София Сидоренко разговаривала по телефону с мужем, когда к дому подъехали две машины батальона «Сечь». Она звонила с телефона дочери, чтобы убедиться, что с Игорем все в порядке. Он благополучно вернулся в Донецк и считал себя героем. Сразу стал спрашивать: как усилилась охрана лаборатории, где новые посты, заграждения, мины?

— Зачем тебе? — успела спросить София, видя как из внедорожника выходит Чеснок в сопровождении боевиков.

— Скоро будет новая группа, настоящие спецназовцы.

— Выжил и забудь! — отрезала жена.

Она спешно вернула трубку дочери и предупредила:

— Папу ты здесь не видела.

Неожиданный визит националистов не сулили ничего хорошего. Так и случилось. Тяжелые ботинки протопали по веранде. Боевики под руководством Могилы принялись обыскивать дом. София, прижимая руки к груди, выдавила жалкую улыбку. Чеснок пихнул ее в комнату и приказал Рябине:

— Обыщи бабу!

Тот нашел телефон, проверил список вызовов.

— Чисто. Мы трубки сотрудников каждый день проверяем.

— Где твой муж? — допрашивал Чеснок.

— Мы расстались. Он в мае ушел к донецким.

— Воюет против нас. Его позывной Таксист?

— Не знаю. Игорь в Харькове работал таксистом.

— Он тебе звонил?

— Нет, — выдавила София.

Чеснок заложил руки за спину и обошел вокруг женщины, сверля глазами. Почувствовал ее нарастающий страх и молча кивнул Рябине. Тот резко ударил лаборантку под дых. Она согнулась и рухнула на колени. Рябина схватил женщину за волосы, вывернул лицом вверх. Чеснок наклонился и шипел:

— Когда и где ты видела Таксиста?

— Давно, еще в Харькове.

— Не ври!

Рябина вывернул руку женщины и с хрустом сломал мизинец.

— А-а! Палец! — запищала София.

— Ноги переломаю.

— Не бейте. Пожалуйста.

— Не будем, если расскажешь. Усади ее на стул, — приказал Чеснок.

В соседней комнате Мария Павловна обхватила сжавшуюся на диване Еву и приговаривала:

— Не бойся, они уйдут. Не бойся.

Могила, руководивший обыском, посмотрел на девушку. После страстного поцелуя в ночь нападения сепаратистов их отношения не развивались. Он звонил Еве, предлагал встретиться. Она обещала, но не пришла. Оправдывалась, что куча времени уходит на оформление доверенности на квартиру. Потом сказалась больной. Ожидание злило. Девчонка вертелась на спортплощадке, строила глазки, подарила обещающий поцелуй, а теперь динамит! Слишком долго ломается, еще и уехать может.

Могила отодвинул внучку от бабушки, отобрал телефон, зажатый в руке девушки. Проверил содержимое. Звонок «папе» на номер ДНР. Только что!

Его глаза яростно вспыхнули. Ева затрясла головой:

— Это не я.

Могила пролистал фотографии в телефоне. Селфи у проходной. Девчонка на территории охраняемого объекта, на спортплощадке, на фоне строений. Биолаборатория со всех сторон. Черт! Он сам делал эти снимки. Чеснок узнает, не отвертишься. Подставила, сучка! За такое ее придушить мало. Безумно мало, мысленно повторил Могила, представив, как сжимает пальцы на девичьей шее. Сузившиеся глаза прощупали девушку сверху вниз. Под белокурой челкой блестят угольки испуганных глаз, плечи ссутулены, руки прикрывают грудь, словно ее застали голой, коленки сжаты, босые ноги перекрещены. Девичья беспомощность возбуждала.

«Отработает! Заставлю отработать!» — решил Могила.

Боец принес рюкзак армейского образца:

— Подивитесь, шо нашли под кроватью.

Могила заглянул внутрь рюкзака и хмыкнул — то, что надо! Он вошел в комнату, где допрашивали лаборантку. Показал Чесноку телефон:

— У Сидоренко вторая трубка для связи с сепаратистами. Последний звонок мужу в ДНР сегодня.

— Сегодня, — эхом повторил Чеснок и повернулся к лаборантке, сидевшей на стуле посередине комнаты. — Ты врала мне, тварь. Мне!

Он ударил женщину кулаком в лицо, она рухнула навзничь, ломая стул. Могила продемонстрировал рюкзак и вытряхнул содержимое на пол:

— А вот еще. Нашли у нее под кроватью. Армейский наборчик.

Внутри рюкзака оказалась тактическая аптечка, походная еда, фонарик, нож, батарея для рации, мужское термобелье, носки, перчатки, вязанная шапка.

Лицо Чеснока исказилось, он оторвал ножку от сломанного стула и замахнулся.

— Ах ты сука! Таксист был здесь!

Последовали жестокие удары по сжавшейся женщине. Чеснок бросил палку, Рябина подхватил ножку от стула и продолжил. Он пинал женщину, приподнимал, бил и делал паузы, чтобы командир мог задавать вопросы.

Чеснок брызгал слюной в лицо предательницы:

— Отвечай! Ты дала наводку? Что рассказала? Что передала Таксисту?

София уже не могла кричать в голос, она стонала, из разбитого рта сочилась кровь. Дверь в комнату осталась приоткрытой, крики и стоны слышались во всем доме. Ева вздрагивала, зажимала уши и стискивала веки. Только бы не слышать, только бы не видеть этого кошмара.

Мария Павловна не выдержала душераздирающих криков и прибежала спасать дочь:

— Отпустите, пожалейте. Да что ж вы творите, изверги!

Удар кулака опрокинул бабушку на пол.

— Кто тебе помогал? Мать? Дочь? — допытывался у Софии Чеснок.

Жуткие удары и крики напомнили Еве разгон митингов в Харькове. Тогда ей не было страшно, наоборот, в груди щекотала нездоровая радость: она на стороне сильных.

Одна часть толпы на площади скандировала:

— Харьков русская земля. Смерть укрофашистам. Да здравствует Советская власть! В России наши братья! В Европе мы рабы!

Другие неистово кричали:

— Украина — понад усе! Слава Украине! Героям слава! Слава Украине! Смерть ворогам!

А потом на площадь ворвались боевики с арматурой и битами. Они безжалостно избивали первых. Чужая боль, кровь и слезы, хоть и происходили на глазах Евы, но казались вынужденными и даже справедливыми. Они сами виноваты, цепляются за старое, не верят в светлое европейское будущее. Так им и надо!

А сейчас стоны матери сотрясали Еву. Мама тоже виновата? Но ведь это не мамин телефон, а ее. Она фотографировала лабораторию, но не предполагала, что за невинными кадрами последует вооруженное нападение. Она позволила папе незаметно уйти не потому, что он сепаратист, а потому, что он ее папа! Если она признается, что поступила так, чтобы уехать в Европу, ее поймут и маму пощадят.

Ева бросилась в соседнюю комнату, распахнула дверь и натолкнулась на мамин взгляд. Мама всё поняла. «Уйди! — кричали родные глаза. — Молчи! Ни слова!» Разбитые мамины губы, сглатывая кровь, торопливо признавались Чесноку:

— Я сама… сама…

— Что сама? — торопил Чеснок.

— Это я…

Мама держалась на ногах, потому что в нее сзади вцепился Рябина. Сбитая с ног бабушка приподнялась на колени да так и осталась в просительной позе со сложенными у груди ладонями. Над бабушкой возвышался Могила, готовый пресечь любое движение. Мама взглядом отталкивала дочь: «Уйди! Уйди, пожалуйста», — и продолжила быстро, захлебываясь кровавой слюной, чтобы Ева ее не перебила:

— Игорь звонил, спрашивал, а я… Я послала снимки. Потом он пришел ночью… Муж проводник, как таксист… Только я его видела… И помогла уйти.

— Что еще ты знаешь? О чем говорили сегодня? Отвечай! — Чеснок приставил пистолет к виску женщины. — Будешь молчать — пристрелю! Считаю: три, два, один…

Ева отшатнулась за дверь, плюхнулась на кровать и закрыла руками глаза.

— Будет вторая группа, — выдавила мама. — Игорь так сказал.

— Когда? Сколько?

— Скоро. Настоящие спецы.

— Какие еще спецы?

— Больше он ничего не сказал. Я больше ничего не знаю.

Мама хрипло закашлялась.

— Добей! — приказал Чеснок.

Послышался мягкий удар, охающий стон и жуткий крик бабушки. Новый удар, падение тела и тишина. Пугающая тишина длилась недолго. Ева услышал распоряжение Чеснока, и стало еще страшнее.

— Грузи их в машину. И в скотомогильник.

— Трое ко мне! — крикнул Могила.

Под ногами солдат заскрипел дощатый пол. Сквозь пальцы Ева видела, как двое протащили за ноги тело бабушки. Шагнули на веранду, пнули мешающие кабачки. Голова бабушки стукнулась на выступающем пороге, а потом заколотила по ступенькам. Третий боевик также за ноги тащил тело мамы, оставляя на полу кровавый след. Ева рухнула лицом в подушку и забилась в истерике.

Чеснок прошел через комнату, на пороге обернулся и приказал:

— Девку тоже в расход.

Запыхавшийся боевик осклабился:

— Дюже гарна. Чеснок, мы чутка потешимся и того!

Чеснок оценил девчонку: тонкая, гибкая, в его вкусе. Но цыганка была моложе, он порезвился на славу, ему пока достаточно. Командир нацбата безразлично кивнул и вышел вместе с Рябиной.

Боевики шагнули к сжавшейся в калачик девушке. Один придавил ее руку, стиснул пальцами подбородок, другой вцепился в колени, дернул на себя, навалился и захрюкал в предвкушении. Ева завизжала от ужаса.