Полтора месяца партия ничего не знала о важных предложениях, сделанных на пленуме Куйбышевым. Его доклад, впрочем, как и остальные, публиковать не стали. Газеты информировали об ином. Только о том, что по рекомендации отдела печати ЦК, полагали более важным из происходившего в стране и мире.

Под новой рубрикой «За снижение цен» помещали статьи, настойчиво внушавшие читателям, что добиться удешевления продтоваров даже на 10 % можно довольно легко. Было бы желание.

Сообщили о завершении растянувшихся более чем на два месяца перевыборов местных советов, в ходе которых удалось несколько исправить положение, возникшее год назад. Согласно «Некоторым итогам», в Сибири среди новоизбранных депутатов сельсоветов 46 % являлись бедняками и 40 % — середняками. Значительно хуже выглядело положение на Украине. Там большинства бедняков удалось добиться лишь в десятой части сельсоветов. Правда, при этом число коммунистов и комсомольцев возросло с 9,6 до 13 %. Зато в горсоветах резко увеличилось число депутатов рабочих — с 40,1 до 49,6 %, служащих сократилось с 39,7 до 31,2 %, коммунисты же составили 49,8 % всех депутатов[367].

Опубликовали результаты переписи, прошедшей в конце 1926 года. Как сообщило ЦСУ, численность населения СССР составила приблизительно 144–145 миллионов человек. Из них 69 % (99670 тысяч) проживали в РСФСР, 20 % (28879 тысяч) — на Украине, примерно по 4 % — в остальных союзных республиках в Закавказье — 5791 тысяча, в Белоруссии — 4926 тысяч, в Узбекистане и Туркмении вместе — 4552 тысячи[368].

Информировали газеты о событиях и иного рода.

Хозяйственных. О том, что СНК СССР утвердил правление Днепростроя: председатель — Э.И.Квиринг, заместители — И.Г.Александров и Б.К.Викторов, главный инженер — А.В.Винтер. О переименовании Семиреченской железной дороги, которую только начали строить, в Туркестано-Сибирскую. Об успешном завершении закупок хлеба: в декабре они составили 96 миллионов пудов, в январе — 60,5 миллиона, в феврале — 52,5 миллиона.

Международных. О росте напряжённости в отношениях между Польшей и Литвой, Италией и Югославией, Германией и Польшей. О ходе гражданской войны в Китае, где Народно-революционная армия (НРА) гоминьдановского национального правительства продолжала начатый в Кантоне осенью минувшего года Северный поход. Одерживала победу за победой над войсками одного из наиболее сильных милитаристов — Сун Чуанфана, уверенно продвигаясь к крупнейшему порту страны Шанхаю и лежащему выше по реке Янцзы Нанкину, в который Чан Кайши, главнокомандующий НРА, намеревался перевести из Уханя национальное правительство. Но главная новость, надолго взбудоражившая СССР, пришла из Лондона.

1

Внезапная смерть 24 ноября 1927 года полпреда Советского Союза в Великобритании Л.Б.Красина оказалась роковой для поддержания весьма непростых отношений между Москвой и Лондоном. Сменивший его А.П.Розенгольц — правда, как временный поверенный, не обладал ни должным искусством дипломата, ни хотя бы опытом работы за рубежом. Ведь последние десять лет ему приходилось заниматься совершенно иной деятельностью, требовавшей немедленного принятия подчас очень жёстких решений. В октябрьские дни 1917 года он — член Военно-революционного комитета, в Гражданскую войну — член РВС ряда армий, затем — начальник Главвоздухофлота, т. е. гражданской авиации. А потому так и не сумел сглаживать, что, собственно, и составляло его основную обязанность, всё нараставшее недовольство кабинета консерваторов политикой Москвы. Её открытым влиянием на ход всеобщей забастовки, забастовки шахтёров, её вмешательством в события на Востоке. В события в Индии, Китае, напрямую затрагивавшие интересы Британской империи. Не сумел Розенгольц своевременно предотвратить и то, что произошло 23 февраля.

В тот день министр иностранных дел Великобритании Остин Чемберлен вызвал Розенгольца и вручил ему весьма неприятную по содержанию ноту. Прежде всего, напоминавшую, что 4 июля 1923 года советское правительство «обязалось не поддерживать ни финансовыми средствами, ни каким-либо другим способом лиц, агентства, организации или учреждения, целью которых является распространение недовольства или поощрение мятежа в какой-либо части Британской империи». И вот теперь британское правительство посчитало, что эти обещания советской стороной не выполняются.

Нотой отмечалось, что в СССР ведётся регулярная кампания против Великобритании. Доказательством этого стали ссылки на статьи, опубликованные в советской печати, а также на выступления советских государственных и политических деятелей — наркома по военным и морским делам К.Е.Ворошилова, его заместителя И.С.Уншлихта, члена ПБ Н.И.Бухарина, полпреда в Италии, а прежде заместителя главы СНК Л.Б.Каменева, председателя СНК СССР А.И.Рыкова, полпреда в Китае Л.М.Карахана. «Официально опубликованные речи и статьи в официальных органах печати, — отмечалось в ноте, — являются неопровержимыми фактами, по поводу которых никакие споры невозможны».

В заключение в ноте указывалось: британское правительство «считает необходимым в самых серьёзных выражениях предупредить Союз Советских Социалистических республик, что есть границы, за пределы которых опасно толкать общественное мнение Англии, и что продолжение таких действий, как те, по поводу которых здесь заявлена претензия, должно рано или поздно сделать неизбежным аннулирование торгового соглашения, условия которого так явно нарушались, и даже разрыв обычных дипломатических отношений (выделено мной. — Ю.Ж.)»[369].

В ПБ не придали ноте Чемберлена должного значения. Ограничились мерами чисто контрпропагандистскими. 24 февраля постановило «опубликовать завтра же в печати ноту английского правительства с одновременным помещением ряда статей по поводу этой ноты. Ответственность на Бухарине»[370]. И лишь неделю спустя, 3 марта, постановило: «Воспретить „Правде” и „Известиям” помещать корреспонденции или статьи, афиширующие деятельность русских товарищей в Китае и других зависимых странах… корреспонденции из Индии и других колоний Англии за русскими подписями без специального разрешения на то ЦК ВКП (б)»[371].

Одновременно в стране начали проводить инспирированные свыше митинги, демонстрации протеста, а также стали проводить сбор средств на строительство самолётов под ставшим весьма популярным лозунгом «Наш ответ Чемберлену».

Такое чисто формальное отношение к британской ноте объяснялось лишь одним. Тогда ПБ уделяло всё внимание событиям в Китае, где, по общему мнению, решалась судьба мировой революции. Правда, решалось и иное: верна или ошибочна линия, выработанная за два года перед тем правыми, выражавшаяся в наитеснейшем сотрудничестве с чисто националистическим Гоминьданом. Та самая линия, из-за которой не прекращались споры большинства с оппозицией.

Левые твёрдо настаивали начиная с марта 1926 года на выходе компартии Китая из Гоминьдана. Предупреждали о неминуемом разрыве таких отношений. О том свидетельствовала и переписка К.Б.Радека, ректора Коммунистического университета трудящихся Китая им. Сун Ятсена, а перед тем — заведующего Восточным отделом ИККИ, с Троцким год спустя.

Радек — Троцкому, 3 марта 1927 года: «Взгляд наш на недопустимость вхождения компартии Китая в Гоминьдан остаётся полностью в силе… Всё движение идёт под знаменем Гоминьдана. Это положение приведёт к тому, что при повороте верхушки Гоминьдана направо не будет организационного стержня для масс, отходящих от Гоминьдана. Это могло бы означать поражение китайской революции на много лет».

Троцкий — Радеку, 4 марта 1927 года: «Можно не сомневаться, что… национальное правительство Китая совершит резкий поворот направо, в сторону Америки, до известной степени и Англии… Таким поворотным моментом, по всей вероятности, станет занятие Шанхая… Мне кажется, что надо снова, в том или другом виде, поставить этот вопрос перед Политбюро. Конечно, есть опасность, что вместо серьёзного обсуждения этого вопроса в ЦК сделают фракционную кляузу. Но можно ли молчать, если дело идёт буквально о голове китайского пролетариата?»[372]

Как бы в ответ рьяным оппозиционерам ПБ 3 марта постановило: «Считать необходимым во что бы то ни стало проведение политики развития рабочего и крестьянского движения (в Китае. — Ю.Ж.), вовлечение рабочих масс в компартию, вовлечение рабочих и крестьянских масс в Гоминьдан»[373].

Между тем 23 марта части НРА подошли к окраинам Шанхая. Воспользовавшись тем, рабочие местных текстильных и шёлкопрядильных фабрик, портовые грузчики захватили у полиции винтовки, создали свои вооружённые отряды и образовали городское правительство по советскому образцу — Совет народных представителей. А Шанхайский генеральный совет профсоюзов, находившийся под руководством коммунистов, выпустил обращение ко всем рабочим мира: «Восстаньте вместе с нами, и мы свергнем мировой империализм». Стремясь претворить свой лозунг в жизнь, повстанцы вознамерились изгнать из так называемых концессий (они же — сеттльменты), иными словами, из четырёх районов Шанхая, в которых вся власть безраздельно принадлежала Великобритании, США, Франции и Японии, проживавших там иностранцев.

Опасаясь за жизнь британских подданных, Лондон немедленно направил в Шанхай экспедиционный корпус численностью 14 тысяч человек в дополнение к уже находившимся на территории концессий 2 тысячам британских, 3 тысячам американских, 2 тысячам японских и тысяче французских солдат. Кроме того, в устье Янцзы вошла объединённая эскадра четырёх стран. Но даже такой поворот событий повстанцев, за которыми стояла китайская компартия, не испугал. Они твёрдо решили продолжать борьбу, но внезапно оказались между молотом и наковальней.

Чан Кайши, ещё начиная Северный поход, издал 20 августа 1926 года прокламацию. В ней взял на себя ответственность за неприкосновенность жизней и имущества всех иностранцев, находящихся в Китае. И вот теперь повстанцы ставили под угрозу срыва его гарантии. И Чан Кайши отдал приказ вошедшим в Шанхай частям НРА незамедлительно обезоружить рабочих, а в случае сопротивления арестовывать их.

В ответ на такой приказ 27 марта в Москве, на заседании ПБ, приняли предложение Сталина, Бухарина и Карахана направить в Шанхай телеграмму: «Длительную общую забастовку с требованием возврата концессий на данной стадии считаем вредной, так как она может изолировать шанхайских рабочих». На следующий день — ещё одну, аналогичного содержания: «Обязываем вас строго придерживаться нашей директивы о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессий. Обязываем вас всячески избегать столкновений с национальной армией и её начальниками»[374].

Так ПБ во второй раз — как и в марте 1926 года — пошло на уступки Гоминьдану и Чан Кайши. Лишь для того, чтобы любой ценой сохранить курс, предложенный Бухариным, — сотрудничество с националистическим движением, дабы таким образом компенсировать слабость китайской компартии. Даже тогда, когда оно выступало против собственного союзника, жертвовавшего всем, даже чистотой марксизма-ленинизма.

30 марта, выступая на заседании президиума ИККИ, Бухарин вынужден был признать: «Правые гоминьдановцы… высказываются совершенно открыто против чрезмерной власти русских советников, против влияния СССР, за чисто китайский патриотизм… Есть определённая тенденция среди некоторых товарищей, которые очень нетерпеливы (Бухарин имел в виду прежде всего Радека. — Ю.Ж.)… механически переносить лозунги февраля 1917 года. Например, Чан Кайши — это Керенский, мы — большевики, а Гоминьдан — это эсеры и так далее. Я думаю, такая аналогия абсолютно неверна.

Чан Кайши, хотя у него есть контрреволюционные тенденции, хотя он является представителем буржуазии, которая становится всё контрреволюционнее, объективно всё же ведёт освободительную борьбу…

Это верно, но это утверждение было бы поверхностным, если бы мы видели только это. Мы видим также, что он играет прогрессивную роль, ведя борьбу против империализма…

У нас есть внутри Гоминьдана возможность использовать эту специфическую ситуацию, чтобы усилить снизу левое крыло в Гоминьдане и через этот механизм усилить наши стратегические, узловые позиции в армии и правительстве (Китая)»[375].

Бухарину вторил Сталин. На московском партактиве 5 апреля заявил: «Китайская революция — не просто буржуазная, а буржуазно-демократическая, с тем отличием от русской, что она направлена против империализма. Поэтому она национально-освободительная… Поэтому выкидывать министров-капиталистов скоро нельзя. Поэтому горячие речи Радека загубят революцию…

У нас была из Шанхая телеграмма о восстании. Мы сказали: молчите. Мы им запретили, и хорошо сделали. Мы сохранили резерв революции, ибо при выступлении двух тысяч вооружённых рабочих империализм их разгромил бы…

Чан Кайши головой выше Церетели (меньшевик, заместитель председателя президиума ВЦИК первого созыва, министр почт и телеграфов первого коалиционного Временного правительства. — Ю.Ж.), Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империалистами… Каналов воздействия на Гоминьдан достаточно. Мы не будем подчёркивать своей руководящей роли»[376].

Троцкий же продолжал свои пророчества, исполняя роль Кассандры. Писал 22 марта:

«Острее всего, признаться, меня в данный момент тревожит положение в Китае. Только что получил телеграмму о том, что Шанхай занят национальными войсками. Чем шире территория национального правительства, чем больше государственный характер принимает Гоминьдан, тем он становится буржуазией. В этом отношении включение Шанхая в территорию национального правительства имеет прямо-таки решающий характер.

Одновременно читаешь речи Калинина и Рудзутака, в которых излагается и повторяется та мысль, что национальное правительство есть «правительство всех классов населения Китая» (буквально!). Таким образом, оказывается, что в Китае возможно существование сверхклассового правительства. Марксизм забыт окончательно…

Можно не сомневаться, что, завладев громадными территориями, оказавшись лицом к лицу с гигантскими и труднейшими задачами, испытывая нужду в иностранных капиталах и сталкиваясь повседневно с рабочими, национальное правительство совершит резкий поворот направо — в сторону Америки, до известной степени и Англии. В этот момент рабочий класс окажется без руководства, ибо нельзя же «коммунистический» привесок Гоминьдана считать самостоятельным руководством рабочего класса, которому внушают, что национальное правительство есть правительство всех классов»[377].

Всё напрасно. Ни провал всеобщей забастовки в Великобритании, ни ставшее бессмысленным существование Англо-русского комитета так ничему и не научили ни Бухарина и его группу, ни Сталина, упорно поддерживавшего линию правых. Линию, приведшую к тому, к чему она только и могла привести.

12 апреля Чан Кайши совершил государственный переворот. Разорвал все отношения с находившимися в Ухане правительством Ван Цзинвея и левыми гоминьдановцами. А 18 апреля создал своё правительство в Нанкине уже без какого-либо участия коммунистов. Расколол тем прежде единый, хотя и весьма непрочный, единый антиимпериалистический фронт.

Ответ старого руководства Гоминьдана не заставил себя ждать. 14 апреля оно объявило об исключении Чан Кайши из партии, снятии его с поста главнокомандующего НРА и отдало приказ о его аресте как мятежника. Но ничего из декларированного осуществить так и не смогло: слишком уж ничтожными силами оно располагало. И смирилось с происшедшим.

Переворот Чан Кайши потребовал ответных мер и со стороны Москвы. Ведь происшедшее слишком наглядно опровергало выглядевшую теперь несомненно ошибочной резолюцию 7 расширенного пленума ИККИ, проходившего совсем недавно, с 22 ноября по 16 декабря 1926 года и принятую под давлением Бухарина. В ней утверждалось: «Мнение, будто коммунистическая партия должна покинуть Гоминьдан, ошибочно»[378].

Политика единого фронта явно агонизировала. Понимая это, ПБ всё же попыталось хоть как-то оправдать её, не допустив признания правоты оппозиционеров. На очередном пленуме ЦК, открывшемся 19 апреля, четвёртым пунктом повестки дня (первым и вторым рассматривали вопросы предстоящих съездов советов СССР и РСФСР, третьим назначили созыв XV съезда партии на вторую половину ноября) стало внезапно внесённое 11 апреля «сообщение о последних событиях в Китае и решениях ЦК в связи с ними», порученное Рыкову[379], а не Бухарину, как вроде бы следовало. Сообщение, ставшее докладом и породившее ещё до того, как было сделано, весьма острый конфликт.

Сначала Зиновьев опротестовал отказ секретариата пленума распространить среди членов ЦК его тезисы к выступлению Рыкова только на том основании, что изложены они на 54 машинописных страницах.

«Сегодня этот вопрос стоит, — объяснял Зиновьев. — Будет доклад, будут прения. Стало быть, каждый член ЦК, безусловно, имеет право изложить письменно ряд предложений своему ЦК…

Вы видите, товарищи, что вышла Китайская коммуна немножко наоборот. То есть нечаянно поздравили генералов Галифе (известен жестокой расправой с парижскими коммунарами в 1871 году. — Ю.Ж.) или Кавеньяка (беспощадно подавил во Франции июльское восстание 1848 года. — Ю.Ж.). Этим объясняется то, что пришлось ряд фактов сообщить в этой записке…

Несколько дней назад, на собрании актива, товарищ Сталин и товарищ Бухарин говорили, что они Чан Кайши используют и в любой момент могут выгнать. Они используют его как крестьяне использую каждую кобылу. Чан Кайши, по их словам, выше на голову Керенского и Церетели потому, что он ведёт борьбу против империализма. Эта политика неверна. И когда дают документ, излагающий, почему именно эта политика неверна, его кладут под спуд… Я думаю, что это может только затруднить решение такого серьёзного вопроса, как китайский»[380].

Зиновьеву не удалось настоять на своём праве. Его тезисы разослали «в установленном порядке» уже после закрытия пленума.

На том конфликт не иссяк. Рыков, дав самому себе слово — по традиции на пленумах, как и на заседаниях ПБ, председательствовал глава правительства — неожиданно заявил: «Я вношу предложение от себя, доклад мой и прения по китайскому вопросу не стенографировать. Считать доклад и прения секретными. Я думаю, нет необходимости мотивировать (это)».

Рыкову тут же возразил обиженный Зиновьев. «Я думаю, — высказал он своё мнение, — что можно и должно стенографировать, а стенограмму держать только в архиве ЦК и ни один экземпляр не рассылать».

Троцкий же высказал более радикальную точку зрения на предложение Рыкова.

«Я думаю, — попытался он убедить участников пленума, — ни в коем случае нельзя соглашаться с тем, чтобы стенограмма была только для архива ЦК. Разумеется, можно будет подвергнуть самой строгой редакции и цензуре под углом зрения военной и дипломатической, что мы не раз делали в отношении всех речей даже на съездах советов, исключая всё то, что в малейшей степени может повредить нашим государственным интересам. Но всю политическую сторону дебатов теперь, когда вся партия заинтересована в том, чтобы получить понятие о линии Центрального комитета в этом основном вопросе мирового развития, её скрыть сейчас и не вести стенограмму — это значит скрыть от партии ту линию, которая привела к таким трагическим последствиям»[381].

Ни к мнению Зиновьева, ни к мнению Троцкого не прислушались. Абсолютным большинством голосов, всего при четырёх против, постановили считать доклад Рыкова и прения по нему секретным, почему и не стали стенографировать их.

В силу происшедшего невозможно узнать, как же объяснил Рыков провал линии ПБ в китайском вопросе, какие выводы сделал. Доступны только тезисы Зиновьева, позволяющие понять точку зрения не столько оппозиционера, сколько бывшего главы Коминтерна с его уязвлённым самолюбием, привыкшего за семь с половиной лет политику зарубежных компартий определять самому, а не принимать выработанную другими.

Потому первые разделы тезисов носили чисто теоретический характер. Зиновьев подробно растолковывал, широко опираясь на Ленина, что такое национально-революционное движение, какова его взаимосвязь с буржуазной демократией, возможна ли классовая самостоятельность пролетариата в отсталых странах, каковы вообще перспективы китайской революции. И только на 21-й странице (из оказавшихся в тезисах 60) перешёл к тому, что и обещал сделать для информирования членов ЦК об истинном лице Гоминьдана.

Эмоционально описал происходящее на всей территории Китая, занятой войсками Чан Кайши: разгон профсоюзных организаций и крестьянских отрядов самообороны, разоружение рабочих, аресты и казни левых гоминьдановцев и коммунистов. И ещё то, что «часть китайской буржуазии, несомненно, с полного согласия иностранных империалистов, пересматривает своё отношение к Гоминьдану, переходит на его сторону, стараясь войти в Гоминьдан с целью возглавить, чтобы обезглавить».

После того привёл характеристики, данные Гоминьдану его оппонентами: «Гоминьдан есть среднее между партией и советами», — говорит т. Бухарин на собрании московского актива 4 апреля 1927 года.

«Гоминьдан — нечто вроде революционного парламента со своим президиумом ПК, — говорит т. Сталин на том же собрании и добавляет: — Чан Кайши на голову выше Церетели, Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империализмом».

«Неверно и то и другое, — отметил Зиновьев. — Если Гоминьдан среднее между партией и советами, тогда почему он против лозунга советов? А ведь нынешние вожди Гоминьдана пока против этого лозунга. Если Гоминьдан — революционный парламент, то в парламенте борьба партий неизбежна и необходима. Почему же в революционном парламенте китайская компартия не имеет полной политической и организационной независимости?»

Далее Зиновьев сделал вполне допустимое сравнение, оказавшееся пророческим. Повторил вопрос, заданный англоязычной газетой «Бейпин Тяньцзинь таймс» 6 марта 1927 года: «Пойдёт ли Китай дорогой Турции и Кемаля или же путём Ленина и большевистской революции?» И ответил на него так: «Величайшей опасностью для мировой революции, в частности для СССР, была бы такая эволюция Гоминьдана. Победа правого крыла Гоминьдана и соглашение этого крыла под главенством Чан Кайши или кого-то другого с американским или англо-американским империализмом. Такой исход был бы хуже того положения, которое было до взятия Шанхая.

Опасность такого исхода видеть необходимо».

Снова вернулся к разногласиям с Бухариным и Сталиным, позволив себе за них, что те делали довольно часто, предельно кратко изложить их позицию.

«Сторонники пребывания компартии в Гоминьдане во что бы то ни стало, — отмечал Зиновьев, — представляют себе ход развития, по-видимому, так. Сперва доведём дело до полной победы национальных войск, т. е. до объединения Китая, затем начнём отделять коммунистическую партию от Гоминьдана. Другими словами, сперва в союзе с буржуазией давайте совершим буржуазную революцию, а затем уже пролетариат начнёт выступать как самостоятельная классовая сила с вполне самостоятельной рабочей партией.

Но эта концепция насквозь меньшевистская… В самом ходе борьбы за объединение китайский пролетариат должен завоевать себе гегемонию».

Пояснил свою мысль: «Пока главное командование остаётся в руках Чан Кайши, пока важнейшие правительственные посты остаются в руках правых гоминьдановцев, пока в ЦК Гоминьдана эти представители буржуазии имеют серьёзнейшую опору, до тех пор дело революции ежеминутно находится в серьёзнейшей опасности».

А чтобы избежать её, предложил обсудить следующие его предложения: «Оказывать всестороннюю помощь китайской революции… Сделать всё возможное, чтобы продвигать китайскую революцию как можно дальше… чтобы она имела не только национальный, но и глубоко социальный характер… Создать подлинный центр революционного движения масс рабочих и крестьян в Китае — советы… Помочь китайской компартии завоевать подлинную политическую и организационную независимость»[382].

Альтернативные предложения, выдвинутые Зиновьевым, так и не стали основанием для дискуссии. Зато всё то же противостояние двух непримиримых позиций из-за отношения к сотрудничеству с некоммунистическими движениями и организациями снова проявилось в ходе обсуждения пятого пункта повестки дня пленума — доклада Томского о работе делегации ВЦСПС в Англо-русском комитете на заседании в Берлине.

Официальный лидер советских профсоюзов вынужден был признать:

«Забастовки — всеобщая и горняков — хотя, несомненно, до известной степени подорвали авторитет вождей Генсовета (британских профсоюзов) в глазах низовых масс, однако организационно это не нашло своего отражения. Наоборот, получилось не полевение, а поправение верхушки Генсовета, верхушки всего английского профдвижения…

Большинство постановлений Англо-русского комитета, согласно уставу, должно было бы быть внесено на утверждение Генерального совета тред-юнионов. Генеральный совет тред-юнионов вместо утверждения решил вопрос об утверждении решать не в зависимости от общего вопроса об отношении к России (явно из-за ноты Чемберлена. — Ю.Ж.)… Поправка, принятая к конституции Генерального совета, знаменовала для нас то, что и в дальнейшем линия идёт на сужение Англо-русского комитета, а не на развитие связей между русскими и английскими профсоюзами. Констатируя столь неприятное положение, Томский, однако, остался оптимистом. «Каково же должно быть наше отношение к Англо-русскому комитету? — задался он естественным вопросом, но ответил более чем нелогично. — Я не хочу останавливаться на теории взрыва (ликвидации. — Ю.Ж.) Англо-русского комитета, гласящей, что мы должны из политических соображений взорвать Англо-русский комитет… К похоронным теориям я не буду возвращаться… Я думаю, что тут не требуется многое от меня, чтобы доказать, что разрыв с англичанами, что взрыв Англо-русского комитета для нас невыгоден».

Но подкрепил свой вывод Томский малосущественным фактом. Мол, Всеавстралийский совет профсоюзов, Конгресс профсоюзов Индии и норвежское профсоюзное объединение отказываются входить как в Амстердамский интернационал, так и в Профинтерн. Остаются на платформе Англо-русского комитета. И только на том, весьма зыбком основании заявил: «Завоевать профсоюзы и в Германии, и в Англии нужно и можно. Но только сбросив и их верхушки, и их вождей, завоевав низовой аппарат, сбросив его средний слой»[383].

Докладчику поспешил возразить Зиновьев.

«Я знаю, — уверенно сказал он, прибегнув к самому важному для тех дней доказательству, — что у громадного большинства членов ЦК решающим доводом за сохранение Англо-русского комитета, несомненно, является тот довод, что он нам будто бы сможет помочь на случай войны. И если бы это было действительно так, то законно было бы взвешивать — надо ли там остаться. Может ли Англо-русский комитет как он есть помочь нам в случае войны, или же он будет жёрновом на нашей шее. Вот основной вопрос». И попытался убедить пленум в последнем.

«Вот было недавно такое дело, — напомнил Зиновьев о событиях, известных всем, — как посылка нам Чемберленом ужасающей ноты. Почему эти негодяи из Генсовета молчали? Почему они и пальцем не пошевелили? Подумайте только: Чемберлен собирается послать нам ноту, в которой, как теперь совершенно ясно, есть завязка целой сложной кампании против нас, которая неизвестно чем кончится, а в этот момент генсоветчики обедают у нас (в Берлине. — Ю.Ж.), разговаривают в дружеском тоне».

И принялся обличать уже непосредственно Томского. «Вы, — воскликнул Зиновьев, — уступили в вопросе о Китае, то есть в вопросе судьбы будущей войны, в вопросе мировой революции, в вопросе нашей собственной судьбы — судьбы СССР. Вот где вы уступили!.. Правильно говорят, что вопрос о войне теперь — центральный вопрос. Конечно, помощь СССР, который есть твердыня мировой революции, помощь Советскому Союзу есть основная задача. Но именно для этой помощи вы не сумели поработать, товарищ Томский, и именно это вы не выполнили»[384].

Стал возражать Томскому и Троцкий, пафосно воскликнувший: «Мы утверждали, что невозможно будет сохранить Англо-русский комитет при действительно революционной критике нами Генсовета. Нам отвечали: неверно, можно сохранить, а если окажется, что для них невозможно, если они этого не потерпят, то пускай они и срывают. Мы возражали: если вы будете действительно оставаться верны вашей организационной линии на сохранение комитета, вы должны будете растоптать ваши политические решения, то есть отказаться от критики, от беспощадных разоблачений. По всем протоколам — и Политбюро, и пленумов — проходит это наше предупреждение. И оно оправдалось целиком».

Троцкий продолжал яростно обличать противника: «Томский заявляет в своём интервью, что встреча (с британской стороной в Берлине, на заседании комитета. — Ю.Ж.) носила „сердечный” характер, что „царило благодушие" и „взаимное понимание". Мы говорили в своё время, что неправда вся эта бухаринская софистика, будто Англо-русский комитет — это профсоюзное объединение, а не политический блок. Неправда, это политический блок! И товарищ Томский сам это подтверждает».

Продолжил Троцкий не менее злым объяснением.

«В Центральном комитете большевистской партии, — подчеркнул он, — мы никогда не обсуждали вопроса в такой степени трагического, как этот. Это есть дополнение к нашей политике в Китае, к нашей внутренней политике.

Этот новый крен, с чего он начался? Начался с того, что нас назвали отзовистами. Кричали, что мы хотим будто бы разрушить английские профсоюзы и прочее. А кончилось тем, что под прикрытием этой дымовой завесы, с капитулянтами, лазутчиками, дезертирами установили „взаимное понимание”, и об этом „взаимном понимании” провозгласили на весь мир.

Я утверждаю, что события уже показали, и ещё покажут, что мы в этих основных вопросах были правы и остались правы».

Но тем Троцкий не завершил выступление. В отличие от Зиновьева, предложил пленуму свой проект резолюции. Жёсткий, начинавшийся с полного отрицания всего, сказанного Томским в докладе: «Пленум Центрального комитета категорически отвергает и осуждает последние берлинские решения Англо-русского комитета как основанные на дипломатии, недоговорённости и на взаимной амнистии, то есть на принципах, в корне противоречащих всей политике большевизма», и завершавшийся столь же однозначно: «Центральный комитет считает необходимым решительно ликвидировать блок с Генсоветом, в корне противоречащим нашим задачам и целям»[385].

Но что бы ни говорили оппозиционеры, предлагали, пленум по обоим роковым международным вопросам принял решения, написанные как бы под копирку: «Одобрить линию Политбюро в китайском вопросе», «Одобрить работу делегации ВЦСПС в Англо-русском комитете»[386].

2

На фоне драматических событий, происходивших в Китае, без особой пропагандистской шумихи с 18 по 26 апреля прошёл IV съезд советов СССР. На нём по проблемам народного хозяйства вновь выступили Рыков и Куйбышев, изложившие если и не диаметрально противоположное, то всё же достаточно отличное видение ближайших перспектив экономического развития Советского Союза.

Поднявшись на трибуну в день открытия съезда, глава правительства прежде всего остановился на вопросах международных. Слишком много — для данной аудитории — внимания уделил событиям в Китае, а также, уже с оптимистической оценкой, отношениям с Великобританией в связи с нотой Чемберлена. Вторую же половину доклада посвятил индустриализации, что до сих пор для него не было свойственно. Вполне возможно, ему пришлось реагировать на сказанное Троцким пятью днями ранее на пленуме.

«Мы внесли год назад, — говорил тогда несгибаемый оппозиционер, — поправку, которая гласила: годовой план должен рассматриваться в качестве определённой части пятилетнего перспективного плана. Это было тогда отвергнуто. Прошлый февральский пленум ЦК постановил по докладу Куйбышева, что вопрос о капитальных затратах, как и все вопросы промышленности, должен быть поставлен в рамки пятилетнего плана. Вы это прежде отвергли и потеряли целый год…

По вопросу о сумме капитальных затрат на промышленности мы предложили в апреле в качестве контрольной цифры взять миллиард и всю политику своевременно направить на то, чтобы обеспечить этот миллиард… Сейчас совершенно ясно, что эта цифра как запоздалая не будет реализована полностью… Запоздание же означает утрату темпов, а утрата темпов означает потерю миллионов…

Наша поправка предупреждала: на рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни окажутся сильнее, чем предполагалось… Нас обвинили в так называемой панике перед кулаками… Именно кулак сейчас придерживает и накапливает хлебные запасы и этим ослабляет наши хлебозаготовительные операции…

Было сказано в апреле прошлого года, что Днепрострой нам не по силам… Время было упущено, и мы сейчас читаем в газетах, что, например, по линии транспорта вопрос о шлюзовании Днепра не подготовлен. Время упущено.

Основной подход, который я позволил себе тогда назвать резким, но из всего прошлого партии хорошо знакомым словом, а именно хвостистским подходом, за истекший год обнаружился по всем без исключения вопросам»[387].

В данном случае, не мог не понимать Рыков, Троцкий безусловно прав. Ведь не случайно его предложения, но лишь год спустя, действительно приняли. И потому глава правительства в полном согласии с оппозицией заговорил: «Какой же путь ведёт к социализму? Путь индустриализации.

Только она повышает во много сотен раз производительность общественного труда, увеличивает благосостояние масс, даёт возможность использовать в интересах этих масс неисчерпаемые богатства нашей страны…

Неизбежным результатом этой индустриализации должно быть полное уничтожение того разрыва между положением деревни и города, который является историческим наследием многовекового прошлого». Не удержался и отдал дань твёрдой большевистской уверенности в светлое будущее. Пообещал делегатам: «Индустриализация, означающая в её завершённом виде организации социалистического хозяйства, приведёт к полному уничтожению классов, то есть к коммунизму».

Продолжая доклад и характеризуя состояние народного хозяйства, Рыков прибег к старому, не раз оправдывавшему себя заведомо выигрышному приёму — сравнивал продукцию промышленности, выпущенную в 1923 — 1926 и 1926 — 27 годах в процентах. Сумел тем продемонстрировать неуклонный поступательный рост лишь потому, что старательно избегал абсолютных цифр. Тех самых, которые довольно часто публиковались в газетах, особенно в «Экономической жизни» — органе ВСНХ СССР, но приводили к менее радужной оценке.

Вроде бы доказав, как всё хорошо и гладко идёт, Рыков, как обычно, предостерёг от упования на скорый успех. «Мы находимся, — объяснил он, — ещё в начале той длительной полосы развития, в течение которой должно произойти окончательное превращение нашей аграрно-индустриальной страны в страну индустриально-аграрную».

Тут же, косвенно полемизируя с Троцким и отстаивая правильность курса правительства, которое отнюдь не упускает время, сообщил о том, что ещё только предстояло сделать, как об уже делающемся: «На путь индустриализации страны мы вступили по-настоящему и движемся по нему второй год. Нужно признать, что первые годы проведения индустриализации особенно трудны для всей страны».

«Основные трудности, — сообщил Рыков делегатам съезда азы экономики, — вытекают из несоответствия во времени между получением прямых положительных результатов от индустриализации и необходимыми предварительными затратами, что в условиях нехватки средств вообще не может не вызывать напряжения всего хозяйства страны».

Что же именно, по мнению главы правительства, должно было столь напрячь экономику Советского Союза? Оказывается, те самые три стройки, о которых он же говорил как о крайне необходимых ещё в декабре 1926 года, на 15-й партконференции, говорил как о выражающих осуществление индустриализации.

«Мы приступаем, например, — поведал делегатам съезда Рыков, — к сооружению Днепростроя, Туркестано-Сибирской (Семиреченской) железной дороги, Волго-Донского канала. На всё это вместе взятое нам придётся затратить несколько сотен миллионов рублей. Не менее 350–400 миллионов.

В плане ближайшего пятилетия эти затраты являются „минусом” в смысле получения непосредственных результатов. Пока указанные сооружения не будут окончены, — а это уже выходит за рамки пятилетних перспектив — страна от них ничего не получит. Это, конечно, возлагает на страну значительные тяготы до тех пор, пока все эти предприятия не будут окончены и не войдут в работу».

Такая своеобразная «популяризация» индустриализации выглядела более чем странно и скорее напоминала угрозу, запугивание делегатов съезда, прямо не высказанное предложение отказаться пока не поздно от намеченных строек. Не говоря уже о тех трёх металлургических комбинатах, которые входили в ближайшие планы ВСНХ — более грандиозных, а потому более затратных и давших бы прибыль только через несколько лет после ввода их в строй.

Чтобы усилить негативное впечатление от предстоящего строительства, Рыков привёл данные о капитальных вложениях в экономику страны. Тех самых, которые должны были продемонстрировать высокие темпы индустриализации. И здесь докладчик пошёл на хитрость. Назвал затраты в рублях, что естественно, но не обмолвился о весьма значимом: за приведённый им период червонец подешевел чуть ли не вдвое.

«По силам ли нам, в состоянии ли мы выдержать тот темп, который намечается в этих колонках цифр?» — вопросил Рыков. И поспешно выразил надежду, что страна сможет выдержать взятый темп, хотя и оговорился: «Теперь ещё рано, конечно, подводить итоги этому второму году капитального строительства. Но опыт всего предшествовавшего полугодия позволяет с очень большой вероятностью предполагать, что мы избегнем в этом году прошлогодних затруднений».

Таким выводом заставил делегатов гадать: что же ожидает страну — значительные тяготы или их отсутствие?

Затронул глава правительства и самый близкий для него его единомышленника Бухарина вопрос «хозяйственной смычки рабочих масс и крестьянства».

«После того, — объяснил данную тему доклада Рыков, — как был выдвинут лозунг индустриализации страны, у некоторых сложилось такое впечатление, что этот лозунг своим остриём направлен против сельского хозяйства. Несостоятельность такого взгляда (опровергают) цифры затрат на сельское хозяйство за последние три года — с 23/24-го по 26/27-й. Ассигнования из госбюджета и местных средств составляли: в 23/24 году — 114,5 миллионов рублей, в 24/25 году — 239 миллионов, в 25/26 году — 309,7 миллионов и в 1926/27 году — 335,8 миллионов»[388].

Следующим — с докладом «О состоянии и перспективах развития промышленности СССР» — выступил Куйбышев. Как и Рыков, не сказал почти ничего нового, ибо по данному вопросу ему пришлось говорить уже дважды. В феврале — на пленуме ЦК, и в марте — на заседании президиума ЦИК СССР.

По традиции глава ВСНХ начал с достижений. С успехов, достигнутых за отчётный период — с предыдущего, III общесоюзного съезда Советов, с мая 1925 года.

Валовый прирост промышленной продукции, сообщил Куйбышев, составил в 1926 году 42,4 %, по плану 1926/27 года ожидается 20,1 %, а всего за два года он должен достигнуть 71 %. Товарная продукция в 1925/26 году выросла на 43 %, в 1926/27 году рост ориентировочно будет равен 19,2 %, что за два года составит 70 %. А ещё отметил не менее значимое. Если в 1923/24 году удельный вес промышленной продукции в народном хозяйстве страны достиг 27,8 %, то в текущем возрос до 39,7 %.

Затем Куйбышев перешёл от общего к частному, и вот тут не стал скрывать недоработок и недостатков.

«В 1926/27 году, — признал он, — мы достигли в области производства чугуна всего лишь 70,8 % от довоенного, в области мартеновской стали — 81,6 %, по прокату — 73,9 % от довоенного производства». Вместе с тем отметил и положительное: «В области машиностроения уже в 1925/26 году мы имели некоторое превышение довоенных размеров, а в 1926/27 году мы будем иметь здесь 134,5 % продукции довоенного времени. В каменноугольной промышленности в 1926/27 году будем иметь уже на 12 % больше угля, чем имели до войны… нефти — на 12–14 %».

Далее глава ВСНХ подробно остановился на машиностроении, так как оно «самым тесным образом связано с темпом индустриализации нашей страны. Только развив машиностроение, только добившись решительных успехов в этой области, мы сможем прочно стать на собственные ноги в деле индустриализации страны, освободившись от заграничной зависимости». Развивая эту тему, привёл показатели роста (но опять же в рублях) производства паровозов, вагонов железнодорожных и трамвайных, двигателей внутреннего сгорания, турбин, котлов, станков, оборудования для текстильных фабрик, тракторов, автомобилей.

Уточнил с гордостью: если в текущем хозяйственном году тяжёлая промышленность в целом выросла на 23,2 %, то машиностроение — на 34 %.

Охарактеризовав настоящее положение промышленности, перешёл Куйбышев к перспективам. Повторил общие данные, приведённые в докладе Рыкова по капитальному строительству, но с одним существенным дополнением — 20,5 % всех затрат пойдёт на новое строительство. Тут же раскрыл планы ВСНХ: «К числу проектируемых заводов относятся металлургические заводы в Тельбесе (Сибирь), на Магнитной горе (Урал) и в Приднепровье (в районе города Кривой Рог. — Ю.Ж.), Сталинградский тракторный завод, завод крупного машиностроения в Свердловске, другие. К новостройкам, крайне важным по значимости, должно быть отнесено сооружение гидроэлектростанции на Днепре».

Куйбышев не ограничился характеристикой только тяжёлой промышленности. Указал, что «переработка сельскохозяйственного сырья занимает у нас в стране 47 % всей промышленности». Сочтя недостаточным ограничиться показом только такой связи заводов и деревни, продолжил: «Если мы сейчас говорим о том, что сельское хозяйство должно пойти по пути интенсификации и машинизации, если мы говорим об индустриализации сельского хозяйства, то совершенно очевидно, что важнейшее, основное для индустриализации сельского хозяйства должно прийти со сторон промышленности».

«До войны, — продолжал он, — мы производили сельскохозяйственных машин на 67 миллионов довоенных рублей. В 1923/24 году производство упало до 16 миллионов, в 1924/25 году поднялось до 99 миллионов, в следующем, 1925/26 — до 68 миллионов, а в этом году мы будем иметь на 95 миллионов довоенных рублей производство сельскохозяйственных машин, то есть на 42 % больше, чем до войны».

Ведя разговор о производстве, не забыл Куйбышев о финансировании его. По бюджету, сообщил он, в прошлом году на промышленность выделили 320 миллионов, в нынешнем — 602 миллиона. Кроме того, ВСНХ располагало за счёт долгосрочных кредитов в минувшем году 400 миллионами, а в этом — 220. Да ещё «мелкие источники», заметил он, должны дать 95 миллионов. Но не счёл такие суммы пределом. «Вложения в народное хозяйство и промышленность, — растолковывал он, — должны будут из года в год возрастать, и чем дальше, тем больше нам нужно будет производить работ по новому строительству, так как наличный основной капитал нами уже освоен и использован».

И чтобы такие претензии не сочли его прихотью, напомнил о постановлении III съезда Советов СССР: «Финансирование восстановления и расширения основного капитала государственной промышленности на базе всего народнохозяйственного накопления (выделено мной. — Ю.Ж.), и в том числе накопления промышленности, должно быть постоянной и важнейшей задачей правительства».

Наконец, но не в вопросительном, как на пленуме ЦК, а в утвердительном тоне заявил Куйбышев о пятилетке.

«Нам нужно сейчас, — практически потребовал он, — иметь не только годовые планы, но и пятилетний генеральный план развития промышленности… Мы сейчас в значительной части во многих отраслях промышленности принуждены идти вслепую. Принуждены ограничиваться интересами сегодняшнего дня, в лучшем случае — ближайших годов.

Только тогда, когда у нас будет пятилетний генеральный план развития промышленности, только тогда каждый регион, каждая республика будут иметь определённый темп развития, определённую линию своего развития, будут знать, какие отрасли промышленности нужно развивать»[389].

Итак, съезд оказался перед непривычным выбором одного из двух решений задачи. И никого не смутило внезапно обнаружившееся столь значительное расхождение в предложениях между главой правительства и его непосредственным подчинённым, между членом ПБ и «рядовым» членом ЦК. Не смутило, во всяком случае не было кем-то выражено, и то, что первый вариант решения отражал старую линию правых, а второй — позицию левых, только что на пленуме подвергнутых жесточайшему осуждению.

Как, почему такое стало возможным?

Объяснить сложившуюся ситуацию может только одно. За Куйбы-шевым стояла какая-то сила. Вполне достаточная, чтобы выдвинуть альтернативное решение, но, вместе с тем оказавшаяся слабой, чтобы сделать его утверждение возможным. Такой силой мог быть только Сталин, отстаивавший, как и Троцкий, необходимость форсированной индустриализации не один год. Прежде — вместе с Дзержинским. После его смерти — с Куйбышевым, давним единомышленником и союзником.

Сталин не объединился с левыми ради достижения столь важной цели, так как их разделяло слишком многое. Прежде всего, расхождение в тактике для китайской революции, для деятельности Англо-русского комитета. В тактике, но не в стратегии, общей и для левых, и для правых, определяемой убеждённостью в непременной и скорой победе пролетарской революции.

Вместе с тем объединению Сталина с левыми ещё больше мешали давняя и открытая враждебность к нему Троцкого, неприятие Троцким и Зиновьевым его как политика, способного и достойного вместе с ними находиться на вершине власти. Потому-то Сталин и не захотел признавать свои ошибки, особенно в китайском вопросе, даже когда они стали очевидными, несомненными для всех. В силу характера, в силу собственных амбиций так и не смог переступить через себя — пойти на союз с левыми, вынужден был действовать, отстаивая форсированную индустриализацию, скрытно, через Куйбышева, не поддерживая его публично. Тем и обрёк его на поражение.

Съезд по отчётному докладу Рыкова как председателя СНК постановил: он «полностью одобряет мероприятия правительства, направленные к индустриализации страны, и считает, что политика индустриализации за истекший со времени III съезда период вполне себя оправдала». Кроме того, одобрил только те стройки, которые назвал рыков, — «мощной гидроэлектростанции на Днепре и Семиреченской железной дороги»[390].

Иначе выглядела резолюция по докладу Куйбышева. Да, она констатировала: «Настоящий уровень развития промышленности является низким и для нашей страны совершенно недостаточным» Признала «необходимым обеспечение соответствующего темпа расширения советской промышленности… который дал бы возможность в относительно минимальный срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран». Но утвердил только одно конкретное предложение Куйбышева: «В связи с настоятельной потребностью построения пятилетних перспективных планов и генерального плана развития народного хозяйства, в значительной мере могущих предупредить ошибки, неправильности и случайности годовых ориентировочных планов, возложить на правительство обязанность в кратчайший срок выработать пятилетний план развития народного хозяйства Союза ССР»[391].

Конкретные сроки завершения разработки пятилетнего плана резолюция предусмотрительно не установила.

Рыков добился своего. Хоть как-то, но всё же компенсировал себя за провал ПБ на международной арене. Провал, который ему пришлось отрицать, выступая на IV съезде Советов. Да ещё теперь мог продолжать саботаж индустриализации: у него на то оказалось по меньшей мере три года — до нового съезда.

3

Тем временем ПБ продолжало своё наступление на оппозицию, оказавшуюся столь правой. 19 и 20 апреля «Правда» опубликовала обширную — занимавшую в каждом номере практически две полосы — статью Бухарина «Проблемы китайской революции». В ней общепризнанный теоретик партии, цепляясь за резолюцию VII расширенного пленума ИККИ, им же и написанную, упорно отстаивал правильность политики, проводившейся в Китае. И отвечал на тезисы Зиновьева и выступление Троцкого, не известные пока партии.

«Весь мир, — утверждал Бухарин, имея в виду лишь Китай, — вступил сейчас в новый фазис своего развития, в новый фазис борьбы между основными историческими силами». И не смущаясь происходившим в действительности, предсказывал единственно возможную перспективу такой борьбы — «быстрое доведение до конца буржуазного этапа революции, совлечение этой революции на другие классовые и, следовательно, в конечном счёте и экономические рельсы, затем движение по социалистическому пути развития».

Но всё же, учтя переворот Чан Кайши, пояснил: «Развёртывание в настоящий момент классовой борьбы означает такое сочетание общественных сил, когда буржуазия начинает отходить от революции, когда она становится, но ещё не стала, целиком контрреволюционной».

Но как бы ни углублялся Бухарин в дебри непонятных большинству читателей теоретических построений, которым он отдал почти всю статью — и её первую часть, опубликованную 29 апреля, и почти всю вторую, увидевшую свет на следующий день, ему всё же пришлось написать прямо: «В Китае общая экономическая структура такова, что опасность свёртывания с социалистического пути без помощи международных сил (Коминтерна. — Ю.Ж.) там чрезвычайно высока. Но здесь на выручку идёт целый ряд обстоятельств. Во-первых, существование Советского Союза».

Лишь в самом конце статьи Бухарин признал более чем очевидное. «Контрреволюционный переворот Чан Кайши, — отметил он, — расстрелы шанхайских пролетариев, палаческие подвиги чанкайшистских генералов создают новую ситуацию в китайском национально-революционном движении… Мы говорим о коренном изменении положения… ибо переворот Чан Кайши означает кризис национально-революционного движения, его переломный характер».

И закончил: «Коммунистический интернационал объявил Чан Кайши изменником и врагом. Партии Коммунистического интернационала обязаны делать всё возможное, чтобы покупатели измены «цивилизованные» империалисты потерпели в Китае такой же жалкий крах, какой они потерпели во время интервенции в Стране Советов.

В Китае решаются судьбы мировой революции. Её бойцы должны спешить на помощь».

На следующий день, 21 апреля, «Правда» поместила, но всего лишь как «подвал», ещё один материал на ту же тему — Сталина — «Вопросы китайской революции. Тезисы для пропагандистов, одобренные ЦК ВКП(б)». И его сравнительно небольшая величина, и подзаголовок — «тезисы», да ещё одобренные ЦК (следовало читать: ПБ), создавали однозначное впечатление. Это всего лишь упрощённый вариант статьи Бухарина, изложенный более просто и понятно для не очень грамотных читателей.

Следуя за мыслями Бухарина, Сталин повторил: «Переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминьдановцев с империализмом против китайской революции».

Но привнёс и своё: «Переворот Чан Кайши означает, что в Южном Китае отныне будут два лагеря — центр революции в Ухане и центр контрреволюции в Нанкине».

Повторил и наиважнейшее для Бухарина, для его новой, вынужденной обстоятельствами разновидности старой, только перелицованной теории — необходимость политики «решительного изгнания правых из Гоминьдана, политики решительной борьбы с правыми вплоть до их политической ликвидации, политики сосредоточения всей власти в стране в руках революционного Гоминьдана, Гоминьдана без правых его элементов, Гоминьдана как блока между левыми гоминьданов-цами и коммунистами».

Завершил же Сталин тезисы прямым выпадом против левых, по имени назвав, правда, только Радека. Отметил: «Оппозиция считает нецелесообразным участие коммунистов в Гоминьдане… Но что означает уход компартии из Гоминьдана теперь, когда вся империалистическая свора со всеми её прихвостнями требует изгнания коммунистов из Гоминьдана? Это значит покинуть поле битвы и бросить своих союзников в Гоминьдане на радость врагам революции…

Выходит, таким образом, что, высказываясь за уход компартии из Гоминьдана в данный момент, оппозиция играет на руку врагам китайской революции. Недавний пленум ЦК нашей партии поступил поэтому совершенно правильно, решительно отвергнув платформу оппозиции»[392].

Все эти статьи переполнили чашу терпения Зиновьева, предельно раздражённого таким нечестным по отношению к нему продолжением дискуссии, закончившейся неделю назад. (Если бы он ещё знал, что Сталин напишет одобренный 12 мая ПБ разгромный ответ на его тезисы по китайскому вопросу, не только незаконно, задним числом приобщённый к стенограмме пленума, но и включённый в её типографский вариант![393])

Отныне для Зиновьева все прежние споры с ПБ из-за кулаков, форсированной индустриализации отошли на дальний план. Главным, если не единственным спорным становился вопрос китайской революции. Почему-то Зиновьев уверился: когда сама жизнь доказала его правоту, уже ничто не сможет спасти от сокрушительного разгрома ни Бухарина, Рыкова, Томского, ни примкнувшего к ним Сталина. И перешёл в контрнаступление.

Бывший глава Коминтерна, всё ещё пользовавшийся огромной популярностью в партийных кругах, ухватился за первую же представившуюся возможность, чтобы дать, наконец, отповедь своим противникам.

8 мая прочитал в «Правде» объявление: на следующий день в Колонном зале Дома союзов ЦК и МК проводят собрание, посвящённое 15-летию газеты «Правда». И ещё: «Билеты рабочие организации получают в АПО (агитационно-пропагандистский отдел. — Ю.Ж.) ЦК. Члены Коминтерна, ЦК ВКП (б), ЦКК, ЦК ВЛКСМ, МК ВКП (б), МКК (Московская контрольная комиссия. — Ю.Ж.), МК ВЛКСМ, ВЦИК, ЦИК и СНК СССР, члены президиумов Моссовета, Профинтерна, ВЦСПС, МГСПС (Московский городской совет профессиональных союзов. — Ю.Ж.) проходят по своим мандатам».

Зиновьев всё ещё оставался членом ЦК и потому свободно прошёл на заседание. Выслушал основного докладчика — С.И.Гусева, заведующего Институтом истории партии ЦК ВКП (б), Бухарина, повторившего новое обвинение оппозиционеров: они, мол, «подрывают тыл». И выступил сам. С пылкой, яркой речью. Поведал собравшимся об ошибках в политике ПБ и ИККИ, уже приведших к поражению китайской революции, подготовивших такие же поражения в будущем. Вспомнив о том, ради чего проводится собрание, заметил, что оппозиция лишена возможности изложить свои взгляды в «Правде», которая безраздельно принадлежит её редактору Бухарину.

Но добился Зиновьев своей эскападой лишь одного — повторения того, во что вылилось год назад дело Лашевича.

12 мая ПБ приняло два постановления. Первое гласило:

«Считать выступление т. Зиновьева на непартийном собрании (? — Ю.Ж.), посвящённом Дню печати, с нападками на ЦК ВКП и его решения, а также на „Правду", неслыханным в рядах ВКП (большевиков) и совершенно недопустимым и нетерпимым, нарушающим все обещания о соблюдении партийной дисциплины, данные партии лидерами оппозиции, в том числе и т. Зиновьевым.

Передать дело о дезорганизационном поведении т. Зиновьева в ЦКК.

Опубликовать завтра в печати: 1) настоящее постановление Политбюро; 2) постановление бюро Московского комитета (исключив по конспиративным соображениям те части резолюции, где упоминается о китайской революции), постановление бюро Ленинградского комитета от 11 мая, резолюцию VI Московской гарнизонно-губернской партийной конференции военных ячеек».

Второе постановление, написанное Сталиным во время заседания ПБ, резко расширило карательные меры по отношению не только к Зиновьеву, но ещё и к Троцкому: «Ввиду новых попыток оппозиции навязать партии дискуссию (выступление т. Зиновьева на собрании рабселькоров (снова подтасовка. — Ю.Ж.) 9 мая с.г.), ввиду того, что статьи тт. Зиновьева и Троцкого по китайскому вопросу, где эти товарищи нападают, по сути дела, на ЦК и его решения, являются выражением этих попыток оппозиции сорвать решения партии и навязать ей дискуссию, ввиду того, что опубликование статей тт. Зиновьева и Троцкого означало бы на деле прямое содействие со стороны ЦК открытию новой дискуссии вопреки всем директивам и постановлениям ЦК, признать нецелесообразным печатание статей тт. Зиновьева и Троцкого»[394].

Предусмотренные ПБ материалы появились в газетах незамедлительно, а вслед за ними ещё и постановления ПБ ЦК компартии Украины, ЦК компартии Белоруссии, решения краевых, областных, губернских парторганизаций, даже отдельных ячеек. Все они обвиняли Зиновьева в «подрыве единства», а речь его, им неизвестную, назвали «шагом к отколу от партии».

Обличение Зиновьева, всего лишь высказавшего, но не опубликовавшего собственную оценку политики ПБ и ИККИ в Китае, продолжили многие. Ученики Бухарина: А.Ю.Айхенвальд — «О тактической линии Коминтерна в Китае», В.Н. Астров — «Оппортунистический шаблон и китайская действительность». Бывшие участники зиновьевской оппозиции конца 1925 года: К.И.Николаева — «Как нельзя понимать единство партии», Н.К. Крупская — «Письмо в редакцию „Правды”». Создавали в совокупности впечатление полного единодушия в осуждении левых.

Однако и Зиновьев не собирался сдаваться, признавать свои ошибки и каяться. Поспешил упредить события. Не дожидаясь вызова в ЦКК, сам направил 13 мая в ПБ, ЦК и ЦКК записку, в которой напомнил хорошо известное им. О том, кто же созвал собрание 9 мая, кто на нём присутствовал — конечно же, не фантастические «рабселькоры». Кто выступал и что говорил. Заключил же своё послание высшим органам партии старым своим предложением:

«Чтобы выйти из трудного положения, нужна прежде всего правильная политика. Нужно прежде всего исправить допущенные ошибки. Чтобы исправить ошибки, нужно прежде всего обсудить их в относительно объективной форме»[395].

Но так как члены ПБ отказались не только обсуждать свои ошибки, но и признавать их, Зиновьев обвинил ЦКК, которая должна была «расследовать» его «дело», в явной предвзятости.

Он писал 15 мая: «Я обвиняю вас и при первой возможности обвиню перед лицом всей партии в следующем: 1. В том, что вы допускаете травлю члена партии в газетах раньше, чем вы разберёте дело, доныне, чем вы вынесете соответствующее решение… 2…допускаете травлю против меня, прекрасно зная, что по существу дела никакого нападения на Коминтерн, на нашу партию, на её ЦК и т. п. в моей речи не было… 3 …допускаете травлю против меня за мнимую апелляцию к беспартийным против партии, когда вы прекрасно знаете, что собрание 9-го числа было партийным… 4 …позволяете ставить в высшей степени двусмысленную и фальшивую позицию нашу партию как раз перед беспартийными рабочими… 5 …допустили и благословили кампанию против меня и моих ближайших товарищей за мнимое наше предложение выхода из Гоминьдана… 6 …не вызвавши меня, не заслушав нас, не запросив нас, подписали вместе с Политбюро письмо к Троцкому и Зиновьеву от 9 мая (подготовлено до собрания в Доме союзов. — Ю.Ж.), в котором вы бросаете нам неслыханное обвинение в „подрыве тыла“ и т. п.»[396].

Только теперь ПБ отреагировало на послания Зиновьева. Направило 19 мая в ИККИ — вернее, в его 8-й пленум, открывшийся накануне, а также членам ЦК и ЦКК свой ответ.

«Фракционные выходки тт. Зиновьева и Троцкого, — отмечалось в нём, — их непозволительные нападки на Политбюро ЦК и его отдельных членов (Бухарин, Сталин), их обвинение Политбюро в том, что оно ведёт дело „к гибели" китайской революции, все эти факты не заслуживают того, чтобы останавливаться на них отдельно, так как правильная их оценка напрашивается сам собой и не нуждается в доказательствах. В документах тт. Зиновьева и Троцкого, говорящих о „гибели" китайской революции, речь идёт, по сути дела, о действительной гибели одной маленькой фракции — фракции Зиновьева и Троцкого, обанкротившейся на глазах у всех…

ЦК ВКП убеждён, что требование оппозиции о немедленном разрыве с Генсоветом является, по сути дела, ультралевой спекуляцией на трудностях, может повести лишь к ослаблению позиции международного коммунизма и к дальнейшему осложнению международного положения пролетариата СССР, а курс оппозиции на вывод коммунистов из Гоминьдана и предоставление, по сути дела, гегемонии в Гоминьдане правым гоминьдановцам представляет сдачу революционных позиций в Китае»[396] [397].

Ответный ход сделала оппозиция. 25 мая в ЦК поступило заявление, подписанное 84 членами партии («Заявление 83»), помимо Зиновьева и Троцкого, известными большевиками: А.Г.Белобородовым, наркомом внутренних дел РСФСР; Г.Е. Евдокимовым, одним из лидеров «ленинградской оппозиции»; Н.И.Мурадовым, начальником военно-морской инспекции наркомата РКП; В.М.Примаковым, командиром 1-го стрелкового корпуса; Г.Л.Пятаковым, торгпредом во Франции; Г.И.Сатаровым, первым секретарём полпредства СССР в Китае; И.Т.Смилгой, заместителем председателя Госплана СССР; И.Н.Смирновым, наркомом почт и телеграфов СССР. Почти все — уже претерпевшие за своё участие в оппозиции ранее, изрядно пониженные в должностях.

Их заявление начиналось весьма резко: «Серьёзные ошибки, допущенные в деле руководства китайской революцией, способствовали тяжёлому поражению, из которого можно выйти, только вернувшись на путь Ленина. Крайне ненормальная обстановка, в которой происходит обсуждение вопросов, связанных с китайской революцией, создаёт чрезвычайно напряжённое положение в партии.

Односторонняя «дискуссия», ведущаяся на страницах «Правды» и «Большевика», и нарочитое искажение взглядов оппозиции (например, приписываемое ей требование выхода из Гоминьдана) свидетельствует о желании руководящей группы Центрального комитета (подразумевалось ПБ. — Ю.Ж.) прикрыть свои ошибки травлей оппозиции. Всё это направляет внимание партии по ложному пути». А далее давался разбор конкретных, несомненных ошибок, допущенных ПБ. Начинался же он с наиважнейшей, волновавшей тогда всех благодаря не прекращавшейся много месяцев шумихе в советских газетах.

«„Руководство” в Китае, — свидетельствовало это заявление, имея в виду опять же ПБ, — на деле сводилось к тому, что нельзя вооружать рабочих… организовывать революционные стачки, подымать до конца крестьян против помещиков… критиковать господ буржуа из „правого" Гоминьдана и мелких буржуа из „левого”… организовывать коммунистические ячейки в армиях Чан Кайши… давать лозунг Советов, чтобы не оттолкнуть буржуазию…

В ответ на это, в благодарность за это, как и следовало ожидать, китайская „национальная” буржуазия, выбрав удобный момент, беспощадно расстреливает китайских рабочих, приглашая на помощь сегодня японских, завтра американских, а послезавтра американских империалистов».

Тут же в заявлении отмечалась ещё одна, столь же опасная проблема, порождённая подобными действиями и уже высказанная в преамбуле: «Партия лишена возможности обсудить китайский вопрос, который является сейчас для нас… важнейшим вопросом. Принципиальное обсуждение вопросов китайской революции запрещено. И в то же время на деле неистовая дискуссия уже ведётся, только односторонняя, т. е. в виде травли оппозиции с целью прикрытия неправильной линии руководящего ядра ЦК».

Следующей серьёзнейшей ошибкой ПБ авторы заявления посчитали действия в Великобритании. «Прошлогодняя всеобщая стачка в Англии, — указывалось в нём, — преданная и проданная Генсоветом, потерпела поражение… Главная причина этого — в нерешительном, непоследовательном, половинчатом руководстве с нашей стороны… На фоне китайских событий особенно зловещее значение приобретают решения последней конференции Англо-русского комитета. Во всей международной рабочей прессе тов. Томский и другие представители ВЦСПС объявили, что совещание в Берлине носило „сердечный характер”, что все решения приняты „единодушно”, что эти решения являются будто бы победой международного пролетариата и т. п.

Эта фальшь и ложь могут привести мировое рабочее движение лишь к новым поражениям».

Два таких примера, не нуждавшихся к каком-либо подтверждении или доказательстве, позволили авторам заявления сделать промежуточный вывод, расширив круг обвиняемых ими: «Между неправильной линией в китайском вопросе и неправильной линией в вопросе об Англо-русском комитете есть теснейшая внутренняя связь. Та же линия проходит ныне во всей политике Коминтерна… Правые элементы во всех партиях получают всё больший перевес… малейший голос критики слева влечёт к отсечению. Авторитет ВКП и Октябрьской революции используется, таким образом, для сдвига коммунистических партий вправо от ленинской линии».

Покончив с проблемами зарубежными, авторы заявления перешли к отечественным. «Для каждого марксиста несомненно, — напоминали они, — что неправильная линия в Китае и в вопросе об Англо-русском комитете не случайна. Она продолжает и дополняет неправильную линию во внутренней политике». И развили свою мысль привычным образом: «В промышленности, в сельском хозяйстве и в других отраслях народного хозяйства СССР мы либо переходим, либо уже перешагнули за довоенный уровень… Но одновременно с этими серьёзными достижениями в итоге восстановительного периода наметились большие трудности. Эти трудности, вытекающие из достаточного развития производительных сил, из нашей хозяйственной отсталости, усугубляются скрыванием их от широких партийных масс».

Потому сочли необходимым перечислить их: «Вопросы заработной платы и безработицы принимают всё более острый характер. Неправильная политика ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил — кулака, нэпмана, бюрократа. Это ведёт к невозможности использовать в должной мере и должным образом имеющиеся в стране ресурсы для промышленности и всего народного хозяйства. Отставание крупной промышленности от требований, предъявляемых к ней со стороны народного хозяйства (товарный голод, высокие пены, безработица)… приводит к усилению капиталистических элементов в хозяйстве Советского Союза».

Отдельно остановились авторы заявления на положении в деревне. «Дифференциация крестьянства, — подчёркивали они, — идёт всё возрастающим темпом. От лозунга „обогащайтесь”, от призыва к кулаку „врастать” в социализм руководящее ядро ЦБ пришло к замалчиванию расслоения крестьянства, к преуменьшению этого расслоения, с одной стороны, и к практической ставке на крепкого крестьянина — с другой».

Наконец, как бы суммировав все прегрешения ПБ, в заявлении был сделан вывод: «Вся наша политика страдает от курса направо. Если подготовляемый теперь новый удар налево, по оппозиции, будет нанесён, это окончательно развяжет руки правым, непролетарским и антипролетарским элементам, отчасти в нашей собственной партии, а главным образом — за её пределами».

Не очень надеясь на успех, всё же предложили: «Не позже, чем за три месяца до 15-го съезда созывается специальный пленум для предварительного обсуждения всех вопросов… Для выработки единодушных решений, что лучше всего обеспечило бы максимальное единство и действительную ликвидацию внутрипартийной борьбы… Если же внутри этого специального пленума ЦК обнаружатся разногласия, они должны быть заблаговременно сформулированы и опубликованы. Каждый товарищ должен получить возможность защищать свою точку зрения перед партией — в прессе и на собраниях, как это бывало при Ленине. Полемика должна вестись в строго товарищеских и деловых рамках, без обострения и преувеличения»[398].

Авторы заявления настаивали на именно таком решении, фактически означавшем возобновление в партии дискуссии, запрещённой постановлением ЦК, участие в которой отныне рассматривалось как нарушение партийной дисциплины. Благодаря этому ПБ надёжно обезопасило себя от любого рода критики. Сделало себя непогрешимым.

Оппозиция так и не дождалась какой-либо реакции со стороны ЦК. Зато получила ответ от 8-го пленума ИККИ, проходившее в то самое время — с 18 по 30 мая.

По Китаю:

«Выставить в настоящее время лозунг „Пока не надо выходить из Гоминьдана" так же нелепо, как выдвигать лозунг выхода из Гоминьдана, ибо текущий момент требует от пролетарской партии как раз обеспечения руководящей роли внутри Гоминьдана. Гоминьдан есть в Китае именно специфическая китайская форма организации, где пролетариат сотрудничает непосредственно с мелкой буржуазией и крестьянством…

Исполнительный комитет Коммунистического интернационала считает неправильным взгляд, недооценивающий Уханьское правительство и фактически отрицающий его крупнейшую революционную роль… Исполнительный комитет Коммунистического интернационала полагает, что коммунистическая партия Китая должна принимать самое энергичное участие в Уханьском «временном революционном правительстве»[399].

(В этих пунктах резолюции легко угадываются их авторы — Бухарин и Сталин, настоявшие на них, чтобы хоть так подтвердить правильность своих прогнозов, но так и не сумевших предугадать то, что произойдёт в ближайшие месяцы. В июле — когда китайские коммунисты вынуждены будут выйти из «революционного» Уханьского правительства из-за начатых против них преследований. В ноябре — когда войска Чан Кайши возьмут Ухань и ликвидируют находившееся там правительство. Тогда же Гоминьдан — и левый, и правый — окончательно порвёт все отношения с компартией Китая.)

По выступлению Троцкого, присутствовавшего на пленуме ИККИ и не только произнёсшего речь, изложив свои взгляды по китайскому вопросу, но и внёсшего (вместе с В.Вуйовичем, которого за полтора года перед тем обвиняли в связях с зиновьевской оппозицией) ехидное предложение.

«Пленум поступил бы правильно, — сказал Троцкий, — поставив крест на резолюции Бухарина и заменив бы её резолюцией из нескольких строк: «Крестьянам и рабочим не верить вождям левого Гоминьдана, а строить свои Советы, объединяясь с солдатами. Советам вооружать рабочих и передовых крестьян. Коммунистической партии обеспечить свою полную самостоятельность, создать ежедневную печать, руководить созданием Советов. Земли у помещиков отбирать немедленно. Реакционную бюрократию искоренять немедленно. С чанкайшистскими генералами и вообще с контрреволюционерами расправляться на месте. Общий курс держать на установление демократической диктатуры через Советы рабочих и крестьянских депутатов»[400].

Не удивительно, что Троцкому в резолюции ИККИ предъявили следующие обвинения:

«Троцкий заявил, что опаснейшей из всех опасностей является партийный режим. Под таким лозунгом т. Троцкий в действительности проповедует реакционное пораженчество, противопоставляя его делу пролетарской революции…

Пораженческое использование отдельных и частичных неудач китайской революции, особенно же после переворота Чан Кайши, в целях распространения мелкобуржуазных ликвидаторских, пораженческих настроений…

Требование о том, чтобы Коммунистический интернационал ориентировался… на анархо-синдикалистские элементы. Таким образом революционная тактика единого фронта, большевистский курс на завоевание пролетарских масс, становящийся всё более необходимым, чем раньше, заменяется сектантской политикой сближения с международным анархо-синдикализмом…

Сознательное оклеветание и дискредитирование Советского Союза, политике которого т. Троцкий бросает упрёк в «национально-консервативной ограниченности». Эта ложь является прямым дополнением буржуазной социал-демократической кампании против мнимого «квасного империализма» Советского Союза.

Все эти выпады т. Троцкого против ленинизма связываются воедино продолжением осуждённых ещё 5-м Всемирным конгрессом и 7-м расширенным пленумом борьбы с внутренним «режимом ВКП» и Коммунистического интернационала под фальшивым, взятым на прокат у меньшевиков флагом «свободы мнений».

На основании таких обвинений пленум ИККИ воспретил Троцкому «всякое продолжение фракционной борьбы», уполномочил президиум ИККИ и Интернациональную контрольную комиссию «формально исключить» Троцкого из ИККИ, «если эта борьба не будет прекращена», и предложил ПК ВКП (б) «принять решительные меры к охранению ВКП (б) от фракционной борьбы тт. Троцкого и Зиновьева»[401].

Но, получив столь мощную поддержку, ПБ ею не воспользовалось сразу. Ему помещали тревожные события, начавшие происходить в Лондоне.