Весь ход партконференции создавал впечатление полной победы ПБ. То же весомо подтвердили и её резолюции. По докладу Рыкова:
«Задачей партии и государства в руководстве промышленностью и в текущем хозяйственном году остаётся использование всех возможностей для максимального увеличения продукции промышленности с целью изживания недостатка промышленных товаров и общего оздоровления товарооборота…
Политика партии и в новых условиях осуществления индустриализации исходит из необходимости продолжения курса на снижение промышленных цен…
Осуществление индустриализации на данной стадии развития упирается в необходимость максимального ввоза, оборудования, возможность расширения которого зависит от развития экспорта и освобождения импорта от тех товаров, которые могут быть произведены внутри СССР»[317].
И по докладу Сталина:
«Конференция считает, что задача партии в дальнейшем должна состоять в следующем: 1. Следить за тем, чтобы достигнутый минимум, необходимый для единства партии, был действительно проведён в жизнь. 2. Вести решительную идейную борьбу с социал-демократическим уклоном в нашей партии, разъясняя массам ошибочность принципиальных взглядов оппозиционного блока и выставляя на свет оппортунистическое содержание этих взглядов, какими бы «революционными» фразами они ни прикрывались. 3. Добиваться того, чтобы оппозиционный блок признал ошибочность своих взглядов. 4. Всемерно охранять единство партии, пресекая все и всяческие попытки возобновления фракционности и нарушения дисциплины»[318].
Усиливало впечатление победы и то, что «Правда» позволила себе опубликовать выступления Каменева, Троцкого и Зиновьева, хотя вполне могла и не делать того. И всё же понимая, что в партии достигнут лишь минимум единства, члены ПБ на всякий случай поспешили избавиться от тех оппозиционеров, кто в силу занимаемой должности активно влиял на принятие решений в ВСНХ и Госплане СССР, по возможности отправив их как можно дальше от Москвы.
Всего за две недели, с 11 по 24 ноября, последовали следующие кадровые решения.
Л.Д.Троцкого, инициатора строительства Днепрогэса, освободили от обязанностей начальника Научно-технического управления ВСНХ, сохранив за ним единственную государственную должность — председателя Главконцесскома.
Л.Б.Каменева, безработного с января, всё же отправили полпредом, только не в Токио, а (по его настоятельной просьбе) в Рим.
Г.Л. Пятакова, заместителя председателя ВСНХ СССР, утвердили председателем правления Амторга (советского акционерного общества для торговли с США и Канадой), находившегося в Нью-Йорке. Когда же США не выдали ему въездную визу, направили в Париж торгпредом.
И.Т.Смилгу, заместителя председателя Госплана СССР и ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, выслали в Хабаровск руководить региональным Дальневосточным банком.
В.М. Смирнова, члена президиума Госплана СССР и председателя финансовой секции ВСНХ, ещё 7 октября, после исключения из партии по постановлению ЦКК, сняли со всех должностей.
А.А. Иоффе, давнего друга и соратника Троцкого, заместителя председателя Главконцесскома и члена президиума Госплана РСФСР, как и Смирнова, уволили со всех должностей, не предоставив новой работы.
Схожая участь постигла и Г.Е. Зиновьева. Его вывели из состава делегации ВКП(б) в ИККИ, лишив тем возможности даже косвенно влиять на формирование политики Коминтерна, и назначили членом президиума Госплана РСФСР — куратором культурно-административных наркоматов.
Наконец, М.М.Лашевича, заместителя председателя Реввоенсовета СССР — заместителя наркома по военным и морским делам СССР, «перевели» в Харбин (Китай) заместителем председателе правления КВЖД[319].
Только теперь у членов ПБ руки оказались развязанными. Они могли больше не бояться того, что кто-либо станет критиковать или даже отвергать их решения по хозяйственным вопросам.
Между тем положение в экономике страны пока складывалось многообещающе благодаря высокому, как и в минувшем году, урожаю. К началу декабря государство приобрело у крестьян 323,8 миллиона пудов хлеба (на то же время в 1925 году — 260,8 миллиона). Поэтому за четыре месяца хлебозаготовительной кампании за рубеж уже было отправлено на 325 иностранных зафрахтованных сухогрузах за рубеж 965 тысяч пудов хлеба из предполагавшихся планом 1,3 миллиона[320].
Столь благоприятная ситуация позволяла сохранять без корректировки контрольные цифры народного хозяйства, утверждённые ПБ 20 октября перед открытием конференции и лёгшие в основу как тезисов, так и доклада Рыкова, предусматривавших капитальные затраты в размере 900 миллионов рублей с ассигнованием по бюджету 400 миллионов; поступления от экспорта 741 миллионов рублей в валюте, а всего 780 миллионов; импорт в пределах 688,8 миллиона рублей, не считая закупок по долгосрочным кредитам; добиться во внешней торговле в новом хозяйственном голу положительного сальдо в 75 миллионов рублей. Кроме того, на нужды армии и военной промышленности было решено выделить 700 миллионов рублей[321].
Наконец, 18 ноября ПБ приняло решение по обещанным Рыковым на партконференции крупным стройкам: Днепрогэсу, проектной мощностью 800 тысяч л.с.; Семиреченской железной дороге (позже названной Турксибом), протяжённостью 1442 км, должной соединить станцию Луговая Ташкентской железной дороги через Алма-Ату с Семипалатинском; Волго-Донскому каналу. Однако уже 25 ноября по зрелом размышлении от строительства канала отказались из-за его неподъёмной дороговизны[322]. А 3 декабря это решение стало и постановлением СТО, подписанным Рыковым[323].
Предстоящая прокладка Семиреченской магистрали проблем не вызывала. В стране имелись и необходимая техника, и опытные инженеры-путейцы. Одного из них, В.С. Шатова, — получившего образование в киевском Политехническом институте и за десять лет эмиграции в США подкрепившего его опытом практической работы, после возвращения на родину в 1917 году служившего в основном в системе НКПС, — и утвердили руководителем строительства. Правда, учитывая тот немаловажный фактор, что работы будут вести в степи, по которой кочуют казахи и киргизы, для установления с ними добрососедских отношений и предотвращения возможных конфликтов создали комитет содействия во главе с местным уроженцем, заместителем председателя СНК РСФСР Т.Р.Рыскуловым[324].
Иначе складывалось положение с Днепростроем. Начиная с выдвижения Троцким идеи необходимости создания мощной ГЭС на Днепре предполагалось её проектирование и строительство передать на правах концессии либо американской, либо немецкой компании, имеющей солидный опыт подобных работ. Исходя из этого, 30 декабря временным начальником Днепростроя назначили Э.И.Квиринга[325], сохранив за ним и должность заместителя председателя Госплана СССР. Ему предстояло решить лишь одну задачу — совместно с Рыковым и руководителями ВСНХ СССР Куйбышевым и Госплана СССР Кржижановским определить, какой же компании отдать предпочтение. Но даже спустя полтора месяца комиссия так и не пришла ни к какому заключению.
13 января 1927 года ПБ установило: «Вопрос о сдаче иностранцам (Куперу и «Симменс») постройки Днепрогэс не предрешать. Предложить комиссии продолжить переговоры с американской и немецкой фирмами, исходя из необходимости гарантировать целесообразность постройки путём отложения до окончания постройки минимум 2 % из общей суммы процентных отчислений, которую эти фирмы получат за постройку»[326].
А спустя неделю последовало очередное решение ПБ, предусматривавшее возможность обойтись без контракта с иностранцами. «Поручить комиссии, — гласило оно, — в составе Рыкова, Куйбышева, Кржижановского и Квиринга дополнительно проверить путём опроса отдельных специалистов или групп специалистов их отношение к методу сооружения Днепростроя и особенно к вопросу о возможности и сроках строительства собственными техническими силами с привлечением иностранных специалистов только в качестве консультантов»[327].
31 января выбор, наконец, был сделан. «Организовать строительство Днепростроя, — установило новое решение ПБ, — своими силами при обязательном привлечении наиболее компетентных иностранных консультантов, имея в виду в первую очередь американцев. Подготовительные работы начать в этом году. Сообщить о том Куперу, ему оплатить поездку в СССР, привлечь его как консультанта»[328].
И всё же затем, через полторы недели, последовало существенное дополнение к уже принятому решению: «Считать целесообразным заключение договора о частичной консультации по Днепрострою с фирмой «Симменс баунит» при условии, чтобы стоимость консультаций не превышала одного миллиона рублей»[329]. А ещё перед тем, 3 февраля, ПБ утвердило руководство важной стройки: «Управление по сооружению Днепростроя поручить тройке в составе А.В.Винтера, Б.Е.Веденеева и Н.Н.Роттера»[330] — ведущим в стране инженерам-специалистам в области гидроэнергетики, только что блестяще проявившим себя при создании Волховской ГЭС.
Так в конце концов был разрешён оказавшийся достаточно сложным вопрос о Днепрострое. Непрояснённым осталось лишь отношение к нему Сталина.
Всякий раз, когда решалась судьба ГЭС на Днепре, — на 15-й партконференции, на заседаниях ПБ 30 декабря 1926 года, 13, 24, 31 января, 3 и 23 февраля 1917 года, на которых генсек присутствовал, — Сталин ни разу не выразил своего отношения к данной проблеме. А ведь девять месяцев назад, на апрельском пленуме, он использовал именно её для едкой филиппики, обращённой против Троцкого.
«Сталин: Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого огромного предприятия?
Троцкий: Америку пустим.
Сталин: А если Америка захочет стопроцентной концессии, мы дать её не сможем.
Троцкий: Я от вас не требую денег. Из кассы Секретариата ЦК не требую денег на это.
Сталин: Речь тут не об Америке. Если Америка возьмётся за Дне-прострой и поставит его за свои капиталы, это будет, конечно, неплохо. Но у нас нет в этом уверенности, и товарищ Троцкий не доказал, что Америка согласится взяться за это дело. Речь идёт, стало быть, не об Америке, а о том, чтобы поставить Днепрогэс на свои собственные средства. А средства тут требуются большие — несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того, чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и прогорел. Можем ли мы не считаться с этой опасностью? Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наш промышленный план должен сообразовываться с нашими ресурсами? А между тем Троцкий явно не считается с этим решением съезда»[331].
То же самое мог бы сказать Сталин и теперь. В адрес Рыкова. Но почему-то не поступил так.
Пока решались вопросы, связанные с двумя стройками, гигантскими по масштабам тех лет, дорогостоящими, призванными наглядно и убедительно подтвердить взятый партией курс на индустриализацию, столкновение лидеров оппозиции с ЦК, в известной мере спровоцированное ПБ, разгорелось с новой силой. На этот раз его ареной стал проходивший в Москве с 22 ноября по 16 декабря 7-й расширенный пленум ИККИ.
За четыре дня до его открытия, 18 ноября, ПБ приняло весьма двусмысленное решение, с одной стороны, исключавшее Зиновьева из состава делегации РКП (б) в ИККИ, но с другой — разрешавшее ему обратиться к участникам пленума с речью: «Бюро делегации ВКП(б) (Бухарин, Рыков, Сталин, Молотов, Лозовский, Мануильский, Пятницкий, из которых трое последних не играли серьёзной роли. — Ю.Ж.) считает, что выступление т. Зиновьева на расширенном пленуме ИККИ не может не являться по существу апелляцией к ИККИ на решение ВКП (б) и не может не дать толчка дальнейшей фракционной борьбы. Ввиду этого бюро делегации считает такое выступление нецелесообразным. Тем не менее оно не считает возможным запретить т. Зиновьеву такое выступление, так как каждый член партии имеет право апеллировать к ИККИ на решения своей партии»[332].
Теперь оставалось только выбрать время для появления Зиновьева на трибуне. Повестка дня предусматривала такую очерёдность докладов: первый — Бухарина и Куусинена «Международное положение и задачи Коминтерна», второй — Сталина «Вопросы ВКП (б)», третий — Джона Мэрфи, члена ЦК компартии Великобритании и члена ИККИ, «Уроки английской забастовки», четвёртый — Тан Пиньшаня «Китайский вопрос», пятый и шестой — о работе коммунистов в проф- и крестьянском движении, а в заключение вопросы отдельных компартий.
Наиболее логичным и обоснованным представлялось выступление Зиновьева в прениях по докладу Сталина. Но его в самый последний момент передвинули со второго на седьмое место после того, как предполагавшийся один доклад по китайскому вопросу разделили на три: того же Тана устный, по объявленной теме его же письменный «Пути развития китайской революции» и ещё доклад Мануильского «Тихоокеанские противоречия и Китай». За ними же поставили доклад Лозовского «Трестирование, рационализация и наши задачи в профессиональных союзах».
Скорее всего, появившиеся у генсека лишние девять дней потребовались ему для серьёзной корректировки готового текста, предварительного учёта того, что может сказать Зиновьев, а кроме него ещё Троцкий и Каменев, которым не требовались для выступления согласования с ПБ. Вместе с тем создавался весьма удобный временной разрыв с публикацией письма Зиновьева с просьбой о отставке, гласившее: «Вследствие решений, принятых руководящими органами наиболее крупных секций Коминтерна, прошу освободить меня от обязанностей председателя ИККИ и вообще от работы в Коминтерне в настоящее время»[333].
Даже получив дополнительное время, Сталин использовал его для весьма поверхностной переделки доклада, прочитанного им на 15-й партконференции. Почему-то ограничился своеобразной перелицовкой его, всего лишь сокращая одни разделы и расширяя другие, подлаживаясь под насущные нужды Коминтерна, в котором, как и в ВКП (б), начались разброд и шатания, приспосабливая его к интересам 191 делегата расширенного пленума, приехавших из полусотни стран.
Генсек не стал скрывать вторичности доклада. Не стесняясь, подчеркнул её названием — «Ещё раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии». Но начал не с обстоятельного, как месяц назад, экскурса в историю возникновения оппозиционного блока, а с иного. Постарался избавиться от основательно прилипшего к его группе в ПБ названия «центристская», переделанного им в синоним «средняя». «Либо один, либо другие принципы, — пояснил он, — должны быть положены в основу работы партии». И тем дал понять всем, что после возникновения оппозиционного блока партийное руководство консолидировалось, стало единым.
Зачем-то кратко рассказав о существовании в ВКП (б) и прежде различных фракционных групп — левых коммунистов, демократических централистов, рабочей оппозиции (от ухода в прошлое Сталин так и не смог удержаться), генсек перешёл к наиважнейшему, что по его твёрдому убеждению, разделило ЦК и оппозицию. К вопросу о возможности победы социализма в одной стране.
Для начала дал определение этой теории: «Построить социализм в СССР — это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую буржуазию». И подчеркнул невероятную жёсткость альтернативности такой борьбы. «Либо мы сможем строить социализм и построить его в конечном счёте… и тогда партия останется у власти… либо мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем».
Развивая эту мысль, пояснил: «Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем политическую базу для продвижения к социализму.
Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма?» И дал развёрнутый ответ на свой же вопрос, впервые упомянув индустриализацию.
«Создать экономическую базу социализма, — указал Сталин, — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продукции сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов».
Немного позже вернулся к этому определению. «Индустриализация, — разъяснил Сталин, — является основным путём социалистического строительства, а основным рынком для социалистической индустрии является внутренний рынок нашей страны». Тем самым, как и Рыков на партконференции, напрямую связал индустриализацию с нуждами деревни, так как внутренний рынок на то время являлся главным образом рынком крестьянского потребления. О производстве средств производства генсек говорить не захотел.
Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а) при правильных отношениях с крестьянством (выделено мной. — Ю.Ж.) нам обеспечена победа (т. е. победа социализма) в 10–20 лет; б) победа эта будет победой не только в СССР, но победой «во всемирном масштабе». Но отсюда следовал вывод — индустриализация не так уж обязательна, необходима.
Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом — тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.
Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле — теоретическом, и тем же оружием — цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.
Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…
Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии — Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции — группу Бориса Суварина.
Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».
Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».
Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.
Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, — категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, — возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию»[334].
Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.
…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием — цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».
Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения — его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».
Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.), всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства». «Из этих слов, — продолжил Зиновьев, — ясно, насколько неправильно говорить, будто мы в СССР при НЭПе уже на девять десятых осуществили эту программу Энгельса. НЭП не есть социализм».
Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, — выступавший имел в виду именно этих своих противников, — будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.) передовых странах».
На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».
Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, — напомнил Зиновьев, — писал: «Задача пролетариата России — довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».
«Спрашивается, — вопросил Зиновьев, — почему сам товарищ Сталин до 1924 года — смотри его „Ленин и ленинизм" — не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?
Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?
Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы — ни слова, ни звука, ни намёка.
Спрашивается, случайно ли это?»
Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, — разъяснил он, — мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, — твёрдо добавил он, — с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».
И как завершение своего выступления привёл слова Сталина из его работы «Ленин и ленинизм»: «Главная задача социализма — организация социалистического производства — остаётся ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно». И заключил: «Итак, наша перспектива — перспектива мировой революции»[335].
В отличие от сподвижника по оппозиционному блоку, Троцкий, поднявшийся на трибуну вслед за покинувшим её Зиновьевым, не только привычно обличал Сталина. Уделил внимание и вопросам экономики, связав их с временной, как он сам полагал, отсрочкой мировой революции. Повторил азбучную для марксистов истину, не раз за последнее время высказывавшуюся Сталиным: «Предпосылкой социализма являются тяжёлая промышленность и машиностроение, эти важнейшие рычаги социализма». Затем перешёл к оценке состояния этой отрасли народного хозяйства.
«Оборудование нашей промышленности, — с грустью констатировал Троцкий, — до войны состояло на 63 % из привозных машин. Только треть оборудования была домашнего производства, но и эта треть состояла из простейших машин… Когда вы, следовательно, обозреваете техническое оборудование наших заводов, вы видите собственными глазами материализованную зависимость России, а также и Советского Союза, от мирового хозяйства. Кто оставляет эту сторону дела без внимания, кто рассуждает об этом вопросе, оставляя в стороне его хозяйственно-политическое отношение, тот неизбежно оказывается в плену у голой абстракции и случайно вырезанных цитат».
Тем сокрушив, как ему казалось, смысл доклада Рыкова на 15-й партконференции, Троцкий всё же добавил: «Мы должны обновить наш основной капитал, который сейчас проходит через кризис». Продолжил же эту мысль, существенно дополнив прежние настоятельные предложения Сталина.
«Индустриализация нашей страны, — прозорливо пояснял Троцкий, — поставленная XIV партийным съездом как важнейшая задача партии, означает для ближайшего и достаточно долгого периода не уменьшение, а, наоборот, возрастание связей с внешним миром, что означает, следовательно, и нашу возрастающую зависимость от мирового рынка, от капитализма». Правда, тут же привычно добавил: «…и возрастающую борьбу с мировой буржуазией». И поспешил пояснить высказанную мысль: «Это значит, что нельзя отделить вопрос о построении социализма у нас от вопроса о том, что произойдёт за это время с капиталистическим хозяйством».
Троцкий настойчиво растолковывал отнюдь не делегатам, собравшимся на расширенный пленум, а коммунистам своей страны: «Если бы мы… стали создавать всё собственными руками, это означало бы неизбежно чрезвычайное снижение темпа нашего экономического развития… Между тем темп развития является решающим фактором (позднее Сталин повторит эту мысль Троцкого своим лозунгом «Темпы решают всё». — Ю.Ж.), ибо мы всё же не одни на земле… Наше социалистическое государство стоит всегда, прямо или косвенно, под сравнительным контролем мирового рынка. В этом корень зла. Темп развития не произволен, он задаётся нам всем мировым развитием»[336].
Каменев, выступивший на расширенном пленуме 11 декабря продолжил политико-экономический анализ, начатый Троцким. Негативные стороны сложившегося в СССР положения увидел, прежде всего, в «приукрашивании НЭПа, замазывании тех внутренних противоречий и той классовой борьбы, которая идёт под оболочкой НЭПа». Отметил Каменев и рост новой буржуазии в городе, кулачества в деревне. «Вредным, — отметил он, — является недостаточное внимание к фактору технической, хозяйственной отсталости страны сравнительно с капиталистическими странами… Только концентрируя внимание партии на этих явлениях, можно преодолеть их с успехом».
Решительно отклонил обвинение Сталина оппозиционеров в «правом уклоне». Не стал отрицать его наличие в ВКП(б), но весьма умело сделал выразителями его своих идейных противников. «Характерной чертой правого уклона, — разъяснил Каменев, — является попытка затушевать острую борьбу в нашей стране. Классовая борьба при диктатуре пролетариата принимает, конечно, своеобразные новые формы, но она существует».
Указал Каменев и на проистекающую отсюда иную угрозу — влияние оппортунистических тенденций. «Наличие этих влияний, — предусмотрительно оговорился он, — на отдельные звенья нашей партии и несомненно наблюдающиеся в партии время от времени правые уклоны отнюдь не обозначают, конечно, что в нашей стране совершился термидор, то есть передвижка власти от пролетариата к какому-нибудь другому классу. Не обозначают, что партия сошла с рельсов классовой политики. Не обозначают, что осуществились надежды идеологов новой буржуазии вроде Устрялова на эволюцию большевиков в направлении буржуазной демократии».
Перешёл к главному. «Мы утверждаем, — заявил Каменев, — что условием строительства социализма заключается в союзе рабочего класса с крестьянством на основе указаний Ленина, то есть при сохранении руководящей роли пролетариата и индустриализации страны. Без определённого темпа индустриализации дальнейшее укрепление союза с крестьянством невозможно. Индустриализация есть теперь предпосылка дальнейшего союза с крестьянством, и в особенности, и в частности — обеспечение за рабочим классом руководящей роли в этом союзе. Вот чем объясняется наша постановка вопроса о темпе индустриализации».
На том не остановился, продолжил объяснения. «Наши противники, — говорил Каменев, — утверждают, что в нашей стране, в которой несколько миллионов пролетариата должны руководить 100-миллионным крестьянством, должны руководить им на основах НЭПа, а в капиталистическом окружении может быть окончательно построено социалистическое общество, независимо от революции пролетариата хотя бы в нескольких передовых странах…
Мы утверждаем, что завершение построения социалистического хозяйства в СССР будет закончено при содействии пролетарских революций в других странах…
Мы утверждаем, что оптимизм насчёт социалистических способностей крестьянства есть лишь оборотная сторона их пессимизма по отношению к международной пролетарской революции».
Тем Каменев недвусмысленно обозначил идейных противников оппозиции — Сталина и Бухарина, выразителей и защитников именно таких утверждений. И только затем напрямую обратился к участникам расширенного пленума ИККИ: «Это — не социал-демократизм, не „троцкизм”. Это — ленинизм»[337].
…В ходе дискуссии по докладу Сталина, продолжавшейся необычно долго — неделю, в поддержку Сталина выступили О. Куусинен — секретарь ИККИ, С.А.Лозовский — генеральный секретарь Профинтерна, представители европейских компартий. Но основную роль в защите ЦК ВКП (б) от оппозиции должны были сыграть речи Бухарина и Рыкова. Однако они, обрушившись на участников блока, опровергали их взгляды лишь повторением своих прежних, чисто декларативных утверждений. Использовали как самые веские доводы цитаты из работ Маркса и Ленина, прямо противоположные по смыслу тем, которыми оперировали Зиновьев, Троцкий, Каменев. Скорее всего, возможность нанести решительный, сокрушающий удар они решили предоставить Сталину в предстоящем ему заключительном слове.
Однако Сталин почему-то не воспользовался преимуществом последнего в споре слова. Он всего лишь повторил изложенное и в докладе, и перед тем, на 15-й партконференции. Привёл те же доказательства правильности своей теории о построении социализма в одной стране без поддержки мировой революции, так же защищал роль крестьянства, так же обличал лидеров оппозиции. Новым стало только усиление критики Каменева, уже сброшенного с Олимпа власти. Чем же так прогневил Сталина новый полпред СССР в Италии?
Конечно же, что бросалось в глаза, напоминанием о Н.В.Устрялове, одном из основных идеологов сменовеховства, возлагавших надежды на неизбежное перерождение советской власти. Сталин отлично понял намёк Каменева на последнюю статью Устрялова «Кризис в ВКП», опубликованную в харбинской газете «Новости жизни» 19 октября, совсем недавно, имевшейся не только у Зиновьева, но и Зиновьева, Троцкого и у всех членов ПБ, в том числе и у Сталина.
«Мы, — писал Устрялов, — снова переживаем „большие дни“. Не будет преувеличением сказать, что после гражданской войны и введения НЭПа русская революция не знала ещё событий столь значительных и серьёзных.
Это уже не мелкая дружеская дискуссия, не второстепенные разногласия и не индивидуальные недоразумения. Это не ворчание вечно недовольного Ларина, не утончённое вольнодумство Преображенского, не очередной вольт экспансивного Осинского, не сокрушённые вздохи Красина и даже не львиный наскок одинокого Троцкого. Это нечто гораздо большее и серьёзное. Это — кризис партии.
Это своеобразный бунт вождей против инерции партдисциплины, против упора ими же самими натренированных на послушание партийных масс. И главное — это распад партийной верхушки…
Развенчали Троцкого, Зиновьева, Каменева, Сокольникова, Раде-ка, Пятакова, не говоря уже о других, о „длинном хвосте" их помощников. Мастера и баловни революции, гвардия Октября, столпы железной когорты, краса и гордость пролетарского авангарда. Но разве и те, кто на другом, на сталинском берегу, не развенчались в свою очередь?..
Партия утратила былое единство. Его ей не вернуть… Наступает „худой мир”, который лучше „ссоры", но которому далеко до дружбы и прежнего боевого братства…
Совершенно ясно, что партийные противники господствующей группы Сталина сумели бы использовать всё то брожение в населении, которое враждебно советской власти как таковой. Население будет приветствовать любую перемену, если в наличной обстановке ему не по себе.
С этой точки зрения следует признать, что ряд фактических уступок зиновьевцам, на которые недавно пошла партия, не может не вызвать серьёзных опасений. Уже начинают доходить сведения о враждебном отношении хозяйственно-передового крестьянина к изменению ставок сельхозналога. Продолжающиеся стеснения всякой частной инициативы в области и обмена, и производства также не сулят больших перспектив. Жёсткий товарный голод, становящийся хроническим, с одной стороны, лишает крестьянство стимулов к расширению продукции, а с другой стороны, грозит подорвать основу советского финансового хозяйства — червонец…
Сталинский Цека победил капитулировавшую оппозицию, но его торжество над нею будет прочным и подлинным лишь в том случае, если он сумеет преодолеть её поросли в самом себе…
Нам слишком дорого обошёлся распад одной власти, чтобы следовало добиваться крушения другой, с таким трудом и муками создаваемой. Химеричны мечты о возможности в близком будущем появления формально демократической власти в России. Ещё долгое время нам суждена суровая и волевая диктаторская власть. Мы научились ценить самодовлеющую значимость государственного аппарата, и как бы плох он сейчас ни был, было бы безрассудством его искусственно подтачивать или ослаблять. Вот почему мы сейчас не только „против Зиновьева”, но и „за Сталина”».
В этой статье — на неё и намекал Каменев — отсутствовала характеристика генсека как убеждённого государственника, презревшего заветы Ленина, сущность большевизма как политического течения. Это уже сделал Троцкий, всего пять месяцев назад на заседании ПБ назвавший Сталина «могильщиком партии и революции». Зато содержалось более опасное для генсека — на удивление безошибочная оценка положения в ВКП(б) после карательных мер по отношению к оппозиционерам. Вот она-то и обеспокоила по-настоящему Сталина.
Потому-то он, выступая с заключительным словом, хотя и остановился на Устрялове, но так и не сказал, где опубликована его статья, каково её содержание. Вместо того поспешил назвать сменовеховца «представителем буржуазных специалистов и вообще новой буржуазии… классовым врагом пролетариата». А обосновывал, доказывал такую оценку чуть ли не десять минут.
Наконец, подошёл к сути проблемы, «Для чего сослался Каменев на Устрялова? — задался вопросом генсек, — Может быть, для того, чтобы показать, что партия у нас переродилась и Устрялов за это хвалит Сталина?.. Видимо, не для того, ибо сказать это прямо Каменев не решился… Очевидно, для того, чтобы сделать намёк насчёт „перерождения”».
Но даже такой критики Каменева показалось Сталину недостаточной, и он нанёс ещё один удар, Вдруг, без какой-либо логической связи с тем, о чём перед тем говорил, припомнил поведение Каменева в 1917 году. Только не в октябре, о чём уже доводил до сведения участников июльского пленума, а в феврале.
Мол, тогда «Каменев вместе с именитыми купцами в Сибири (в Ачинске) принял участие в посылке приветственной телеграммы Михаилу Романову. Тому самому Михаилу Романову, которому царь, отрёкшись от трона, передал «право на престол»[338]. Основанием для такого обвинения Каменева в монархизме послужила опубликованная 8 марта 1917 года в провинциальном листке «Енисейский вестник» крохотная, всего в несколько строк, информация, которую, конечно, никто не стал проверять спустя десять лет: правдива ли она, или содержит ошибки.
Разумеется, Каменев тут же, с места, обвинил Сталина в клевете. Заявил, что такого не было и не могло быть. Но в вышедшем несколько дней спустя номере журнала «Большевик» поместили подборку материалов: сообщение ЦК ВКП(б), повторившее то, что сказал Сталин; заявление трёх членов ЦК, избранных в апреле 1917 года — Зиновьева, Смилги и некоего Фёдорова, утверждавших, что ни Ленин, ни другие участники апрельской конференции большевиков не слышали о таком факте, который должен был бы стать им известным непременно; заявление Н.И.Муралова и М.С. Ольминского, подтверждающее факт отправки телеграммы; аналогичное по смыслу заявление находившихся в те дни в Ачинске ссыльных — В. Швейцера, Ф. Врублевского, А.Померанцевой, подтверждавшее верность информации Сталина; заявление 24 делегатов апрельской 1917 года партийной конференции, в том числе Ф.Ф. Раскольникова, А. С. Бубнова, С.В. Косиора, Н.И. Подвойского, В. В. Куйбышева, Н.П. Брюханова, Е.Д. Стасовой, К.Е. Ворошилова, В.М. Молотова, Ф.И.Голощёкина, также свидетельствовавших в пользу Сталина[339].
Генсек выиграл сражение, продолжавшееся с 23 октября, открытия пленума ЦК, по 16 декабря, закрытие расширенного пленума ИККИ. Выиграл безусловно, так как резолюция пленума ИККИ по «Русскому вопросу» постановила: «Оппозиция в ВКП(б) по своему идейному содержанию представляет по сути дела правую опасность внутри ВКП (б), прикрытую иногда левыми фразами. Её характерной чертой является недооценка внутренних сил развития в СССР, что выражается в отрицании возможности построения социализма в СССР»[340]. Вторая резолюция пленума ИККИ, «Об оппозиционном блоке в ВКП (б)», просто повторила доклад Сталина, в свою очередь повторявший его выступление на 15-й партконференции. Словом, всё сложилось так, что генсеку можно было бы на время забыть о внутрипартийной борьбе, о тех, кто травил его, постоянно возражая ему, критикуя его. Однако успокоения победа так и не принесла.
27 декабря 1926 года Сталин направил «в пленум ЦК, т. Рыкову», по должности председателя СНК всегда являвшемуся председательствующим на такого рода партийных форумах, прошение об отставке. Третье за последние четыре года: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту»[341].
Заявление не только неожиданное, но и — во всяком случае, пока — необъяснимое из-за отсутствия достаточно веских причин. Почему вдруг Сталин больше не мог работать? Из-за физической и моральной усталости после 55-дневной борьбы с оппозицией? Вполне возможно. По какой-то иной причине? И того нельзя исключить.
В тексте заявления есть две странности. Во-первых, оно обращено к пленуму, созыв которого ещё и не предполагался. Следовательно, у Сталина особых причин торопиться с отставкой не было, но всё же он почему-то загодя решил испросить её. Во-вторых, он просил освободить его ТОЛЬКО от поста генсека. О пребывании в составе ПБ, ОБ и секретариата ничего не говорилось. Отсюда можно сделать вывод, что он хотел избавиться лишь от наиболее обременительной работы, хотя именно от неё напрямую зависела вся жизнь партии. Зависела от подготовки заседаний ПБ, пленумов, организации подготовки конференций и съездов. Кроме перечисленного, и от того, кто будет утверждён на номенклатурные, то есть ключевые должности. И подобранные на эти должности люди, попав в прямую зависимость от секретариата, вынуждены будут, став делегатами конференции или съезда, безропотно обеспечивать полную поддержку любой резолюции, которая будет предложена ПБ.
Вместе с тем в прошении Сталина отсутствовало то, что имелось в таком же заявлении, датированным 19 августа 1924 года, — обоснование: невозможность в дальнейшем работать в ПБ совместно с Зиновьевым и Каменевым. Да ещё и просьба освободить его от членства и в ПБ, и в ОБ, и в секретариате. Готовность принять любую должность за рубежом или в глубинке, лишь бы подальше от Москвы, от ответственности за партию.
Пока, но только как гипотеза, остаётся только одно объяснение заявления Сталина. Он решил остаться членом ПБ, ОБ и секретариата, сбросив с себя только тот груз ответственности, который взваливал на него пост генсека. Для чего? Разумеется, ради возможности сосредоточить свои силы на решении какой-то очень важной для него задачи. Какой? В этом сомнения быть не может: на индустриализации, которая только одна могла претворить в жизнь основную его идею — построение социализма в СССР без помощи, поддержки мировой революции.
В пользу такого предположения говорит достаточно многое. Прежде всего, явное нежелание продолжать обрыдшую идеологическую борьбу с лидерами оппозиции. Вряд ли случайно Сталин повторил и на пленуме ЦК, и на партконференции, и на расширенном пленуме ИККИ свой доклад. Повторил, не скрывая того. Долбя только в одну точку — в защиту своей теории строительства социализма в СССР, которая была немыслима без индустриализации. Настоящей, а не её имитации, которую предложил Рыков.
Первым, хотя и косвенным, подтверждением такого предположения может стать необычайно активное участие Сталина — он подавал реплики чуть ли не по каждому выступлению — на продолжительном и бурном заседании ПБ, состоявшемся через неделю после прошения об отставке, 3 января 1927 года. Оно было посвящено застарелой проблеме роста розничных цен на промышленные товары широкого потребления: керосин и спички, махорку и мыло, на сахар, мануфактуру, обувь, гвозди, скобяные изделия — проблеме, уже четырежды обсуждавшейся в минувшем году: на апрельском пленуме, при принятии постановления СТО от 2 июля и ПБ от 23 декабря, циркуляра ЦК от 12 мая; но всякий раз без каких бы то ни было ощутимых результатов.
Выступая с основным докладом, к тому же представленным и в письменной форме, нарком внешней и внутренней торговли Микоян самокритично отметил существование значительного разрыва, между отпускными (оптовыми), устанавливаемыми производителями, и розничными ценами.
«Мы добились, — отметил нарком, — что крестьянская стихия, крестьянский хлебный рынок находится целиком и полностью в наших руках. Мы можем в любое время понизить или повысить цены на хлеб: мы имеем все рычаги воздействия в своих руках. В отношении же госторговли и кооперации по торговле промтоварами мы этих рычагов не имеем». Доказал это многочисленными примерами, графиками и таблицами, но попытался оправдаться. «Необходимо широкое привлечение массы, — воззвал он к участникам заседания, — и обязать партийные организации взять на свои плечи осуществление этой задачи и помочь нам»[342]. И тем вызвал недовольство Сталина.
Генсек процитировал все принятые прежде постановления по проблеме роста цен, а далее неожиданно отмежевался от присущей правым заботы исключительно о крестьянах. «Если раньше, в апреле 1926 года, — заявил он, — вопрос стоял о том, чтобы заострить дело о снижении розничных цен по линии деревни, то теперь этот вопрос расширяется и приходится говорить также о снижении цен не только в деревне, но и в городе. Снижать цены на товары для деревни и сохраняя целиком этот уклон в сторону деревни, надо теперь снижать цены вместе с тем и на товары для рабочих, ибо в последнее время рабочие также страдают от дороговизны».
Добавил, объяснив своё представление о том, как же снизить розничные цены: «На этих городских товарах и отыгрывается, видимо, кооперация, снижая цены кое-где по линии крестьянской и повышая по линии городской. А это бьёт по рабочему классу»[343].
Сходный, но не тождественный взгляд на обсуждаемую проблему выразил Куйбышев. «Мы совершенно определённо говорим, — напомнил он, — и ведь партия идёт на это, что промышленность должна иметь накопления для того, чтобы финансировать капитальные работы, иначе без этого финансирования промышленности мы не можем выполнить тех больших заданий по реконструкции промышленности, которые сейчас поставлены.
Или давайте из бюджета на реконструкцию промышленности, или дайте возможность промышленности иметь накопления, которые она обращает на реконструкцию. Прибыли же кооперации не должны быть особенно велики потому, что потребительская кооперация является органом, организацией, объединяющей потребителей, и совершенно естественно, что прибыль должна быть только умеренная, которая даёт возможность постепенного и планомерного увеличения капиталов для большего охвата товарооборотов»[344].
Принципиально иное решение задачи предложил Рыков. Для начала пояснил: «На один рубль червонный мы теперь покупаем у крестьянина столько же хлеба, сколько покупалось у него до войны, на рубль довоенный. Индекс по всем товарам свыше 2 — при исчислении реальной заработной платы мы наш червонный рубль приравниваем к довоенному полтиннику или даже несколько меньше, и в этих реальных рублях зарплата перешагнула довоенный уровень.
Крестьяне продают по той же цене, что и до войны, то есть получают за единицу своей продукции столько же червонных рублей, сколько получали до войны в довоенных рублях, иногда меньше. За товары же промышленные платят в два раза больше. Главная опасность заключается в этом разрыве цен на продукцию деревни и продукцию города. Поэтому товарищ Сталин не совсем прав, когда он теперь хочет несколько заострить внимание на городе: «Ибо, повторяю, заработная плата имеет индекс 2, крестьянин имеет индекс 1 при общем индексе свыше 2 в рознице. Главная опасность здесь именно в крайне невыгодном для крестьянина соотношении рубля деревенского и рубля городского».
Обрушив на участников заседания столь сложные, вряд ли хорошо понятные им экономические выкладки, Рыков сделал странный вывод: «Даёт ли что-нибудь в этом году для снижения цен индустриализация? Не даёт… По-видимому, на протяжении ближайших одного-двух лет нам индустриализация реальных результатов в смысле понижения отпускных цен едва ли что даст… И какое бы решение мы ни приняли по вопросу о розничных ценах, оно не может гарантировать снижение цен на промтовары более чем на пять процентов и не в состоянии изменить того основного факта, что крестьянин продаёт свой товар минимум в два раза дешевле, чем фабрика. Индустриализация на протяжении ближайших двух-трёх лет больших успехов не даст»[345].
Заявляя так, Рыков продемонстрировал полное незнание экономики. Незнание того, что индустриализация нигде и никогда не давала прибыли ранее, чем лет через пять-шесть, а то и десять. Такую же экономическую неграмотность поспешил продемонстрировать и «теоретик» Бухарин. Только сделал это в откровенно менторском тоне, более агрессивно, нежели Рыков. Да ещё исхитрился сделать так, что Сталину пришлось поддержать его позицию.
«Бухарин: Разговоры, которые здесь были, произвели на меня несколько странное впечатление. Посмотрите на объективное экономическое положение. Промышленность развивается быстрее, чем сельское хозяйство, а положение вещей в экономике, в области отношений между рабочим классом и крестьянством стоит на месте. Объясните, в чём тут дело? Я не знаю другого объяснения — у нас есть скрытое накопление, которое до нас не доводится.
Накопление имеется и в области промышленности, и в области торговли, и кооперации, и от нас скрывают это накопление. Здесь дело пахнет не десятками, а сотнями миллионов. Если вы проверите все хозяйственные органы, то возникнет вопрос: куда это всё девается? Тут не зиновьевский миллиард, а нечто иное. Здесь суть прячется в том, что в промышленных организациях скрытые капитальные суммы преподносятся нам под видом амортизации. То же самое и с товаропроводящей сетью. Это есть невыявленная прибыль…
По-моему, нужно вообще признать, что скрытое накопление есть, но оно нам не докладывается.
Сталин: Есть, несомненно есть.
Бухарин: Вопрос относительно прибылей.
Сталин: 120 миллионов.
Микоян: 175.
Бухарин: Около 200. Я согласен с замечанием товарища Рыкова, что нужно поставить вопрос об отпускных ценах промышленности в связи с этим и вопрос о прибыли торгующих органов, в особенности вопрос о прибыли на штуку товара. Вы нам объясните, сколько вы получаете прибыли, ибо это имеет крупнейшее значение для определения нашей политики»[346].
То же мнение высказал и Рудзутак — третий из шестерых членов ПБ, присутствовавших на заседании. «Вопрос, — отметил он, — который задавал здесь товарищ Бухарин, это вопрос относительно того, куда девается разница между оптовыми и розничными ценами… Относительно того, куда деваются и как просачиваются деньги, до сих пор мы ответа на этот вопрос получить не можем. Ни в области промышленных организаций, ни в области кооперативных и наркомторговских»[347].
Не вызывало сомнений, что если выступит ещё и молчавший до сих пор Томский, то и он непременно поддержит общую озабоченность поиском мифических сотен миллионов рублей прибыли промышленности. И оставшемуся в меньшинстве Сталину не оставалось ничего иного, как смириться с поражением.
«Товарищ Рыков, — начал оправдываться генсек, — правильно указал, что индустриализация и вообще улучшение техники не повели пока что к улучшению продукции и сокращению цен на промтовары. Более того, улучшение техники повело местами даже к вздорожанию продукции…
Теперь насчёт оптово-розничных „ножниц” и политики цен в городе и деревне. Товарищ Рыков не понял меня. Я не только не отрицал, а, наоборот, подчёркивал, что разрыв цен, „ножницы” между розничными и оптовыми ценами на промтовары существуют и будут ещё существовать. Ясно, что эти „ножницы" будут прежде всего в деревне… Разница между городом и деревней в том смысле, что мужик переплачивает на товарах, останется ещё надолго. Никто не сосчитал, сколько переплачивает деревня на промтоварах».
И всё же Сталин не смог отказаться от хотя бы чисто символической защиты индустриализации. «Промышленность наша, — пояснил он, — ещё молода, мало развита, и мы ограждаем нашу молодую промышленность от конкуренции извне путём целого ряда мероприятий, в числе которых главное место занимает монополия внешней торговли. Без этих мероприятий мы поставили бы нашу индустрию перед опасностью разгрома, а нашу страну — перед перспективой её превращения в колонию».
Но что бы ни говорил Сталин, ему предстоял нелёгкий выбор. Либо, продолжая отстаивать интересы индустрии, способствовать потере ею всех действительно имевшихся накоплений, в большей части необходимых на амортизацию, либо согласиться со снижением розничных цен на промтовары. Из двух зол генсек выбрал наименьшую, последнюю. Правда, и тогда попытался отнести все предстоящие издержки на счёт одной торговли.
«За счёт кого должна проводиться политика снижения розничных цен? — вопросил он. — За счёт аппарата торговых органов, за счёт сокращения их штатов, за счёт сокращения их накладных расходов, за счёт сокращения их прибыли. Других источников нет. Это надо понять и из этого надо исходить»[348].
Никто не пожелал понять то, о чём говорил Сталин. Более того, выступивший сразу вслед за ним Калинин прибег к угрозе, лишь бы защитить деревню.
«Вопрос о расхождении цен на сельскохозяйственные продукты и на продукты промышленности, — указал он, — вопрос не только политический. Я считаю, что если у нас не будет внешних столкновений, то этот вопрос может перед нами стоять целый ряд лет. Но если будет столкновение с иностранными государствами, то это расхождение цен, надо прямо сказать, скажется очень конкретно. Я говорил со многими крестьянами, и можно смело сказать, что значительные слои крестьянства при столкновении с иностранными государствами уже не будут рьяно отстаивать советскую власть. Это скажется и в армии»[349].
О том же, видимо, думали и Рыков, Бухарин, Рудзутак, Томский. А потому резолюция ПБ «О снижении розничных цен», на выработку которой ушёл ровно месяц, выразила прежде всего заботу о крестьянстве. Снижение розничных цен на промтовары, которое требовалось провести до 1 июля, и непременно на 1–2 процента, объяснялось «необходимостью сохранения достигнутого уровня сельскохозяйственных цен, создания достаточного стимула для реализации сельскохозяйственной продукции в условиях значительного ослабления давления сельскохозяйственного налога, обеспечения необходимости расширения посевных площадей весной 1927 года (в 1926 году они, в сопоставимых границах, превысили величину 1916 года и составили 88,2 миллиона десятин. — Ю.Ж.)… ослабление товарного голода, недостаточного роста покупательной способности населения, в особенности сельского».
Вместе с тем резолюция подчёркивала «недостаток основных и оборотных капиталов в обобществлённом секторе народного хозяйства», которые «были использованы для чрезмерного накопления прибыли путём повышения цен»[350].
В день принятия резолюции, 3 февраля, Сталин потерпел поражение. Однако очень скоро попытался нанести контрудар, воспользовавшись правами и обязанностями генерального секретаря. Теми самыми, от которых он пожелал было избавиться месяцем ранее.
3 января ПБ не только приняло решение о снижении розничных цен, но и утвердило экспортно-импортный план, своим содержанием продолжившим прежний экономический курс страны. В текущем, 1926/27 хозяйственном году экспорт должен был достичь 762,9 миллиона рублей, а импорт — 681,3 миллиона. Предусматривалась и детализация ввоза. Увеличение до 1 миллиона рублей расходов на ввоз семян клевера, на 2,5 миллиона — на ввоз тракторов, до 138 тысяч — оборудования для бумажной промышленности, до 13 миллионов — оборудования строившихся электростанций. Особо оговаривался ввоз молотилок, шпагата и режущих частей для жнеек, химикатов для борьбы с вредителями полей.
Одновременно ПБ поручило «НКТоргу совместно с заинтересованными ведомствами и союзными республиками разработать мероприятия, необходимые для постановки производства в СССР ряда товаров, импортируемых из-за границы, в целях сокращения импорта»[351].
А 13 января ПБ утвердило предложенный Сталиным созыв 5 февраля очередного пленума ЦК. Третьим пунктом повестки дня должен был стать доклад Куйбышева, известного всем в качестве единомышленника генсека, «О капитальном строительстве на 1926/27 год», призванном раскрыть, детализируя, один из разделов доклада Рыкова «О хозяйственном положении страны и задачах партии», с которым он выступил 27 октября 1926 года на 15-й партконференции, и резолюции, принятой по этому докладу, повторившей призыв XIV партсъезда:
«Капитальное строительство ещё в более значительной мере, чем в предыдущем году (т. е. 1925/26-м — Ю.Ж.), должно быть преимущественно направлено на переоборудование и перестройку тяжёлой промышленности», на форсирование «производства орудий производства с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области… всемерного развития ма-шиностроения»[352].
Однако конкретная вроде бы задача оказалась лишённой какой бы то ни было конкретики. Рыков без объяснений ограничился предложением одобрить строительство только трёх объектов: Сталинградского тракторного завода, Днепровской ГЭС и Семиреченской железной дороги. Теперь же глава ВСНХ противопоставил докладу главы правительства развёрнутую программу индустриализации. И не вообще на обозримое будущее, а в том самом хозяйственном году, до окончания которого оставалось восемь месяцев.
Для начала Куйбышев на всякий случай успокоил членов ЦК. Сообщил, что ВСНХ не требует каких-либо дополнительных ассигнований. Сверх того, что предусмотрено проектом государственного бюджета на 1926/27 хозяйственный год, — 917 миллионов рублей, определённых на капитальные работы, а также 30 миллионов резервного фонда. Их вполне достаточно для роста промышленности в целом на 20 %, в том числе: тяжёлой — на 23 % и лёгкой — на 17 %. Выразиться же такой рост должен в увеличении добычи угля на 30 %, выплавки чугуна и стали — на 23 %. Меньшим темпом будут развиваться промышленность пищевая — всего на 11 %, и текстильная — на 18 %, хотя даже такое повышение позволит дать дополнительно прирост валового производства ткани свыше 30 %.
На что же ещё пойдут выделенные ВСНХ средства? На подготовку строительства — геологические изыскания и проектные работы — металлургических комбинатов:
— Магнитогорского на Урале,
— Тельбесского (Кузнецкого) в Сибири,
— Криворожского на Украине,
должных выплавлять приблизительно по 640 тысяч тонн чугуна в год каждый. Кроме того, продолжится строительство Керченского металлургического завода производительностью 315 тысяч тонн чугуна в год.
Помимо этого, план предусматривает начало строительство заводов:
— Сталинградского тракторного,
— Ростовского-на-Дону сельскохозяйственного машиностроения,
— Свердловского тяжёлого машиностроения.
Предполагалось начать менее дорогостоящие, но весьма необходимые стройки: Тагильского вагоноремонтного завода, нефтепровода Грозный — Туапсе, нефтеперерабатывающих предприятий, новых шахт в Донбассе, Кузнецком бассейне, под Москвой.
Столь же важно, указал Куйбышев, продолжить на старых заводах Ленинграда, Москвы, Харькова, Луганска, Донецка, других городов производство котлов, турбин для электростанций, дизелей, прокатных станов, станков, паровозов (импорт которых прекратился в 1925-26 году), вагонов, добиваясь при этом роста машиностроения в 140 %. Правда, и новостройки, и старое производство потребуют резкого увеличения ввоза оборудования в три раза — на 141 миллион рублей. Но пока избежать этого при всём желании невозможно.
Отметил Куйбышев и иное. «План 1926/27 года, — сказал он, — в значительной мере, как и план 1925/26 года, построен ещё очень случайно. Он является суммой заявок местных органов, по которым прошлась рука сокращения». Признал такое положение недопустимым и как альтернативу предложил немедленно приступить к разработке пятилетнего плана народного хозяйства и пятилетнего плана промышленности.
«Мы, — пояснил глава ВСНХ, — должны иметь перспективу своего развития. Только тогда эти капитальные вложения мы сможем действительно целесообразно распределить как по отраслям промышленности, так и по регионам». И напомнил, что «до сих пор с пятилетней перспективой (обстоит) неудачно. Составленная промпланом ВСНХ пятилетняя программа развития промышленности оказалась неудовлетворительной. Она была забракована самим автором, Пятаковым».
Закончил же доклад Куйбышев весьма важным признанием: «Я не имею никакого предложения в виде резолюции. Политбюро после обсуждения в комиссии представленных мною туда тезисов приняло предложение комиссии (Рыков, Сталин, Куйбышев, Микоян и Бухарин. — Ю.Ж.) о том, что резолюцию пленуму Центрального комитета принимать нецелесообразно. Пленум ЦК не должен связывать себя со всеми цифрами предлагаемого мною плана, с целесообразностью каждой отдельной стройки, с распределением ассигнований как по видам их, то есть внутри промышленных и бюджетных, так и по назначению — по отдельным отраслям промышленности, по отдельным регионам.
Связываться с этими обстоятельствами ЦК партии нецелесообразно, для этого нужен другой орган, и другой орган должен этот вопрос рассмотреть. По всей вероятности, Политбюро придётся заняться этим вопросом не один раз. Пленуму ЦК нужно наметить основные вопросы, возникшие в связи с осуществлением такого большого плана капитального строительства, и эти основные вопросы названы»[353].
Высказав это, Куйбышев раскрыл партийную тайну. Действительно, за день до открытия пленума, 5 февраля, ПБ приняло необычное, весьма странное решение. «Принять, — отмечало он, — предложение комиссии ПБ: развёрнутой резолюции о капитальном строительстве на пленум не выносить, ограничившись обменом мнений, в результате которых избрать комиссию для намеченных основных проблем с передачей вопроса на окончательную разработку ПБ ЦК»[354].
Не трудно понять, что за столь уклончивым, небывалым ранее решением скрывалось весьма многое. И прорвавшееся наконец наружу противостояние центристской группы Сталина и правых. И стремление Рыкова с Бухариным любой ценой утопить в бесконечных обсуждениях даже не само начало индустриализации, а всего лишь решение о ней. И полупобеда Сталина, хоть и не добившегося официального утверждения плана Куйбышева, но сумевшего всё же довести до сведения всех членов ЦК и тем самым широкого руководства партии его содержание.
Если такое предположение верно, то следует признать: намерение Сталина удалось как нельзя лучше.
Не связанные с необходимостью подлаживаться под так и не предложенный им проект резолюции, члены ЦК высказывались как никогда прежде свободно, откровенно. Без обычного духа единомыслия. И в то же время говорили о своём, давно наболевшем, выстраданном, рисуя печальную картину положения дел, что не прозвучало ни на 15-й партконференции, ни в докладе Рыкова, ни при его обсуждении.
Одни, отнюдь не отвергая назревшей необходимости большого капитального строительства и предложенного Куйбышевым плана, старались прежде всего защитить, отстоять интересы промышленности своей союзной республики, своего края, области, города. Настаивали на срочной реконструкции старых заводов, что вполне, по их твёрдому убеждению, могло двинуть индустриализацию.
Н.П. Комаров, председатель исполкомов ленинградских городского и областного советов, решительно высказался за модернизацию предприятий старой столицы, изношенность оборудования которых перешла допустимый уровень — достигла 40 %. Исходя из такой оценки, посчитал излишним строить в Сталинграде завод по производству тракторов, которые, по его мнению, следовало производить на ленинградских — Обуховском, Путиловском, «Арсенале».
«Никто спорить не будет, — объяснял Комаров, — что нужно строить новые заводы. Но нужно строить такие заводы, которые действительно нам помогут двинуть нашу промышленность и, с другой стороны, чтобы размер её увеличился. А если мы будем бросаться в новые стройки и относиться делу так, что старые заводы не нужны, то размер промышленности будет уменьшаться»[355].
«В.Я.Чубарь, председатель СНК УССР, негативно отнёсся к идее строительства в Ростове-на-Дону завода сельскохозяйственного машиностроения, которое должно было обойтись в 52 миллиона рублей. Пояснил, что производство плугов, сеялок, жаток и другой техники без особых затрат, но только при полной загрузке, вполне могут выпускать украинские предприятия — в год на 65 миллионов рублей»[356].
«Л. М. Каганович, генеральный секретарь ЦК КП(б)У: Вот данные на 1926-27 год. По доменному производству Югостали выходят из строя две домны. В 1927-28-м — семь доменных печей, в 1920-30-м — ещё больше выйдет из строя, ибо доменные печи рассчитаны на определённое количество лет. Они нуждаются в том, чтобы их капитально ремонтировали, чтобы строили новые доменные печи, а это означает сокращение производства, когда мы вынуждены будем ввозить чёрные металлы из-за границы… Мы можем увлечься строительством нового. Правда, это очень красиво — пускать пыль в глаза. А к тому времени — года через три — у нас металлургические гиганты могут встать…
Если мы возьмём состояние и оборудование наших машиностроительных заводов, состояние оборудования Краматорского завода (тогда крупнейшего в стране. — Ю.Ж.), состояние оборудования на заводах Южного машиностроительного треста — я беру эти заводы, но знаю, что с Сормовским заводом и другими дело обстоит не лучше, — то мы должны вопрос об оборудовании, переоборудовании машиностроительных и металлургических заводов поставить со всей остротой, ибо производственные ресурсы в основном исчерпаны»[357].
«Д.Е.Сулимов, секретарь Уральского обкома: Вопрос о металлургии у нас обстоит хуже, чем он нам кажется… Мы по чугуну в 1925-26 году достигли 73 % довоенного, по мартеновском металлу — 105 % от довоенного… Но уже в этом году по тому плану, который мы себе составили и который Главметалл утвердил, очевидно, не будет хватать лома на 3 миллиона пудов»[358].
«Г.И. Петровский, председатель ВуЦИК: Из всех домен, работавших ранее на Украине, из 56 работают только 32. Все остальные остужены, стоят и разрушаются…
В 1930-31 году вывоз угля из Донбасса должен превзойти 2256 миллионов пудов. Справятся ли все железнодорожные узлы с этим вывозом? Нет. Справятся ли основные магистрали? Тоже нет… Эту проблему как одну из основных проблем железнодорожного вывоза из Донбасса каменного угля сюда, в центр, надо поставить наряду с крупнейшими работами, которые мы здесь проектируем»[359].
Другие участники пленума в силу профессионального подхода резко критиковали сложившуюся систему управления.
А.В. Косарев, член ЦКК, зав. отделом ЦК ВЛКСМ, отметил, что при проектировании Криворожского металлургического комбината не учитывается то количество электроэнергии, которое он получит при запуске Днепрогэс. Что до сих пор окончательно не избран тот тип трактора, который будет производиться в Сталинграде — то ли американский «МакКормак», который уже выпускают в Харькове как «Интернационал», или «Джон Лир», то ли шведский «Аванс». При этом, заметил Косарев, продолжает расти сметная стоимость строительства. Сначала она составляла 7 млн рублей, затем 16 млн, 31 млн, а теперь уже 56 млн[360].
А.З.Гольцман, член коллегии наркомата РКИ, довёл до всеобщего сведения, что столь нужные деревне 40 тысяч плугов, произведённых на брянском заводе им. Профинтерна, уже год стоят на его территории. Ржавеют лишь потому, что ликвидирован Сельмашсиндикат, занимавшийся сбытом такого рода машин. Отметил Гольцман и иные недостатки, чисто организационные, заключив: «Если мы эту систему управления в самый короткий срок не перестроим, то, конечно, не удастся угнаться не только за „Фордом“ и всякого рода крупными капиталистическими фирмами, но просто не удастся удовлетворить того, что требует теперь рынок и вся страна»[361].
Р.И.Эйхе, председатель Сибирского крайисполкома, сосредоточился на проблемах своего края: «Нет правильного учёта, нет правильного подхода к экономике каждого региона». И пояснил: «До сих пор не сдвинулся вопрос о Тельбесском заводе, а это строительство крупнейшего металлургического предприятия. Тот темп, которым мы двигались до сих пор в строительстве этого завода, это такой черепаший шаг, который не обеспечит нам постройку завода даже через 20 лет»[362].
Участники пленума критиковали положение, складывавшееся с начатыми или ещё только проектируемыми предприятиями, искренне радея за общее дело. Потому-то наиболее существенным недостатком плана капитального строительства посчитали отсутствие долгосрочной перспективы развития промышленности во всей её взаимосвязи — плана по отраслям и регионам страны на пять лет, о котором Куйбышев, завершая доклад, заметил мимоходом как о всё ещё, к сожалению, не подготовленном.
Наиболее чётко общее представление о необходимости завершения работы над пятилеткой изложил М.Л.Рухимович, заместитель председателя ВСНХ СССР.
«Пятилетка, — сказал Рухимович, имея в виду план, подготовленный в ВСНХ под руководством Пятакова, но им же и отвергнутый, — страдает несколькими недостатками. Она составлена… по потухающей кривой, то есть вложение капитала в промышленность должно постоянно убывать…
Всё то, что в виде коэффициентов указано там, составлено без того темпа, который должен иметь место в развитии сельского хозяйства. Вот эти самые коэффициенты и сейчас комиссия, которая работает в недрах ВСНХ, берёт довоенную норму в 1,1 %, переходит к 1,4 % по отношению к сельскому хозяйству, из этого ведя все остальные расчёты… Мы считаем это неправильным, ибо сейчас темп развития сельского хозяйства, темп развития производительных сил на селе имеет место в нашей советской системе только два-три года после голода, и в дальнейшем он может иметь иные размеры, если будет воля партии, если будут учтены основные фонды, если это дело партия поведёт»[362][363].
Иными словами, Рухимович призвал, и никто ему не возразил, не плестись в хвосте у сельского хозяйства, а самим задать нужный темп, и отнюдь не черепаший. А ещё — чтобы партия, точнее ПБ, взяло на себя руководство осуществлением индустриализации.
Вскрывая просчёты, ошибки и недостатки, замалчивавшиеся до той поры, практически все участники пленума поддержали доклад Куйбышева. И неотложность названных им строек, и необходимость разработки пятилетнего плана. Предложения, сделанные от имени ВСНХ, по словам Кагановича, «свидетельствуют о том, что линия взята правильная, что главное внимание идет по линии производства средств производства». Как заявил Эйхе, доклад стал «лучшим ответом на те наветы некоторых товарищей и Центрального комитета, которые указывали, что ЦК свернул с пути, указанного XIV съездом партии»[364].
Только двое из 29 выступивших в прениях высказали особое мнение — Троцкий и Бухарин.
Нет, не следует полагать, что Троцкий стал отрицать необходимость того, к чему он сам настойчиво призывал начиная с 1923 года. Просто он не мог не выступить со своей, отличной от иных, позицией, со своим особым взглядом на обсуждаемый вопрос. Потому вместо обсуждения предельно конкретной проблемы углубился в вопрос чисто научный, которым занимались исключительно экономисты, — вопрос о цикличности мировых кризисов.
«К сожалению, — изрёк Троцкий общеизвестное, — (пятилетний) план нам не представлен. Нам представили только смету капитального строительства на 26/27 год. Но, товарищи, именно в вопросе о капитальном строительстве, как это здесь уже упоминалось, годовой период ничего не решает.
Каким образом капитализм регулирует капитальное строительство? Периодическими конъюнктурными циклами подъёмов и кризисов. Вы знаете, что эти циклы и капиталистические кризисы связаны, прежде всего, с развитием основного капитала, то есть тяжёлой промышленности, а восьми- или десятилетние циклы и конъюнктурные периоды при капитализме регулируют, прежде всего, капитальные вложения».
От столь академических рассуждений Троцкий всё же вернулся к обсуждаемому вопросу. «Надо, — наставлял он пленум, — от пятилетних прогнозов, от пятилетних плановых намёток переходить к восьми- и десятилетним, потому что изношенность капитала оборудования, прежде всего моральная изношенность, теснейшим образом связана с этим. Вне этого, разумеется, мы будем вслепую вести дела капитального строительства».
Раскритиковал Троцкий и ещё одно положение Куйбышева, который «в своём докладе указал, что финансов не будет касаться». «Но в этом, — подчеркнул Троцкий, — и есть отсутствие плана. Не касаться финансов — значит не говорить об основной линии капитальных вложений в ближайший период.
По намёткам ОСВОК (Особое совещание по воспроизводству основного капитала промышленности при ВСНХ СССР. — Ю.Ж.) выходило так, что наша продукция, если принять её в 25/26 году за 100 %, в 26/27 году будет 130, даже 160–184, в 29/30 году — 208 %, то есть за пять лет наша продукция должна повыситься в два с лишним раза. Коли же принять поправку на снижение цен, то по себестоимости она должна бы повыситься на 63 %».
«Здесь говорили, — продолжил свои экономические изыскания Троцкий, — что вообще вся эта перспектива слишком пессимистична в том смысле, что слишком много вложений, а получается слишком мало результата. На самом деле первая поправка внесена в отношении 26/27 года. Мы имеем твёрдую плановую смету, и здесь увеличение продукции этого года по сравнению с прошлым предвиделось не на 30 %, как в пятилетней намётке ОСВОК, а на 20 %. Таким образом, действительность внесла здесь поправку не в сторону большего оптимизма, как здесь выражались недопустимым термином, а в сторону снижения».
Троцкий не только отказался от своего прежнего и весьма настойчивого предложения разрабатывать пятилетний план ради перехода на десятилетний. Уже недостаточными для него стали и ассигнования в миллиард рублей. «В промышленность, — убеждал он участников пленума, — нужно вложить 7 миллиардов при том, что накопления самой промышленности по этой пятилетке исчисляются в 5 миллиардов… Дополнительно надо вложить 2 миллиарда из госбюджета в течение пяти лет — по 400 миллионов в год».
Пессимизм усилил Троцкий ещё одним замечанием. «Как это скажется, — подразумевая план индустриализации, стремился он разочаровать пленум, — на душевом потреблении масс?.. Здесь получается цифра наиболее мрачная. Оказывается, по исчислениям ВСНХ, душевое потребление рабочих, горожанина вообще в 1930 году при всех вложениях будет в среднем то же, какое было в 1913 году, а душевое потребление деревенского жителя — на 9 % больше, чем в 1913 году».
Завершил же критический разбор доклада Куйбышева Троцкий ещё более негативным выводом: «15-я партконференция показала, что нам нужно не только догнать, но и обогнать капиталистическое развитие. Я думаю, что это абсолютно правильно, если взять это в длительном историческом масштабе. Если же пытаться взять это как задачу сегодняшнего дня или пятилетнего периода, то мы не догоним. Слишком взят короткий разбег.
Вообще-то, говоря об историческом масштабе, я думаю, что гораздо раньше, чем мы догоним буржуазию, пролетариат — мировой пролетариат — её прогонит»[365].
Особое мнение Бухарина выразилось в ещё большем уходе от обсуждавшейся на пленуме проблемы. «Я прежде всего, — заявил он, — хочу остановиться на некоторых положениях, выдвинутых товарищем Троцким здесь». Тут же пояснил: «Товарищ Троцкий счёл необходимым здесь поднять целый ряд вопросов, которые дискутировались на предыдущих партийных собраниях — на конференции и последнем пленуме исполкома Коминтерна». Однако такие вопросы оказались не связанными ни с капитальным строительством 1926/27 года, ни с необходимостью разработать пяти- или десятилетний план, о чём, разумеется, на тех форумах речи и не могло быть.
Чтобы успешнее разгромить противника, Бухарин выхватил из выступления Троцкого рассуждение о цикличности кризисов, открытое ещё Марксом, и сделал его главным объектом своей критики. Прежде всего, прибег к обычному жонглированию цитатами из работ Ленина, раскрывавшими взгляды покойного вождя на вообще строительство социализма. Только затем перешёл к бездоказательному опровержению высказывания Троцкого.
«Десятилетних циклических кризисов, — утверждал Бухарин, — сейчас нет. Они уже через некоторый короткий сравнительно срок после марксова определения, как известно, изменили и свою форму, и колебания в смысле периодов… Так что строить программу по не существующему — это значит, товарищ Троцкий, именно мнимыми величинами оперировать» (Здесь Бухарин изрядно просчитался. Между мировыми экономическими кризисами 1920 и 1929 годов прошло почти десять лет. — Ю.Ж.).
Исчерпав, по-видимому, свои знания политэкономии, Бухарин без какой-либо логики далее заговорил об изношенности оборудования. Мол, оно «не должно приводить нас к выводу, что мы должны зачеркнуть целый ряд изношенных вещей потому, что экономически их необходимо будет применять». И продолжил столь банальную истину нападками на то, о чём Троцкий даже не думал говорить: «Мы должны в то же самое время иногда (выделено мной. — Ю.Ж.) прибегать к формам высочайшей техники, примером которой служит Днепрострой», спутав хотя и огромную по мощности, но всё же электростанцию с подлинными образцами высочайшей техники, которыми призваны были стать названные Куйбышевым металлургические комбинаты.
Завершил же Бухарин свою филиппику таким утверждением: «Подходя к вопросу о разногласиях в нашей экономической политике, мне кажется, можно резюмировать вопрос о том, что мы присутствуем при совершенно ясном процессе морального снашивания оппозиционной программы и что, кроме того, у нынешних дорогих оппозиционных товарищей есть огромный, выражаясь языком Троцкого, амортизационный провал»[366].
Несмотря на то, что пленум практически единодушно одобрил доклад Куйбышева, как и было предрешено, полноценной резолюции так и не последовало. Одобрили лишь ассигнования на капитальные работы, включая электрификацию, в размере 1100 миллионов рублей, «признали необходимость увеличения этих капитальных работ для обеспечения более быстрого темпа развития металлургии и машиностроения», но, главное — обязали «Политбюро ускорить (всего лишь! — Ю.Ж.) разработку ориентировочного пятилетнего плана развития народного хозяйства».
Форсированную индустриализацию снова отложили на неопределённый срок.