержка в улучшении положения рабочих; 2) известный холодок в рабочем классе к нынешней политике ЦК; 3) рост кулака; 4) ухудшение настроений в деревне, в частности, рост агитации за Крестьянский союз; 5) неудача кампании по снижению цен; 6) рост безработицы; 7) некоторое обострение продовольственного вопроса; 8) рост не только экономической, но и политической силы новой буржуазии — нэпмана, кулака, бюрократа».

«В области внутрипартийной, — добавил Зиновьев, — пассив Сталина: партия продвинулась вплотную к опасности раскола».

Вслед за тем Зиновьев попытался оправдать действия оппозиции, навязанные ей. «Поймите же, — сказал он, — При нынешнем положении вещей нет других средств бороться за линию Ленина, за выправление классовой линии партии, против нарушения дисциплины Сталиным кроме тех средств, к которым мы прибегаем».

И тут же, как обычно, Зиновьев заявил о готовности к сотрудничеству с большинством. Но весьма самонадеянно: «Мы хотим совместной работы… Мы вовсе не думаем, что весь нынешний аппарат негоден. Мы вовсе не хотим, чтобы после нашей победы Сталин пошёл бы в лес, а Бухарин завёл нелегальный ротатор. Уроки последних лет ни для кого не прошли задаром. Мы не требуем ничего чрезмерного. Мы требуем честного созыва XV съезда. Мы требуем, чтобы он не превращался во всероссийское верхушечное собрание ответработников»[467].

Тот же вызов (а может, последнее слово идущего на эшафот?) прозвучал и в выступлении Троцкого. Он не стал повторять уже данные Зиновьевым аргументы в защиту оппозиции, только добавил: «В нашей июльской декларации прошлого года мы с полной точностью предсказали все этапы, через которые пройдёт разрушение ленинского руководства партии и временная замена его сталинским. Я говорю о временной замене, ибо, чем больше руководящая группа одерживает побед, тем больше она слабеет.

Июльское предвидение прошлого года мы теперь можем дополнить следующим заключительным выводом. Нынешняя организационная победа Сталина предготовляет его политическое крушение. Оно совершенно неизбежно и — в соответствии со сталинским режимом — наступит сразу. Основная задача оппозиции состоит в том, чтобы последствия гибельной политики нынешнего руководства нанесли как можно меньший урон партии и её связки с массами».

И с вызовом, бравируя своей смелостью, Троцкий продолжил: «Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества. Они стали качеством правящей фракции, её политики, её режима. Дело идёт не о внешних приёмах. Основная черта нынешнего курса в том, что он верит во всемогущество насилия даже по отношению к собственной партии»[468].

Трудно сказать, как бы дело пошло далее. Может быть, как и 9 августа, после речи Сталина, защищавшего тогда Троцкого и Зиновьева, все члены ЦК и ЦКК поспешно забыли бы о своих кровожадных намерениях и вновь оставили бы обоих лидеров оппозиции в составе ЦК. Может быть, может быть… Только на этот раз Сталин поступил иначе, нежели два с половиной месяца назад.

«Прежде всего, — начал он речь, — о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил… Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции. Надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье…»

Потом генсек перешёл к разбору собственно критики в свой адрес и адрес ЦК.

«Почему ЦК не напечатал известную „Платформу” оппозиции?.. В резолюции X съезда „О единстве”, написанной рукой Ленина, говорится, что „съезд предписывает немедленно распустить все без изъятия образовавшиеся на той или иной платформе группы", что „неисполнение этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение из партии”…

А что бы было, если бы ЦК и ЦКК напечатали „Платформу" оппозиции? Можно ли было это назвать роспуском всех без изъятия образовавшихся на той или иной платформе групп? Ясно, что нет».

Затронул Сталин и вопрос о «третьей силе», поднятый Бухариным.

«Оппозиция уверяет всех и всякого, пояснил генсек, — что дело о белогвардейцах, связанных так или иначе с союзниками оппозиции (выделено мной. — Ю.Ж.) вроде Щербакова, Тверского и других есть выдумка… Сообщение товарища Менжинского с показаниями арестованных не оставляет никакого сомнения в том, что одна часть работников нелегальной антипартийной типографии троцкистов связана, безусловно связана с контрреволюционными элементами из белогвардейцев».

Наконец, генсек перешёл к основному.

«Обвиняли ли мы кого-либо или обвиняем ли мы теперь оппозицию в устройстве военного заговора? Конечно, нет… В чём же мы обвиняли в таком случае и продолжаем обвинять оппозицию?

В том, во-первых, что оппозиция, ведя раскольническую политику, организовала антипартийную нелегальную типографию. В том, во-вторых, что для организации этой типографии оппозиция вошла в блок с буржуазными интеллигентами, часть которых оказалась в прямой связи с контрреволюционными заговорщиками. В том, в-третьих, что, привлекая к себе буржуазных интеллигентов и конспирируя с ними против партии, оппозиция оказалась помимо своей воли, помимо своего желания в окружении так называемой третьей силы.

У оппозиции оказалось гораздо больше доверия к этим буржуазным интеллигентам, чем к своей собственной партии. Иначе она бы не требовала освобождения всех арестованных в связи с нелегальной типографией вплоть до Щербакова, Тверского, Большакова и других, оказавшихся замешанными в связях с контрреволюционными элементами».

Сталина ничуть не смущало, что правдой — доказанной правдой — из всего, о чём он говорил, было только наличие типографии. Всё остальное пока являлось лишь домыслом, основанным на том, что показали на допросах арестованные по фактическому доносу Ивановой и её мужа, ни разу не подтвердившие свою причастность к какой-либо контрреволюционной организации.

И Сталин, основываясь лишь на домыслах сотрудников ОГПУ, спокойно продолжал: «И когда ОГПУ, идя по этим следам, наткнулось совершенно неожиданно для себя на нелегальную антипартийную типографию троцкистов (снова подтасовка фактов. — Ю.Ж.), то оказалось, что господа Щербаковы, Тверские и Большаковы, налаживая блок с оппозицией, уже имеют блок с контрреволюционерами, с бывшими колчаковскими офицерами вроде Кострова и Новикова».

Отвергнув таким же образом обвинения лидеров оппозиции в ошибочности политики ЦК, Сталин самокритично отметил: «На прошлом пленуме ЦК и ЦКК в августе этого года меня ругали некоторые члены пленума за мягкость в отношении Троцкого и Зиновьева. За то, что я отговаривал пленум от немедленного исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК. Возможно, что я тогда передобрил в отношении Троцкого и Зиновьева.

Но теперь, после всего того, что мы пережили за эти три месяца, после того, как оппозиция нарушила ею же данные обещания о ликвидации своей фракции в специальном заявлении от 8 августа, обманув ещё раз партию, после всего этого для мягкости не остаётся уже никакого места.

Теперь надо стоять нам в первых рядах тех товарищей, которые требуют исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК»[469].

Все другие выступления — Кагановича, Шкирятова, Калинина, Кабакова, Угланова, Кицова, Ярославского, призывавших к тому же — к исключению, уже не имели никакого значения. Получив чёткую поддержку генсека, участники пленума дружно, 189 голосами «за» при 11 «против» и одном воздержавшемся, вывели Троцкого и Зиновьева из состава ЦК.

Ликвидация внутрипартийной оппозиции, растянувшаяся на два месяца, началась.