Не прошло и недели со дня вывода Зиновьева из ПБ, как на вершине власти разразилась новая буря. 25 июля нарком торговли Каменев подал в отставку. По сугубо политическим мотивам.

«То, что происходило на пленуме… — объяснял он причину своего решения, — речи члена Политбюро Рудзутака и председателя СТО Рыкова показали совершенно ясно, что ни на какое доверие и действительную поддержку НКТорг до тех пор, пока я нахожусь во главе его, рассчитывать не может… Речь тов. Рудзутака служит для меня совершенно ясным доказательством того, что существует расчёт использовать совершенно неизбежные ошибки НКТорга не для деловой критики, а для политических целей.

В такой атмосфере важнейший орган работать не может, а я не могу взять на свою ответственность, что он выполнит возложенные на него обязанности.

Если Политбюро не наметило ещё кого-либо из своего состава для руководства НКТоргом, я полагаю, что неоднократно называвшийся в последние дни в качестве наркома тов. Микоян с успехом справился бы с этой задачей»[260].

Каменев изрядно преувеличивал свою обречённость. Речи на пленуме и Рудзутака, и Рыкова не давали основания подозревать, что члены ПБ только и ждут первого же серьёзного провала в работе НКТорга, чтобы взвалить на него всю ответственность на наркома и снять его как несправившегося. Скорее всего, Каменев, привыкший за три с лишним года к полной самостоятельности как председатель СТО, привыкший давать поручения, а не выполнять их, почувствовал шаткость своей репутации при приближении завершения сбора урожая, что должно было создать старые проблемы, порождённые провалом заготовок.

Не было у Каменева и никаких причин предлагать своим преемником именно секретаря Северо-Кавказского крайкома Микояна. На пленуме никто не называл его, мало кому известного, будущим наркомом торговли.

Тем не менее просьбу Каменева 27 июля зарегистрировали в секретариате, а 5 августа вынесли на рассмотрение ПБ. С готовым предложением Сталина: «Считаю, что надо удовлетворить ходатайство и освободить т. Каменева от работы» — члены ПБ не стали возражать[261].

Освобождение от занимаемой должности любого коммуниста, тем более кандидата в члены ПБ, подразумевало и его новое назначение. Для того и существовал учётно-распределительный отдел ЦК. Решение о новой работе Каменева ПБ приняло неделю спустя, 12 августа. Опять же по предложению Сталина бывшего наркома утвердили полпредом в Токио, что тут же породило настоящий скандал.

Всем власть предержащим было понятно такое назначение, означавшее удаление из Москвы как можно дальше, дабы воспрепятствовать активному участию в политической жизни. Так уже поступили с видными оппозиционерами. Н.Н.Крестинского, генерального секретаря ЦК, в 1921 году отправили полпредом в Берлин; А.М.Коллонтай, заведующую отделом работниц ЦК, в 1923 году — в Осло; Х.Г.Раковского, председателя СНК Украины, в 1923 году — в Лондон; В.А.Антонова-Овсеенко, начальника Главного политического управления РККА, в 1925 году — в Прагу…

Как только большинство членов ПБ одобрило назначение Каменева в Японию, Троцкий разразился пылкой речью, сказав среди прочего: «Товарищ Сталин выставляет свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции». Сам текст выступления не сохранился. О нём даже сам Троцкий почему-то не вспомнил ни в своих мемуарах «Моя жизнь», ни в обличительной книге «Сталин». Можно лишь предположить, что он связал воедино вывод Зиновьева из ПБ и фактическую высылку Каменева из СССР, охарактеризовав как вполне законное избавление от инакомыслящих. От тех, кого позже станут называть ленинской гвардией.

Остальные участники заседания — Калинин, Рыков, Рудзутак, Сталин — не могли, разумеется, не посчитать «такого рода заявление в отношении члена Политбюро т. Сталина абсолютно недопустимым и возмутительным» и объявили Троцкому строгий выговор[262].

Столь вызывающий поступок Троцкого выглядел как объявление им войны партийному руководству. На самом деле боевые действия открыл не он, а хранивший на пленуме молчание Бухарин, ещё 1, 3 и 7 июля опубликовавший в «Правде» рецензию на только что вышедшую теоретическую работу Е.А. Преображенского «Новая экономика».

1

Разгоравшаяся с каждым днём борьба большинства с меньшинством заслонила проблемы экономики. Оттеснили их из ПБ и ЦК на страницы журналов «Большевик», «Плановое хозяйство», на полосы газет «Правда», «Торгово-промышленная», «Экономическая жизнь». Превратила во всего лишь дискуссию то, что требовало немедленного рассмотрения, обсуждения и решения. Как и год, два назад в центре критики правых оставалась теория «первоначального социалистического накопления» Преображенского.

Ещё в середине 1924 года тот изложил основные положения своей теории в кратком очерке «Политика первоначального накопления». Доказывая необходимость отказаться от НЭПа и приступить к форсированной индустриализации, Преображенский утверждал следующее.

«Социалистическая система и система частно-товарного производства (т. е. государственная промышленность и крестьянское хозяйство. — Ю.Ж.), включённые в одну систему национального хозяйства, могут существовать рядом одна с другой на основе полного экономического равновесия. Такое равновесие длительно существовать не может потому, что одна система должна пожирать другую. Само существование двух систем, включённых в систему одного хозяйства страны, неизбежно приведёт к тому, что либо социалистическое производство будет себе подчинять мелкобуржуазное (крестьянское. — Ю.Ж.) хозяйство, либо само будет рассосано стихией товарного производства»[263].

Проще говоря, по Преображенскому, экономическое равновесие, каким поначалу и являлся НЭП, должно непременно завершиться. Конечно же, не в одночасье. Постепенно. «Пожиранием» частника — кулака и нэпмана — в условиях ускоренной индустриализации за счёт накопления.

Последнее не отрицали и правые. Более того, Бухарин (правда, со ссылкой на В.М. Смирнова — члена редколлегии «Правды» и «Экономической жизни», члена президиума ВСНХ) употребил этот термин ещё в 1920 году, в работе «Экономика переходного периода». А спустя шесть лет практически повторил слова Преображенского. Указывал, хотя и всячески избегал слова «индустриализация»: «Сейчас перед нами встаёт во весь рост задача переустройства хозяйства, задача перевода его на новую техническую основу. Эта задача упирается, прежде всего, в задачу изыскания и приложения капитальных средств, средств, идущих на… постройку или закладку новых предприятий, в значительной мере на новой технической основе»[264].

В чём же разошлись правые и левые? Лишь в определении сроков, потребных на индустриализацию. Первые определяли их в десятилетия, а вторые — в годы. Отсюда и принципиальные разногласия в связи с источником финансирования для создания промышленной базы СССР. Ведь за несколько десятилетий вполне можно было накопить потребные средства, не прибегая к жёстким мерам, главным образом за счёт доходов от внешней торговли. За несколько же лет их можно было получить только с помощью принудительных изъятий.

Левые, вслед за Преображенским и подхватившим его теорию Троцким, настаивали на необходимости черпать деньги на индустриализацию «вне комплекса государственного социалистического хозяйства»[265], у новой буржуазии — нэпманов и зажиточных крестьян, остававшихся враждебным пролетариату классом. Неизбежность таких действий объяснял автор теории «первоначального социалистического накопления».

«Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской, — писал он, — является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем относительно больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства»[266].

Итак, сходясь на необходимости индустриализации, оппоненты расходились в определении не столько сроков её, сколько в более существенном — источнике её финансирования.

Бухарин, полтора года назад призывавший крестьян, вернее кулаков и экономически мощных середняков, обогащаться, не мог, не «потеряв лицо», отказаться от роли их защитников. Но, как оказалось, не смог он и теоретически, с непременными ссылками на Маркса и Ленина, доказать необходимость для пролетарского государства не прибегать к насилию.

Начал было обосновывать свою точку зрения на проблему в рецензии на только что вышедшую книгу Преображенского «Новая экономика», но так и не смог её завершить. Воспарив к горним вершинам теории, утонул в бесчисленных ссылках на Маркса и Ленина. Не сумел уйти дальше общих вопросов методологии[267]. Предоставил возможность поработать за себя своему ученику В.Н. Астрову, одному из пяти членов редколлегии журнала «Большевик», фактически вместе с ещё одним учеником Бухарина, А.И. Слепковым, и делавшим этот политико-экономический орган ЦК ВКП.

Ученик оправдал доверие учителя. В статье «Тов. Преображенский на путях „углублённого исследования”» Астров объявил задачу методологии уже решённой, почему и перешёл к сути вопроса, до которой Бухарин так и не смог дойти.

Астров позволил себе категорически, менторски заявить: «Что такое теория Преображенского?.. Это есть теория экспроприации крестьянства, теория своеобразной „третьей революции, которую диктатура пролетариата должна проводить в деревне”». А далее раскрыл содержание приписываемого Преображенскому, невольно предсказав грядущую коллективизацию: «Раньше или позже вопрос об отчуждении прибавочного продукта перерастёт, превратится в вопрос об „отчуждении” мелкого производителя от средств производства, об экспроприации хозяйства мелкого производителя».

Но завершил же Астров статью весьма странным вопросом, нисколько не вытекавшим из его рассуждений: «Не является ли теория тов. Преображенского оборотной стороной неверия в социалистические пути нашего развития?» И вынес приговор: «Дело именно так и обстоит»[268].

Закончивший Институт красной профессуры Астров не мог не знать азбучных истин марксизма: что крестьяне в Европе исчезли вместе с феодализмом, что большинство их перебралось в города, став наёмными работниками, а меньшинство, оставшись сельской местности, превратились в фермеров. Астров же, вместе с единомышленниками Бухариным, Рыковым, Калининым, пытался остановить неизбежный прогресс. Отстаивал непременность сохранения докапиталистического класса в стране, провозгласившей строительство социализма — социально-экономической формации, продолжавшей развитие человечества от капитализма, а не от феодализма.

Так для кого же Астров, явно выполняя поручение Бухарина, возводил свои антимарксистские построения? Единственно возможный ответ: для всех крестьян Советского Союза. Но прежде всего для тех из них, кто вступил в партию, составив в то время 24,6 % её членов, а кроме того, и для значительной части тех большевиков, кто были рабочими (58,1 %), но стали таковыми совсем недавно, придя в город из деревни. В январе 1924 года рабочих в СССР насчитывалось 1,5 миллиона, и из них 196 тысяч членов партии. А всего два года спустя — уже 2,1 миллиона, включая 621 тысячу вступивших в ВКП[269].

Все они, в лучшем случае малограмотные, коммунисты и беспартийные, перебираясь в города и становясь рабочими, из-за острейшего жилищного кризиса оставляли в деревнях свои семьи. Однако в отпуск приезжали к ним. Даже участвовали в полевых работах, упрочивая смычку на свой лад. Так кем же их следовало считать? Какую политическую линию проводить по отношению к ним — опускающуюся до их уровня сознания, или такую, которая воспитывала бы их, поднимая до истинных пролетариев?

Правые, и в том сомнения не могло и быть, избрали первый вариант, наиболее простой, чем и вызвали праведный гнев левых, ортодоксальных марксистов. Усилили и без того существовавшие разногласия.

…Дискуссия так дискуссия. И потому Преображенскому в номере «Большевика» от 31 августа предоставили возможность опубликовать ответ критикам. Дозволили в который раз объяснить, что он не призывает немедленно ликвидировать крестьянство, ибо это просто невозможно. Сказать, что он лишь считает: «Формула рабоче-крестьянского блока есть, во-первых, формула объединения интересов рабочего и крестьянина против буржуазии, и, во-вторых, формула притупления противоречий интересов между этими двумя классами также в интересах борьбы с буржуазией».

«Притупление противоречий, — продолжал Преображенский, — на этой базе в переживаемый нами период достигается прежде всего, больше всего и вернее всего индустриализацией страны, т. е. со стороны удешевления продукции городской промышленности, со стороны интенсификации земледелия, рассасывания избыточной рабочей силы в деревне, со стороны долгосрочного кредита деревне (который слабая промышленность дать не может) и со стороны производственного кооперирования бедноты»[270].

Тем самым фактически повторил то, что многократно говорил Дзержинский, отнюдь не примыкавший к левым, оставаясь в центристской группе Сталина. Но и это не помогло. Преображенского, а равно и согласных с ним Троцкого и Зиновьева, Каменева и Пятакова за их оценку и прогноз экономического положения страны продолжали рисовать на страницах «Большевика» одной чёрной краской. Изображать отступниками, противниками партийной линии большинства, по твёрдому убеждению таких авторов являвшейся истинно марксистской, ленинской.

Э.Гольденберг в статье «Ответ тов. Преображенскому» не мог не признать очевидное: «Мы берём и будем долго ещё брать у крестьянина его накопления на нужды промышленности, транспорта». Имел в виду и высокий единый сельскохозяйственный налог, и высокие цены на товары широкого потребления. Тут же подчеркнул, что спор с Преображенским идёт у него по другому поводу — «о мерах изъятия» и «о его динамике». Вот тут он и расходится с оппонентом.

Гольденберг утверждал, что «мера» изъятия является в действительности относительно небольшой, так как некая часть её возвращается к тому же крестьянину на создание «базы кооперативно-социалистической перестройки деревни». Что же касается «динамики» изъятия, то она будет неуклонно снижаться.

«Чем ближе мы будем к социализму, — писал Гольденберг, — чем сильнее будет наша промышленность, чем насыщеннее будут наши командные высоты, с одной стороны, и чем шире будет кооперирование крестьянства, тем относительно меньше будет и т. н. перекачка».

Рост же промышленности, по Гольденбергу, основывался только на «полной ликвидации непроизводительного потребления, иными словами — расходов на личные нужды „основной группы буржуазии”[271]. Но что это за основная группа и как же добиться отказа её от личного потребления, автор не удосужился объяснить.

Ещё один столь же забытый ныне экономист В. Беленко в статье «О товарном голоде» Преображенского прямо не называл. Спорил не с ним одним, а с «группой товарищей», включавшей всех лидеров левых, и в отличие от других критиков обильно использовал цифры, что придавало солидность, научность и даже объективность его статье, доказательность утверждения: «Диспропорцию между сельским хозяйством и промышленностью нельзя рассматривать как законное дитя Октябрьской революции. Это подкидыш, которого оставила история в нашем советском доме».

Посчитав столь образную фразу недостаточной, он продолжал, ловко жонглируя цифрами, и не постеснялся заявить: «Товарный голод возник под влиянием городского спроса… Спрос города в обшей сумме спроса имеет реальное значение, так как городом потребляется около трёх четвертей всей промышленной продукции». Забыв, что в деревне проживает почти 80 % всего населения страны, заявил о гигантском размере потребления не деревней, а городом, и пошёл на явный подлог.

Итоги столь своеобразного исследования Беленко выразил в виде грозного предупреждения, адресованного левым: «Сохранение хозяйственного равновесия есть высший закон, которому при всяких условиях должна подчиняться вся наша экономическая политика, в том числе и индустриализация. За эту науку мы достаточно заплатили в 1925 году» [272].

После такой своеобразной подготовки читателей выступил самый талантливый из учеников и последователей Бухарина, член редколлегии «Правды» Д.И. Марецкий, опубликовавший в «Большевике» обобщающую статью «Хозяйственная платформа объединённой оппозиции», предельно чётко разграничившей, в чём же расходится большинство с меньшинством.

Для начала Марецкий повторил те основные положения, которые прежде высказывали Преображенский и Троцкий, Сталин и Дзержинский, но не Бухарин: «Индустриализация есть развитие производства средств производства в первую голову, более быстрый темп развития производства средств производства по сравнению с производством предметов потребления…

Необходимость индустриализации, необходимость самостоятельного производства средств производства у нас диктуется не только необходимостью строительства социализма. Находясь в капиталистическом окружении, мы делаем ставку на индустриализацию как на метод обеспечения и упрочения нашей хозяйственной независимости, как на гарантию против превращения нас в экономический придаток капиталистического окружения…

Индустриализируя нашу страну, развивая в ней крупную промышленность, мы должны сочетать это развитие с интересами основной массы нашего крестьянства — возможно дёшево и в достаточном количестве поставлять ему необходимый товар, повышать технический уровень сельскохозяйственного производства и в конечном счёте индустриализировать само сельское хозяйство».

Только изложив то, с чем никто не спорил, что объединяло большинство и меньшинство, Марецкий перешёл к тому, что разделяло партию, находя выражение прежде всего в определении темпов индустриализации, для этого охарактеризовал три варианта возможного экономического развития СССР, существовавшие в то время.

Первый вариант — предложенный полтора года назад тогда ещё наркомом финансов Сокольниковым, считавшим, что раз СССР является страной технически отсталой, необходимо сначала её аграризировать, то есть развить до возможного предела сельское хозяйство, и лишь потом, накопив силы и средства, приступать к индустриализации.

Второго варианта, согласно Марецкому, придерживалась партия, под которой он подразумевал большинство.

«Мы ограничены, — писал он, — имеющимися в нашем распоряжении средствами. Нам сплошь и рядом приходится выбирать между постройкой нового завода и увеличением нагрузки текстильных предприятий… Ясно, конечно, что чем большая сумма средств наш будет ухлопана (! — Ю.Ж.) на капитальные затраты… тем пропорционально меньшая доля средств у нас останется на лёгкую индустрию, на расширение средств потребления». Пояснил: «Линия, которой придерживается в своей промышленной политике партия, состоит в том, чтобы планомерно и систематически развивать и тяжёлую, и лёгкую промышленность с тем, чтобы всё растущую долю средств обращать на производство капитальных затрат, нужных для ускорения темпа индустриализации».

Марецкий не стал объяснять, за счёт чего появится «всё растущая» доля средств на индустриализацию, обошёл столь значимый вопрос об источниках финансирования создания тяжёлой промышленности. Зато уточнил: «Расширять капитальное строительство за счёт снижения производства средств потребления мы в нашей хозяйственной политике не можем. Это означало бы для нас ускорение темпа индустриализации ценой снижения жизненного уровня трудящихся масс (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Так, сформулировав экономическую политику правых, прибегнув к самому сильному демагогическому доводу, Марецкий перешёл к обвинению оппонентов, ставших для него идейными противниками.

«Сверхиндустриалисты, — так издевательски назвал он левых, — не приемлют такой постановки вопроса. Они объявляют её покушением на саму индустриализацию, недопустимым „осторожнинаньем”. искусственным снижением её темпа… Ту индустриализацию, которую намечает проводить партия, они презрительно кличут „ситцевой”». И пояснил для недогадливых читателей, снова прибегая к откровенному популизму: «Теперь уже нам должно быть понятно, как тесно должен быть увязан вопрос о темпе индустриализации (и об ускорении этого темпа) с вопросом о потреблении масс».

Обвинив левых в том, что «печать теоретической и политической двусмысленности отмечает всю их хозяйственную платформу», доказал это ярким примером. «Что делают представители оппозиции? — вопросил он. И ответил за оппонентов: «С одной стороны — беспрестанные упрёки за техническую отсталость (мало, мол, у вас Днепростроев, мало новых заводов). С другой стороны — торжествующий танец вокруг товарного голода (мало производится ситца, керосина)».

Обобщил собственные высказывания следующим образом: «Противоречие между сверхиндустриализмом и вульгарно-потребительской точкой зрения пронизывает всю хозяйственно-политическую платформу оппозиции».

Лишь затем Марецкий вспомнил об источниках финансирования индустриализации. Категорически отверг повышение цен на промтовары. Мотивировал тем, что тогда «больше всего пострадает беднота, пострадает середняк, пострадает вся основная масса деревни в целом; зажиточный и кулак пострадают меньше всего», почему «относительный вес кулака в деревне возрастёт». Бегло Марецкий коснулся острейшей проблемы — избыточной силы в деревне. «Стремясь, — предлагал он, — к максимально возможному вовлечению новых кадров в состав промышленного пролетариата, надо заботиться о том, чтобы аграрное перенаселение преодолеть. А для этого надо вести борьбу против дифференциации (не политикой высоких пен, разумеется), для этого надо подымать середняцкое хозяйство»[273].

На том ученик Бухарина завершил препарирование понимаемых и трактуемых им по-своему экономических взглядов оппозиции. Посчитал, что они непременно ведут к преступному расколу партии, чем полностью присоединился к оценке политических взглядов меньшинства, данной двумя месяцами ранее июльским пленумом.

2

Знакомство коммунистов с материалами дискуссии, шедшей на страницах «Большевика», было ограничено весьма небольшим тиражом журнала — 35 тысяч экземпляров. Однако и второй подобный источник, «Правда», не давала возможности узнать о жарких спорах по поводу того, что напрямую касалось не только всех членов партии, но и каждого гражданина страны.

Шесть полос центрального органа печати должны были вместить очень многое. Полосу оперативных откликов на самые животрепещущие события в СССР и за его пределами. Полосу, а то и полторы обязательно отдавали подробнейшему освещению происходившего в мире — забастовке британских горняков, гражданской войне в Китае, положению в германской компартии, сменах кабинетов в Берлине и Париже. Полосу отводили информации под рубрикой «По союзным республикам».

Ещё одну — статьям, посвящённым партийной жизни, рабочей жизни, Красной армии. Остальное место занимали статьи, очерки и заметки на темы: «Наука и техника», «Искусство», «Библиография», «Суд», размещалась даже реклама.

Потому и не стало удивительным, что споры о дальнейших путях экономического развития СССР нашли отражение лишь в одном материале — докладе Бухарина на ленинградском партактиве «Партия и оппозиция», чрезвычайно многословным, пронизанным не желанием раскрыть суть распрей, а продемонстрировать ораторское искусство докладчика, его широчайшие познания. И всё же весьма показательно начал Бухарин с раздела «Хозяйственная политика», с рассказа о якобы отсутствующей диспропорции развития промышленности и сельского хозяйства, для чего использовались не абсолютные цифры в сравнениях, а некие проценты.

Неизвестно на чём основанные подсчёты позволили Бухарину гордо заявить о росте промышленного производства на 110 % и утверждать:

«Это выражает основную тенденцию в развитии нашего хозяйства — ту тенденцию, которую мы на последнем, XIV съезде сознательно сформулировали как процесс индустриализации».

Обратившись же к собственно теме доклада — «Идейное расхождение партии с оппозицией», Бухарин бегло коснулся индустриализации, вопроса о крестьянстве, социальной природы советского государства. Категорически отверг все разговоры о бюрократическом перерождении, «затоплении» Советов крестьянской мелкой буржуазией, саму возможность свободы группировок в ВКП(б). Тем самым вынужден был при знать, что принципиальные расхождения большинства ПБ с оппозицией лежат в области экономики и прежде всего в определении темпов индустриализации[274].

Бухарин был связан особенностью устной речи, не позволявшей широко использовать цифры. Но даже участники дискуссии на страницах «Большевика», обладая полной возможностью излагать своё мнение, опираясь на цифры и детальные подсчёты, почему-то избегали основополагающего — характеристики текущего состояния народного хозяйства. Скорее всего, из-за того, что она выглядела подозрительно двойственно, не давая прямых доказательств правоты именно большинства.

С одной стороны, вроде бы индустриализация стала делать первые шаги.

13 июля в Сталинграде заложили первый в стране тракторный завод.

Продолжалось выполнение плана ГОЭЛРО. В 1925-26 году вступили в строй две мощные по меркам тех лет электростанции: Нижегородская на 20 тысяч кВт и Штеровская (Донбасс) на 21 тысячу кВт. Готовились к пуску крупнейшая Голдовская ГЭС на 56 тысяч кВт, а также Шатурская на 32 тысяч кВт и Земо-Авчальская (Грузия) на 13 тысяч кВт. Завершалось проектирование Свирской и Днепровской ГЭС.

В Ленинграде началось «расконсервирование» Франко-русского, Адмиралтейского и Галерного судостроительных заводов. Их предстояло объединить в одну Адмиралтейскую верфь, начав её работу со строительства трёх лесовозов и шести корпусов для буксиров. С другой стороны, центральный отдел статистики ВСНХ в своих ежемесячных сводках о состоянии промышленности вдруг без объяснений перестал сообщать данные в абсолютных цифрах, перешёл к указанию роста или спада в процентах, причём в сводке за июль даже не упоминалась выплавка чугуна, стали, почему в августовской желающим предоставлялась полная возможность поломать себе голову, вычисляя проценты от… нуля[275].

Только позднее появились данные в абсолютных цифрах, показавшие несомненный рост промышленности[276]:

Ни центральный отдел статистики ВСНХ, ни Бухарин в ленинградском докладе, ни руководство партии на июльском пленуме ничего не говорили не только об истинном состоянии промышленности, так и не позволившем ликвидировать товарный голод со всеми его неприятными последствиями, но и вполне сознательно скрывали более страшное — обострение безработицы.

К концу 1925-26 года при том, что в промышленности было занято 3,1 миллиона, а на транспорте, главным образом морском, ещё 1,2 миллиона, число потерявших работу в целом в СССР достигло 1,07 миллиона человек (за два года до того их насчитывалось 1,3 миллиона)[277]. Цифра внушительная, достаточная, чтобы немедленно реагировать на происходящее, принимать срочные меры. Тем не менее ВЦСПС и Наркомат труда безмолвствовали. ПБ же начиная с августа много раз предполагал если и не разрешить сразу, то хотя бы обсудить столь острую проблему, но всякий раз откладывало вопрос. Переносило его рассмотрение на другое заседание.

Если бы положение пролетариата осложнялось лишь занятостью… Не менее серьёзным симптомом социального нездоровья являлись забастовки, вызванные теми же причинами, что и год, и два назад: низкая зарплата, порождаемая постоянным снижением расценок при одновременном повышении норм выработки; не прекращавшиеся задержки выплаты зарплаты, достигавшие подчас двух, а то и трёх месяцев; дороговизна; увольнения под предлогом «борьбы за экономию», называемые «разгрузкой промышленных предприятий от излишка рабочей силы»; равнодушие ко всему происходящему руководства отраслевых профсоюзов и ВЦСПС.

По указанным выше причинам в июле прошло 113 забастовок с 11162 участниками, в августе — 82 с 6311 стачечниками, сентябре — 61, охватившая 7498 человек[278]. При этом руководство партии и страны отлично знало, что некоторое снижение объясняется всего лишь наступлением поры летних отпусков, используемых рабочими для участия в полевых работах в родных деревнях.

Оставалось не прояснённым до конца и положение в сельском хозяйстве.

Первые подсчёты нового урожая показали правильность прогноза, данного Каменевым в докладе на июльском пленуме. По самой предварительной, но вскоре подтверждённой оценке, валовый сбор зерновых составил 4,7 миллиарда пудов, то есть выше прошлогоднего на 200 миллионов пудов. Однако теперь возникли новые затруднения: максимальное количество хлеба получили не на Украине и Северном Кавказе, а в Башкирии, Оренбургском округе, на севере Казахстана — в районах, откуда вывоз был весьма затруднён.

Имелись у деревни и иные проблемы. Бедняки так и не вылезали из нищеты. Как всегда по весне, проев свой жалкий урожай за зиму, испытывали нужду в семенных ссудах. Тех, что СНК РСФСР пришлось предоставить им в размере 4,9 миллионов пудов зерна. На 70 тысяч больше, нежели в 1925 году. Кроме того, государство выделило ещё 5,2 миллиона пудов для помощи пострадавшим от местных неурожаев. Всего же задолженность бедняков только в РСФСР составила 57 миллионов пудов зерна, на возврат которых не приходилось рассчитывать[279].

Чтобы вовремя планировать такого рода неизбежные, но обязательные расходы, следовало знать, какова доля бедняков в общем числе крестьянских хозяйств. Требовалось установить и иное: с какой последовательностью возрастает избыточная рабочая сила, выбрасываемая из деревни, да ещё и в весьма значительном количестве. В 1924-25 году в города, где и без того свирепствовала безработица, где царил жилищный кризис, на поиски заработка ушло 3 миллиона крестьян, а в 192526-м — уже 3,5 миллиона[280].

Разобраться в проблеме решил А.П.Смирнов, нарком земледелия РСФСР. Используя данные своего ведомства и опираясь на обычные критерии — площадь посевов и количество рабочего скота, он разделил крестьянские хозяйства на пять групп. Согласно первому критерию: без посевов — 2,6 %, с посевами до 2 десятин (десятина = 1,09 га) — 36 %, от 2 до 6 десятин — 40,9 %, от 6 до 10 десятин — 8,7 %, свыше 10 десятин — 2,7 %. В соответствии со вторым: безлошадных — 34,1 %, с одной лошадью (на юге быком) — 51 %, с двумя — 11,2 %, стремя — 2,3 %, с четырьмя и более — 1,4 %!.

Тем самым Смирнов отнёс к беднякам (по отсутствию обрабатываемых или имеющих посевы, но на небольших наделах) 38,6 % крестьянских хозяйств РСФСР, а по отсутствию рабочего скота — 34,1 %. Цифры довольно близкие, соответствующие общепринятому исчислению бедняков — показателю 40 %. К середнякам он отнёс те хозяйства, в которых обрабатывали от 2 до 6 десятин — 40,9 %, или имеющих одну лошадь (быка) — 51 %, что давало в совокупности с бедняками от 79,5 до 85,1 %, то есть абсолютное большинство крестьянских хозяйств. Кроме того, к группе «производственно-мощных середняков» отнёс от 8,7 до 11,2 %, оставив на долю кулаков всего от 2,7 до 3,7 % вместо прежде исчисляемых как правыми, так и левыми 12–14 %.

Такие подсчёты давали возможность Смирнову подкрепить позицию Бухарина и Рыкова, доказывавших немногочисленность кулака, что позволяло не заботиться об особой борьбе с ним. Вместе с тем подтверждал нарком и бесспорность требования партии ориентироваться на середняка, только теперь — включая пресловутого «производственно-мощного». Однако умолчал о весьма серьёзных обстоятельствах, противоречивших его концепции.

Во-первых, не дополнил свои группы батраками. Ведь они продолжали жить и трудиться в деревне, в силу чего сохраняли положенные им по закону наделы. Юридически оставаясь крестьянами, они фактически превратились в наёмных сельскохозяйственных рабочих. Тех самых, которых в 1925-26 году насчитывалось 1,6 миллиона человек, не считая 500 тысяч пастухов и подпасков[281] [282].

Во-вторых, не потрудился объяснить, каким образом 34,1 % безлошадных крестьянских хозяйств обрабатывает свои наделы (ведь по расчётам Смирнова, беспосевными были лишь 2,6 % хозяйств): арендуя рабочий скот у богатеев или впрягаясь в сохи, плуги сами.

В-третьих, не пояснил, что основная масса зажиточных крестьян находилась отнюдь не в РСФСР, а на Украине и тем самым сознательно исказил общую картину дифференциации деревни, да ещё, похоже, в тех же целях выделил в отдельную группу «производственно-мощных середняков», которых следовало относить к кулакам.

В-четвёртых, не стал учитывать, что некоторые зажиточные крестьяне, помимо земельного надела и рабочего скота, имели ещё мельницу, крупорушку, кузницу либо лавку.

В-пятых, используя как критерий наличие и количество рабочего скота, не принял во внимание появление в ряде кулацких хозяйств тракторов, хотя было достаточно хорошо известно: как минимум четверть этих сельскохозяйственных машин находится в частных руках.

Разоблачение только таких «недомолвок» легко разрушало шаткое построение Смирнова. Столь же просто — ссылками хотя бы на Сталина — было опровергнуть и высказывания Бухарина, Марецкого, сознательно извращавших, пользуясь малограмотностью большинства членов партии, понятие «индустриализация». Уверяя, что рост промышленного производства якобы сам по себе «выражает основную тенденцию… которую на XIV съезде сформулировали как процесс индустриализации», они при этом отлично знали: индустриализация — это прежде всего производство средств производства, то есть создание технически самых совершенных металлургических, станкостроительных и инструментальных заводов.

Троцкий и Зиновьев, Пятаков и Каменев могли возобновить по этим, сугубо экономическим, а не политическим вопросам начатую ещё на апрельском пленуме дискуссию. Тем более что поводов для того появилось предостаточно.

20 августа ПБ утвердило проведение 12 октября пленума и созыв 15 октября очередной конференции, на которых сначала с тезисами, а потом и с докладом — о хозяйственном положении страны — предстояло выступить Рыкову[283].

7 сентября ПБ отвергло предложенные Госпланом и ВСНХ контрольные цифры народного хозяйства на 1926/27 год, предусматривавшие при бюджете страны в 4,6 миллиарда рублей выделение на промышленность всего 380 миллионов, тем самым не выполнивших требования ПБ значительно увеличить ассигнования на индустриализацию, транспорт, электрификацию, капитальные затраты, на крупное строительство. Под последним подразумевалось создание Семиреченской (она же Туркестано-Сибирская, соединяющая Ташкент с Семипалатинском) железной дороги, Днепровской гидроэлектростанции, Волго-Донского канала[284].

Однако даже при столь благоприятных условиях оппозиционеры не захотели отстаивать свой вариант хозяйственного развития СССР, свои темпы индустриализации. Не усиливать, а смягчать существовавшую конфронтацию. Они пошли по иному пути, ведущему к окончательному разрыву с большинством и, следовательно, с партией.

3

Как можно предположить, лидеры оппозиции решили воспользоваться правом, которое им вроде бы предоставляло одно из постановлений июльского пленума: «ставя основные вопросы партии на широкое обсуждение всех организаций, поднимать активность членов партии»[285].

Поспешили поведать рядовым коммунистам то, о чём шла речь на пленуме, но что осталось сокрытым от широких партийных масс. Скорее всего, о судьбе Англо-русского комитета, засилье зажиточных крестьян и непролетарских элементов в советах, о низкой зарплате рабочих, необходимости усилить темпы индустриализации…

30 сентября Троцкий приехал к Павелецкому вокзалу, в ремонтные мастерские службы тяги Рязано-Уральской железной дороги. Выступил на собрании немногочисленной партячейки.

На следующий день, 1 октября, теперь уже вместе с Зиновьевым, Пятаковым, Радеком, Смилгой и Сапроновым посетил такое же собрание на московском заводе «Авиаприбор». Но на этот раз о приезде оппозиционеров в Московском комитете стало известно загодя, почему вместе с ними появилась и многочисленная группа партфункционеров — секретарь Московского комитета Н.А.Угланов, секретарь Краснопресненского райкома М.Н.Рютин, член редколлегии журнала «Большевик» А.Н.Слепков, член ЦКК Я.Э. Стэн, иные. Они попытались уговорить рабочих — членов партячейки не допустить выступлений оппозиционеров, но не сумели.

Троцкий говорил о необходимости индустриализации и усилении её темпов. Зиновьев — о засилье бюрократов, о возможных источниках финансирования индустриализации за счёт накопления кулаков и нэпманов, а также за счёт значительного сокращения управленческого аппарата. Радек — об ошибках, допущенных Коминтерном.

Результаты собрания серьёзно обеспокоили Московский комитет. За резолюцию, предложенную оппозиционерами, проголосовали 27 человек, за подготовленную заранее секретарём ячейки — 73. Становилось слишком очевидным, что если позволить Троцкому, Зиновьеву, их соратникам и единомышленникам и впредь разъезжать по московским предприятиям, они смогут заручиться поддержкой по меньшей мере четверти, а то и более коммунистов столицы. Ну, а такой расклад сил неизбежно повлиял бы и на подготовку, и на проведение конференции.

Чтобы не допустить ничего подобного, уже 3 октября «Правда» под рубрикой «Партийная жизнь» опубликовала два оперативных материала. Репортаж «Оппозиционная вылазка» с собрания на заводе «Авиаприбор» и резолюцию, принятую накануне бюро Московского комитета, названную «О фракционном выступлении оппозиции» и подписанную Углановым. Секретарь Московского комитета (а он, несомненно, и был автором резолюции), обрушившись в неправедном гневе на Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Радека, ссылался на ещё одно постановление июльского пленума — не допускать фракционной борьбы, проявлением которой и посчитал происшедшее на «Авиаприборе». В самой же резолюции позволил себе недопустимое в любой полемике. Бездоказательно обвинил оппозиционеров в самых страшных грехах: «распространении нелегальной литературы», проведении «нелегальных собраний и даже (сбора) нелегальных членских взносов». Насытил текст резолюции оскорбительными выражениям «обанкротившиеся политические лидеры», «кучка лиц». Охарактеризовал происшедшее на заводе весьма предвзято: «выступили против решений партии с неслыханной резкостью», «разоблачили свою политику как политику раскола», «потерпели полное поражение».

Вот только после появления в печати этой резолюции и началась дискуссия, вроде бы запрещённая, почему и приобретшая сразу эпистолярный характер.

3 октября Троцкий, Зиновьев и Пятаков направили в ПБ заявление протеста — гневное, начинающееся фразой: «Резолюция бюро МК от 2 октября представляет собой самый яркий образец того недопустимого и прямо-таки гибельного режима, который проводится в московской организации под руководством тов. Угланова». А далее указывались многочисленные случаи передержек, допущенных в резолюции.

Оппозиционеры отвергали как не имеющее под собой почвы утверждение, что они якобы «выступили против решений партии». Подчёркивали, что решать вопрос о дискуссии может только сама партия, но никак не Московский комитет, ехидно заметив: дискуссия уже ведётся, только в одностороннем порядке, проявляясь в публикациях «Правды».

Поясняли: рассматривать «Завещание» Ленина «нелегальной литературой» никак нельзя. Соглашались же лишь с одним — недопустимостью для членов ЦК выступать без особого на то разрешения. Но тут же объясняли свои действия вполне разумно: они «никогда раньше не подвергались непрерывной травле».

Только завершая заявление, вспомнили о главном, разделившим их с большинством:

«Почему, несмотря на хозяйственные успехи и повышение интенсивности труда, зарплата фактически снизилась, а безработица выросла? Почему, несмотря на успехи, товарный голод обострился и розничные цены растут? Почему, несмотря на успехи, покупательная сила червонца упала? Почему, несмотря на успехи, себестоимость в промышленности выросла, что ведёт к дальнейшему повышению пен? Почему, наконец, в советах города и деревни возросла роль кулака и мелкого буржуа за счёт пролетария, батрака и бедняка?

Вот вопросы, которые должны быть обсуждены всей партией на основе всего опыта, и в особенности опыта текущего года»[286].

Не получив ответа, что по времени было просто невозможно, уже не трое, а шестеро оппозиционеров — Зиновьев, Каменев, Троцкий, Евдокимов, Пятаков и Сокольников — направили в ПБ ещё одно заявление. Столь же резкое, но вместе с тем и призывающее к примирению.

«Травля оппозиции за последнее время, — писали они 5 октября, — дошла до крайних, совершенно невыносимых пределов. Мы знаем, что предрешены новые репрессии, что приближающиеся пленум и конференция могут быть превращены в новый этап ошельмования наших взглядов и отстранение нас и наших единомышленников от работы в партии… Сам факт опубликования резолюции до обсуждения в ПК указывает, что среди некоторых руководящих товарищей существует твёрдое решение ни перед чем не останавливаться на пути к отсечению от партийной работы ряда товарищей, на пути, катастрофически толкающем партию к расколу.

Мы думаем… предпринять попытку предотвратить грозящую катастрофу… Мы предлагаем Центральному комитету ещё раз совместными силами попытаться найти мирный выход из тяжёлого положения…

Нельзя, продолжая одностороннюю дискуссию в неслыханных острых формах, в то же время требовать, чтобы мы не защищались открыто от извращения наших взглядов. Но можно и должно вести обсуждение разделяющих нас взглядов в нормальной, не угрожающей единству партии форме.

Мы целиком и полностью готовы поддержать и подчиниться любому решению, которое даст возможность партии спокойно и деловым образом обсудить уроки истекших десяти месяцев (от окончания XIV партсъезда. — Ю.Ж.)»[287].

ПБ отклонило предложение мира. Ведь согласиться с оппозицией означало бы начать обсуждение тех самых вопросов экономики, что не обещало большинству победы. И потому в тот же день, 4 октября, Бухарин, Ворошилов, Калинин, Молотов, Рудзутак, Рыков и Томский при одном голосе против — Троцкого — утвердили следующее постановление.

«Политбюро констатирует факт исключительного нарушения партдисциплины со стороны виднейших представителей оппозиции, пытающихся вопреки формальным решениям партии (XIV съезда) навязать ей дискуссию, создавая при этом угрозу самому единству партии…

Ввиду этого Политбюро обращается в ЦКК с просьбой расследовать все соответствующие факты нарушения партдисциплины и постановляет перенести этот вопрос на объединённое заседание пленума ЦК и ЦКК»[288].

Лидеры оппозиции не ошиблись в своём прогнозе. Ведь теперь их судьба оказалась в руках секретаря партколлегии ЦКК Ем. Ярославского, того самого, который уже продемонстрировал своё отношение к происходящему. Выступая на 22-й Иваново-Вознесенской губпартконфе-ренции, заявил, что «отдельные члены оппозиции действительно договариваются до возможности гражданской войны»[289].

Подтверждало неизбежность осуждения лидеров оппозиции на грядущем пленуме и ещё два факта. Один — гласный. Начиная с 5 октября «Правда» стала публиковать предельно ясные по направленности материалы: речь Молотова на открытии курсов уездных партработников, в которой всё сводилось только к «положению в партии» и осуждению «оппозиционного блока»; статью Слепкова «Противоречия в экономической платформе оппозиции»; ежедневные подборки, извещающие об осуждении происшедшего на заводе «Авиаприбор» губернскими, городскими комитетами, партячейками заводов.

Для Троцкого, Зиновьева, Пятакова заранее создавалась атмосфера полного отчуждения. Ещё до пленума их превращали в изгоев.

Другой факт, неоспоримо подтверждающий близящееся отстранение лидеров оппозиции от работы в партии, оказался неизвестным не только коммунистам страны в целом, но и руководящим кадрам, номенклатуре. Им стало принятое 7 октября ПБ в основном, то есть не в окончательном виде, предложение, внесённое накануне вождями правых — Бухариным, Рыковым и Томским, получившим наконец возможность разделаться «законным образом» со своими идейными противниками. Правда, не в открытой дискуссии, где они, скорее всего, потерпели бы поражение, а с помощью обыкновенного доноса, хотя и не анонимного, вобравшего всё, что только можно было использовать как обвинительный материал, почерпнутое из газетных публикаций последних дней, но в большей мере домысленное или просто придуманное.

Согласно письму Бухарина, Рыкова и Томского, оппозиция якобы занималась «устройством нелегальных собраний» (под ним подразумевались обычные встречи нескольких человек у кого-либо на квартире); «распространением нелегальными путями своей литературы» (передачей текстов выступлений оппозиционеров на пленумах, а также «Завещания» Ленина); «собиранием особых членских взносов» (чего вообще не было); они «отказывались от показаний перед высшим контрольным органом партии» (не оговаривали ни себя, ни других по требованию следователей ЦКК); пытались «насильственно сорвать решение партии… открыв дискуссию» (это называется валить с больной головы на здоровую: обвинители «забыли», что дискуссию открыла публикации «Правды» 3 октября).

Столь откровенная ложь «подтверждалась» тем, что никак не могло являться преступлением или хотя бы нарушением партийной дисциплины, — выступлением Радека в коммунистической академии, Сапронова — в партячейках железнодорожной станции Подмосковная и депо им. Ильича, Троцкого, Зиновьева, Радека на заводе «Авиаприбор».

Разумеется, в письме-доносе не остались забытыми и иные видные представители оппозиции. Преображенский, статьи и книгу которого постоянно критиковали, пытаясь доказать их научную несостоятельность, и сам Бухарин, и его ученики. Пятаков и Смилга, вечно раздражавшие правых своими чёткими, обоснованными выступлениями.

Бухарина, Рыкова и Томского не смущало, что они самочинно присвоили себе право, предоставленное уставом партии только ЦКК, — расследовать, обвинять, выносить приговор. Они предложили ПБ объявить: оппозиционеры «отрицают партию как организованное целое», «противопоставляют партию аппарату», «стоят на ликвидаторской по отношению к партии позиции», а «фракционность теперешнего оппозиционного блока» является не чем иным, как «попыткой организации новой партии». И на таком основании предложили ПБ потребовать от лидеров оппозиции публичного покаяния. «Открыто заявить о честном и искреннем подчинении всем решениям партии, её съезда, её ЦК и ЦКК… немедленно прекратить фракционную работу… прекратить травлю партийного аппарата».

Тем же лидерам оппозиции следовало «открыто отгородиться от „платформы", вернее, содержания частного письма двухгодичной давности Медведева, которого повсюду защищал Шляпников, и взглядов недавних руководителей германской компартии ультралевых Рут Филер и Аркадия Маслова. Кроме того, отказаться и от «всяких аналогий со Стокгольмским съездом» — Четвёртым съездом РСДРП, на котором после раскола большевики воссоединились с меньшевиками в единой партии»[290].

Столь ультимативные, оскорбительные и унизительные требования отнюдь не способствовали примирению, чего, возможно, и добивались Бухарин, Рыков и Томский. Мало того, подтолкнули лидеров оппозиции совершить серьёзную ошибку, выступив 7 октября на ленинградских заводах: Зиновьева — на «Красном Путиловце», Бакаева — на бывшем «Симменс-Гальске», Евдокимова — на «Красном треугольнике». Но выступили они весьма неудачно: не только не получили хоть какой-нибудь поддержки рабочих, но и не сумели довести встречи до конкуренции резолюций, как то было на заводе «Авиаприбор».

Тем временем тайная эпистолярная дискуссия продолжалась 8 октября Каменев, Зиновьев, Троцкий, Сокольников, Пятаков и Евдокимов направили в ПБ очередное послание — ответ на письма Бухарина, Рыкова и Томского. Повторили своё твёрдое убеждение в необходимости обсуждения «фактов, явлений и цифр истекшего года и проверки борющихся взглядов на основе проделанного опыта». Однако ради единства партии выразили готовность пойти на компромисс. «Не вступая потому, — указывали они, — в обсуждение по существу заключающегося в письме тт. Рыкова, Бухарина и Томского неправильного изложения наших взглядов и хода событий в партии», приняли «имеющиеся в конце этого же письма предложения». Признали требование подчинения «всем решениям партии, её съездов, её ПК и её ЦКК… для себя совершенно обязательными». Признали «целиком и полностью решение X съезда о фракциях» и выразили готовность «оказать ЦК полное содействие в уничтожении всякой фракционности, откуда бы она ни шла». Категорически отвергли «всякую перспективу или угрозу раскола по аналогии со Стокгольмским съездом». Несколько двусмысленно, но всё же отмежевались от Медведева и Шляпникова, но зато «решительно» — от Рут Фишер и Маслова. Правда, забыли о шестом пункте ультиматума — ни словом не упомянули о «травле партийного аппарата». И пошли дальше требований Бухарина, Рыкова и Томского. «Мы считаем своим партийным долгом, — объявили они, — подчиниться и призвать всех товарищей, разделяющих наши взгляды, подчиниться всем решениям партии и прекратить всякую борьбу».

Казалось, это — полная и безоговорочная капитуляция, и именно для того, чтобы заявление не выглядело таковым, шестеро его авторов предложили ПБ согласиться, в свою очередь, со следующим.

Вести пропаганду постановлений съезда и последующих решений партии «в положительной форме, без обвинения инакомыслящих»; «отстаивание своих взглядов в ячейках не должно вызывать никаких репрессий»; «ЦКК пересматривает все дела исключённых за оппозицию в целях восстановления их в членстве в партии»; «ЦК издаёт циркуляр о примирительных шагах и о прекращении травли»; «перед съездом „оппозиция” должна получить возможность излагать перед партией свои взгляды». Наконец, сущность данного заявления должна быть опубликована в «Правде».

Ничего особенного и необычного в таких предложениях не было. Именно так проходила подготовка всех предшествовавших съездов. Однако Бухарин, Рыков и Томский возжелали идти к намеченной цели не колеблясь и отвергли вполне разумные меры. Спустя три дня, 11 октября, они во второй раз обратились в ПБ, то есть к самим себе, где благодаря поддержке Ворошилова, Калинина и Молотова (Сталин с 27 августа находился в полуторамесячном отпуске[291]) уже обладали шестью голосами против двух.

В новом заявлении тройка прежде всего отметила: «Как выступление тт. Зиновьева и Евдокимова в Ленинграде, так и новый документ означают продолжение фракционной борьбы оппозиции». И объяснили свою надуманную оценку так: «Выступление т. Зиновьева имеет тем более возмутительный характер, что оно произошло после решения Политбюро относительно выступления в Москве на ячейке „Авиаприбора”. и после того, как от имени всей оппозиции, за подписью в том числе и Зиновьева было внесено предложение в Политбюро о прекращении фракционной борьбы». «Что же касается нового документа оппозиции, продолжила тройка. — от 8 октября, то он явным образом преследует задачу дискредитации партии, а не обеспечение единства в партии».

Итак, уже в начале письма его авторы взяли на себя роль прокурора, стремящегося во что бы то ни стало добиться осуждения обвиняемых. Использовали для того двойные стандарты, объявляя «фракционной борьбой» оппозиционеров то, что посчитали допустимым для Угланова в резолюции Московского комитета, для Молотова в речи, опубликованной «Правдой» 5 октября.

Так же выглядело опровержение высказанного в заявлении утверждения, что ЦК запрещает им «выступать перед партией с изложением своих взглядов». «Подписавшие оппозиционный документ. — утверждали Бухарин. Рыков и Томский. — как и все другие оппозиционеры, имели и имеют полную возможность высказывать свои взгляды перед партией», но не на предприятиях или в студенческой аудитории, и не в газетах, а лишь «в наших партийных журналах».

Почему именно только в них? Ответ напрашивался сам собою. Опасаясь дискуссии, которая рано или поздно, но непременно свелась бы к обсуждению экономического курса страны, тройка и отвергала живое общение оппозиционеров с коммунистами, комсомольцами, оставляя им возможность излагать свои взгляды только в журналах. С небольшим тиражом, но с большим отрывом от текущих событий.

Ну, а основной раздел письма тройки и стоявшего за ней большинства ПБ демонстрировал отсутствие какого-нибудь желания вести с оппозиционерами конструктивный диалог ради достижения компромиссного примирения. Далеко не случайно от шестерых снова потребовали то, с чем они уже согласились: «открыто заявить о безусловном подчинении всем решениям партии». «открыто признать… что фракционная работа» их «была недопустимой и безусловно ошибочной», что «своими выступлениями в Москве и Ленинграде» они «грубо нарушили постановления XIV съезда и ЦК партии о недопустимости открытой всесоюзной дискуссии», должны «немедленно прекратить всякую фракционную работу». «открыто отгородиться ясным и недвусмысленным образом» от «платформы Медведева — Шляпникова» а также исключённых из компартий других стран: Германии — Фишер и Маслова, Урбанса и Вебера, Франции — Суварина, Италии — Бордиги[292].

Только тогда меньшинство поняло, что проиграло. Что у него не осталось ни малейшей возможности говорить с большинством на равных. И подняло белый флаг.

13 октября оппозиционеры передали в ПБ пятое по счёту заявление, содержащее признание в грехах: «Мы находим своей обязанностью открыто признать перед партией, что в борьбе за свои взгляды мы и наши единомышленники в ряде случаев допустили шаги, являющиеся нарушением партдисциплины и выходящие за установленные партией рамки внутрипартийной борьбы, на путь фракционности. Считая этот путь ошибочным, мы заявляем, что решительно отказываемся от фракционных методов защиты наших взглядов… и призываем к тому же всех товарищей, разделяющих наши взгляды…

Свои взгляды каждый из нас обязуется отстаивать лишь в формах, установленных уставом, решениями съездов и ЦК, в убеждении, что в этих взглядах правильно будет принято партией в ходе её дальнейшей работы»[293].

И всё же на том путь оппозиционеров в Каноссу не завершился. 14 октября ПБ потребовало внести в заявление ряд поправок силами специальной комиссии — Бухарина, Молотова и Каменева. Но и такое решение оказалось просто придиркой. Редактирование текста ограничилось незначительной вкусовой правкой.

17 октября заявление, подписанное Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, Сокольниковым и Троцким, опубликовали в «Правде».

В том же номере «Правды», на той же, первой полосе был опубликован ещё один, столь же важный документ — «Извещение Центрального комитета ВКП (б) о внутрипартийном положении», утверждённое накануне ПБ, а внесённое секретариатом, то есть людьми, в данном случае весьма далёкими от объективности — Сталиным, Молотовым, Углановым — и выражавшими ранее своё негативное отношение к лидерам оппозиции.

«Извещение» фактически состояло из трёх частей. В первой излагались октябрьские события, о которых уже сообщала пресса — о выступлениях оппозиционеров в Москве и Ленинграде. Во второй приводились условия капитуляции, содержавшиеся в письме Бухарина, Рыкова и Томского от 11 октября, названном, правда, постановлением ЦК. Третья констатировала «полное погружение» оппозиции: «По Москве за период с 1 по 8 октября из 53 208 членов партии, участвовавших в партийных собраниях, за оппозицию голосовал всего 171 человек… по Ленинграду за 7 октября (день выступлений на предприятиях города Зиновьева у Евдокимова. — Ю.Ж.) из 34 180 членов партии… всего 325 человек».

Столь красноречивые, убедительные цифры (но почему-то взятые из печати, а не полученные из партячеек) позволили констатировать: объединённая оппозиция представляет «ничтожное меньшинство», что и вынудило её лидеров принять в основном предъявленные им условия. Позволили и сделать вывод: «Центральный комитет считает, что тот минимум, который необходим для обеспечения единства партии, можно считать достигнутым. Задача состоит в том, чтобы, продолжая идейную борьбу… принять все меры к тому, чтобы достигнутый минимум… был действительно проведён в жизнь».