Неожиданно хватка солдата ослабла. Могила отшвырнул бойца, лапавшего Еву. По-командирски прикрикнул:

— Вам приказано на скотомогильник. Я разберусь с ней.

— Нам Чеснок разрешил, — возразил второй.

— Пошли вон! — разразился гневом Могила и для убедительности взялся за пистолет.

Боевики попятились и исчезли. Загудела отъезжающая машина.

Могила взял девушку за плечи, она плакала и тряслась. Он отвел ее на кухню, где на полу не было кровавого следа, усадил за стол. Нашел водку, щедро налил в стакан и протянул:

— Выпей. Водка поможет! Пей!

Ева обхватила трясущимися руками стакан. Он помог ей донести до рта, чтобы не расплескала. Она выпила и разрыдалась, подпирая голову руками. Вдруг замерла и попросила в надежде на чудо:

— Врача. Мама выживет.

Могила плеснул ей и себе водки.

— Пей. Отпустит.

Выпил сам, ей влил насильно. Ева закашлялась и простонала:

— За что? За что маму с бабушкой?

— Они сами виноваты, — убежденно сказал Могила. — Идет война! У тебя отец служит сепарам.

— Война? Мир подписали, — недоумевала Ева.

— Какой еще мир? Минские соглашения? Это передышка перед новой войной. Ты врубись, глупышка, если бы не я, то и тебя тоже…

— За что? Я за Украину. Я в Европу хочу.

— Вот же заладила! Твой телефон у меня. Ты фотографировала режимный объект, помогала сепаратистам. От их нападения у нас трое погибли, еще трое ранены. Одно мое слово Чесноку… Он и так приговорил тебя. Но я могу попытаться исправить, если ты…

Офицер стиснул голову девушки ладонями и жадно припал губами к ее губам. Ева не ответила на поцелуй, но и отбиваться не стала. Когда он ее отпустил, отдышалась и спросила:

— Это ведь ты мою маму? Ты?

Он молча налил себе водки, выпил без эмоций. Ева указала на нож в чехле рядом с кобурой:

— Зачем тебе нож, ты же стрелок?

— По уставу.

— Покажи нож. Если не ты, то кто?

— Дался тебе этот нож! Ева, ты жива, я твой защитник — это сейчас главное.

Офицер быстро снял ремень с оружием, разделся до пояса, рывком усадил девушку себе на колени, приложил ее ладошки к мускулистому торсу.

— Трогай, тебе нравилось. Трогай меня везде. И я тоже.

Он стал ее целовать в губы, в щеки, шею. Прижимал к себе, жадно тискал грудь, запустил пальцы под трусики и сопел в ухо. Ева жалобно ныла и отбивалась:

— Отстань! Не могу.

— Ну что ты, как маленькая. Мы подходим друг другу.

— Потом. Не сейчас, — просила девушка.

Могила сорвался:

— Сейчас! Сию минуту!

— Нет!

Он отпихнул ее, встал, подошел к окну и отдернул занавеску:

— Или я — или отдам тебя тем троим. Решай!

По яростным движениям, жадному блеску в глазах и непримиримому тону Ева осознала, кокетство закончилось. Игры наивной девочки закончились еще раньше после первого удара и крика мамы. С той минуты ее жизнь покатилась в ад, и дна не видно. Еще недавно она флиртовала со студентом и всегда контролировала ситуацию: приблизит — оттолкнет, пообещает — рассмеется, а если одарит, то по ее правилам. Могила другой, он не заигрывает, а напирает. Он берет свое. Если надо, то силой! И не будет ждать. Это не сон и не бред, это решение ее судьбы. Окончательное, здесь и сейчас.

Она вытерла слезы и пошла к кровати. Стянула трусики, упала на постель и отвернулась к стене. До сих пор у нее был только Дима, бойкий, но неопытный сокурсник. Он забавлял ее смешными историями и глядел преданными глазами. Она поддалась ему из любопытства, любовь в кино так красива. Но первый раз почувствовала только боль. Перетерпела. Наделась, что в следующий точно случится как в кино. И снова разочарование. Зато ощутила себя жутко взрослой и стала дерзкой. Строишь из себя взрослую и дерзкую и постепенно превращаешься в нее.

Могила взял ее грубо, как голодный зверь желанную добычу. Безучастное смирение девушки его бесило, он рычал от вожделения и ждал ответных стонов. Не получив их, стал грубо лапать, сдавливать ладонями, скручивать кожу крепкими пальцами, пока не услышал криков боли. И разрядился, словно всадил нож. После истязания удовлетворенно откинулся и захрапел.

Ева выплакала все слезы в подушку и забылась в кошмарном сне. Проснулась одна, с опаской выглянула из-под одеяла — в комнате никого. Мелькнула надежда — ей всё приснилось: убийства родных, ужасы, изнасилование. Страшный сон позади, да вон же — кабачки на полу. Она вернулась в прежнюю жизнь.

— Мама, — тихо позвала Ева.

И тут появился он. Могила вышел из туалета с безупречным голым торсом и сильными руками в замысловатой татуировке. На спортплощадке от его фигуры веяло мощью и теплом, а теперь ужасом и стальным холодом.

Он встал перед кроватью, тронул щетину на подбородке и сказал просто по-домашнему, ища одобрения:

— Надо бритву принести и зубную щетку.

Вера в прежнюю жизнь осыпалась горкой пепла. Ева пролепетала:

— Ты будешь жить здесь.

Она подтянула колени, закуталась в одеяло, почувствовала на бедрах свежие синяки. И поняла, страшный сон лишь слабое отражение реального кошмара. Маму и бабушку убили прямо здесь, почти на ее глазах. И возможный убийца сделает с ней, что захочет. Ему мало вчерашнего изнасилования, он не исчезнет, он будет рядом, силой навязывая свою садистскую любовь.

Могила чувствовал себя прекрасно. Он сел на кровать и потянулся, чтобы поцеловать девушку. Ева забилась в угол. Он выразил сожаление:

— Зря ты так, Ева. Пока ты со мной, тебя никто не тронет.

— И ты не тронешь. Я уеду в Харьков, — вырвалась спасительная мысль.

— Никуда ты не уедешь, — со скрытой угрозой предупредил он.

— Я не твоя раба!

— Конечно нет, ты моя любимая.

Он сцапал девушку сильными ручищами и подтянул к себе вместе с одеялом. Прижал так, что дергаться было бесполезно, только новые синяки заработаешь. Ева вспомнила его профессию: лучший снайпер, киллер, у которого безликие жертвы не вызывают эмоций. Другое дело знакомые, говорил он. Она могла сопротивляться только словами. Кольнула взглядом и спросила:

— И как это — убивать знакомых? Адреналин зашкаливает?

— Это не я. Твоя мать сама виновата.

— А бабушка? Она ничего не сделала. Только говорила, говорила, что думает.

— Поэтому ты молчи! Со снимками в телефоне я тебя прикрыл, но если ты будешь болтать…

Он оттолкнул ее, встал и начал одеваться, продолжая наставления:

— Ева, я за тебя впишусь перед Чесноком. Впредь ты не должна давать ни малейшего повода.

— А думать мне можно? — огрызнулась она.

— Думай, как все! Ты же за Майдан, против русни, за Европу.

— Но не за это! — С горечью в глазах она показала на засохшую кровь на полу.

Он равнодушно пожал плечами:

— Без крови революции не бывает.

Ева вспомнила высокопарную фразу, которую вбивали в голову с телеэкрана, и заныла от бессилия:

— Революция гидности, гидности…

Могила не оценил иронии:

— Приберись тут. И без соплей!

Он нацепил пояс с оружием, оправил форму, заметил отсутствие шеврона на рукаве, пробормотал под нос:

— Зацепился где-то. — И уже громко перед выходом предупредил: — Рот на замок и думай тихо. Вечером приду.