Ева проснулась среди ночи от сдавленного мужского голоса:

— Это я, не включай!

Свет под дверью погас. Ева спала в комнате с бабушкой, голос слышался из соседней комнаты, где жила мама. Бабушка в ночной рубашке уже сидела на кровати и успокоила внучку:

— То твой батька.

— Из Донецка? — не сразу поверила Ева.

— Тихо, — цыкнула Мария Павловна.

Родители перешептывались. Мама беспокоилась:

— Игорь, тебя никто не видел?

— Мы краем леса шли. Я местность знаю, взяли проводником, у меня и позывной Таксист. Вывел наших — к тебе.

— Куда вывел?

— К запасному выходу биолаборатории. Он не охраняется.

Ева слышала, как отец обнял мать и задохнулся в поцелуе. Возбужденно выдохнул:

— Рюкзак мешает.

Поклажа шлепнулась на пол и покатилась под кровать. Мама продолжала тревожиться:

— А твои что?

— Заминируют американскую заразу и взорвут. К утру управятся. У нас час, София.

Новые объятия и путающиеся шаги закончились тихим вздохом старой панцирной кровати с горкой подушек. Неловкую нежность прервал мамин голос:

— Да погоди, Игорь. Взрывать нельзя!

— Ты же сама рассказала про смертельные вирусы. У нас приказ Комбата — уничтожить! Что не взорвется, забросают гранатами.

— Вирус — это микроскопические частицы биоматериала. В пробирках вирус не активен, но от взрыва частицы разлетятся, попадут на людей и начнут размножаться. Заболеют все вокруг!

— Наши ребята, моя семья? — туго соображал папа.

— Весь поселок!

— А если надеть маски.

— Не поможет.

— Что же делать?

— Сжечь! Чтобы сразу всё вспыхнуло.

— Огнеметных систем у нас нет.

— Бензина побольше в крайнее окно первого этажа в левом крыле. Там бокс хранения.

Кровать снова скрипнула, отец встал.

— Я пойду, предупрежу.

— Игорь, будь осторожнее, — молила мама.

Отец вышел из дома, шаги за окном стихли. Ева отвернулась к стене и сжалась калачиком. Ее фотографии сработали. Она помогла сепаратистам, это жутко опасно, если националисты узнают. Нет, не так! Она не за сепаров, не за нациков. Она помогала себе и только себе! Каждый в этой жизни сам за себя!

Ева лежала с закрытыми глазами, но в звенящей тишине ожидания спать было невозможно. Бабушка продолжала сидеть на кровати и, кажется, молилась. После кровавого Майдана все вдруг стали набожными, обзавелись крестиками и иконами и просили защиты не у власти, а у небесных сил. Босая мама вошла в спальню, наклонилась над постелью Евы и поправила одеяло и села рядом, как в детстве.

А вскоре все трое подскочили от громкого взрыва и сбились в мамину комнату, окно которой выходило в сторону биолаборатории. Оттуда слышалась беспорядочная автоматная стрельба и взрывы гранат.

София прилипла к окну и переживала:

— Дурак! Почему сам. За что мне все это?

Непрерывная стрельба рассыпалась на отдельные перестрелки. Автоматная стрелкотня расползалась по поселку. Очереди стали реже, но отдельные звуки громче. Смертельная погоня приближалась к их дому.

Женщины переглянулись.

— От окна! — приказала бабушка, оттягивая домочадцев вглубь комнаты.

— А если это Игорь? — сопротивлялась мама.

— Я посмотрю! — вызвалась Ева.

С колотящимся сердцем она выбежала во двор и высунулась на улицу. За калиткой на нее налетел и повалил на землю страшный громила в камуфляже. От него пахло порохом и мужской раздевалкой. Ева визжала, прижатая к земле, пока не разглядела лицо военного.

— Куда ты, дурочка? — спросил разгоряченный Могила.

— Что это? Кто это? — испуганно причитала Ева.

— Сепары на наши мины напоролись у запасного выезда. Ловушка для дураков.

Ева вспомнила, как фотографировала эти ворота, а Могила грубо отдернул ее, чтобы туда не совалась. Как же она не догадалась! А теперь из-за нее папа…

— Не трясись, мы их добили, — успокоил Могила.

— Всех? — ужаснулась Ева.

— Никто не уйдет. Одного у твоего дома уложили.

Ева поднялась. Ночная мгла размывалась предрассветной серостью. В десяти метрах под забором чернело тело.

— Ватник хотел к вам перемахнуть. Я его снял! — не без гордости отчитался Могила.

Тело девушки окаменело, в висках застучало: папа? Она вцепилась в руку Могилы, боясь узнать правду, а еще больше остаться в неведении. Наконец решилась:

— Можно посмотреть?

— На труп? Не струсишь?

— Я уже видела на Майдане и… — Ева вспомнила убитую цыганку.

Он понял, о ком она, и кивнул:

— Ладно, пойдем.

Могила подвел девушку, осветил убитого фонариком, похвастался:

— Точно в голову. Я же снайпер!

У Евы скрутило желудок, но от сердца отлегло. У забора лежал незнакомый парень с кровавой дыркой в голове и распахнутыми в последнем удивлении глазами. Она отвернулась, потрясенная жуткой действительностью.

— И как это, убивать?

— Никак! Стрелять надо без эмоций.

— Как по пивным банкам? — насупилась Ева.

— Для меня противник безликий. Был и не стало — обычная работа. Вот если убьешь знакомого. Личного врага! Тогда настоящий адреналин. Ты кого-нибудь убивала?

— Сдурел!

— Не зарекайся. Время сейчас такое.

— А ты многих? — со скрытой злостью спросила Ева.

Могила не распознал ее настроения, зато разглядел, что на девушке только пижама.

— Ха! Я же говорю, запоминаются только знакомые. А еще после боя так хочется тепла, душевного, телесного.

Он сграбастал девушку в объятия, прижал к себе. Ева вывернула лицо, попыталась оттолкнуть:

— Фу! От тебя пахнет казармой. Я домой!

И вдруг она увидела за штакетником глаза. Испуганные глаза своего отца прячущегося под кустом. Могила, хотя и с сожалением, готов был отпустить девушку. Но если он повернется, он тоже увидит отца. И что тогда? Меткий выстрел без эмоций?

Ева обвила шею снайпера руками, прикрыла глаза и распахнула губы. Боевик впился в нее жадным поцелуем. Объятия были долгими, мужские руки жадными. Его холодные ладони проникли под ее пижаму, гладили спину, спускались ниже.

Ева бросила взгляд сквозь штакетник. Под кустом было пусто. И стала отбиваться:

— Хватит! Пусти! Тут опасно.

По улице с автоматами наперевес шли боевики с шевронами батальона «Сечь». Из-за их спин появился Чеснок в бронежилете, увидел труп под забором.

— Двухсотый? — спросил он Могилу.

— Ну так, — ухмыльнулся снайпер.

Офицер уже выпустил Еву. Девушка забежала в дом.

— Хоть бы одного в плен взяли, — выразил недовольство командир.

— Они наших троих положили!

— А ты думал мы свиноферму охраняем. — Чеснок перевернул ногой убитого. — Обыскали? Какого ляда он сюда бежал? Чей дом?

— Наша лаборантка живет. София Сидоренко с мамкой и дочкой.

— Заглянем, — решил Чеснок. — Обыщите двор.

Ева, вернувшись в дом, успела шепнуть маме:

— Папа жив.

В дом уже вламывались с проверкой.

— Осмотреть! — приказал Чеснок и обратился к Софии, закутавшейся в одеяло. — Ты чужих рядом видела?

София мотнула головой:

— Мы проснулись от выстрелов, испугались.

В комнату вернулся боевик, осмотревший жилище.

— Кроме баб никого нема, — доложил он. — И во дворе пусто.

Чеснок скользнул взглядом по Софии, как бесполезному предмету, но что-то вспомнил и решил:

— Сидоренко, живо в лабораторию! Проверить, что испорчено.

— Я лаборант, знаю не всё. А американцы Стив и Джон…

— Они под охраной, пока не разберемся.

По рации Рябина доложил командиру:

— Чеснок, взяли сепара! Раненный.

— Говорить может?

— Заставим. Но долго не протянет.

— Иду! — воодушевился главарь националистов.

Встревоженная София быстро оделась и поспешила вслед за «сечевцами». Во дворе лаборатории Чеснок допрашивал тяжело раненого ополченца, криво привалившегося к забору. Окровавленное лицо пленника освещали фонариком. София пригляделась и выдохнула: это не Игорь, она его не знает.

— Кто вас послал? — требовал Чеснок.

— Комбат.

— Какое задание?

— Я рядовой, в детали не посвящен, нес взрывчатку, — хрипел ополченец.

— Сколько вас в группе?

— Восемь, — выдохнул раненый и прикрыл глаза.

Рябина доложил командиру:

— У нас семь трупов вместе с этим.

— Не дай ему сдохнуть! — потребовал Чеснок.

Пленнику вкололи обезболивающее. Он открыл глаза. Чеснок склонился на ним и приставил пистолет к виску:

— Где восьмой? Кто еще был с вами?

— Был проводник. Довел — и в сторону.

— Кто такой? Ну!

— Вроде с Харькова. Кличут Таксист… Он знает кого-то из местных, — из последних сил выговорил раненый.

— Кого⁈

Глаза раненого закатились, он перестал дышать и обмяк.

София охнула, сжалась и посеменила в лабораторию. За спиной раздавались рявкающие приказы Чеснока:

— Устроить облаву! Проверить дома, искать чужака. Найти Таксиста!