Турсын-хан — так звали голограмму старика. Он и сам не знал этого до сегодняшнего дня. Его память была предана забвению, стёрта временем и долгие годы он не подозревал, что когда-то был правителем истреблённого народа Катаган, что всех его близких вырезали за предательство.

Но теперь, словно завеса спала, Турсын начал вспоминать. Перед его внутренним взором проносились лица, голоса, события далёкого прошлого. Восстанавливая свою личность, он вкладывал всю доступную энергию в этот процесс, и чтобы не отвлекаться на подростков, оставил их на своих клонах. Огромная голова стояла неподвижно, её глаза были закрыты, а лицо лишилось тех символов, что украшали его раньше. Казалось, он медитировал, уходя всё глубже в своё прошлое.

Мардан заметил изменения, но не успел задуматься об этом — напряжённый голос Нартугана вывел его из раздумий.

— Мардан, не отвлекайся! К нам идёт толпа. — подросток уже держал свои снаряды, заряжая их силой, готовясь отбиваться до последнего.

— Так это же просто голограммы. Они не могут нам навредить.

— Не уверен, что розовый слон делает пустые угрозы. Лучше будь начеку. Надо найти выход отсюда.

Мардан резко развернулся, окидывая зал скользящим взглядом в поисках хоть какого-то пути к отступлению. Но всё, что находилось дальше десяти метров, тонуло в густом, непроницаемом чёрном тумане. Казалось, что проекции на стенах создавали эту завесу, не позволяя им выйти.

Трость Мардана была больше, чем просто оружие. В нижней части, скрытый от глаз, находился наконечник копья, которым он призывал демонов. На противоположной стороне, на массивной каменной рукояти, был высечен древний символ его рода, несущий в себе печать силы, передаваемой из поколения в поколение. Стоило ему приложить ладонь к знаку, как древняя магия пробуждалась, открывая путь тем, кто покоился в загробном мире.

— Правом последнего хана, защитники Отрара, всадники Тэмуджина, направляю вас своей волей — явитесь!

Воздух задрожал, наполненный эхом далёких голосов, которое напоминало ветер, гуляющий среди древних руин, затем вновь утихало, переходя в шёпот, звучащий на неизвестных, давно забытых языках. Сначала рукоять трости лишь слегка нагрелась, но вскоре по её поверхности побежали тонкие линии света, заполняя гравировку на каменной рукояти живым огнём. Они пульсировали в такт биению сердца Мардана, словно отвечая на его зов, пробуждая древнюю силу, запечатанную в символе рода. Как только он крепче сжал рукоять, энергия начала скапливаться в её центре, а затем, словно прорывая печать, вырвалась наружу в виде густой тьмы, которая, закручиваясь, приобрела очертания множества фигур.

Одна за другой сотни духов начали покидать границу между мирами, выходя из портала, скрытого в камне, их полупрозрачные силуэты постепенно приобретали очертания воинов прошлого. На их телах проступали доспехи, украшенные резьбой и символами кочевых народов, а в руках, сжимающих оружие, вспыхивал слабый синий свет. Они не были просто тенями или безликими призраками; каждая фигура двигалась осмысленно, будто воины прошлого вновь встали под боевые знамёна, повинуясь зову потомка.

Мардан чувствовал, как его мышцы наливаются тяжестью, как по руке, всё ещё сжимающей трость, прокатываются волны напряжения, а в висках отзывается приглушённый гул, расходящийся по черепу. Использование силы требовало огромных затрат, и даже если вызов был успешным, он знал, что не сможет удерживать портал слишком долго.

— Это пока что мой максимум… — Он чуть наклонился вперёд, вцепившись в трость, не давая себе потерять равновесие.

Около сотни духов кружились над ними, образуя вихрь, наполненный мрачной энергией. Они двигались хаотично, но в их беспорядочности чувствовался скрытый порядок — они ждали приказа.

Некоторые носили доспехи, их руки крепко сжимали сабли и копья, словно они вышли на последний бой, который не смогли закончить при жизни. Другие держали луки, их силуэты были легче, движения быстрее, а третьи выглядели как обычные крестьяне, их одежды были простыми, но в их позах читалась не сломленная даже смертью воля.

Нартуган никогда прежде не видел подобного. Эта картина вызывала у него смесь ужаса и восхищённого благоговения. Но одно он знал точно, он рад, что в этой битве оказался по одну сторону с Марданом.

Мардан, не теряя времени, поднял трость, и его голос разрезал напряжённый воздух:

— К нам приближается армия врага. Мы пока не знаем, как с ними справиться — это не обычный противник. Защищайте нас!

Он сделал короткую паузу, затем резко указал пальцем на небольшое скопление крестьян среди духов.

— А вы — найдите мне выход из этой библиотеки.

Нартуган не стал использовать свои снаряды, понимая, что этого будет недостаточно, и вместо этого склонился ближе к Мардану, заговорив приглушённым голосом, чтобы посторонние не услышали его слов.

— Пусть твои воины расчистят мне путь к перевёрнутой пирамиде.

Перевёрнутая пирамида и гигантская голова слона давили на сознание своим нереальным присутствием. Их масштаб делал пространство зала неестественным, словно весь этот мир был создан лишь ради них. Слон неподвижно парил в воздухе, его глаза были закрыты, и он никак не реагировал на сражение вокруг.

Сейчас, пока духи отвлекали клонов, у Нартугана был единственный шанс ударить первым. Пригнувшись, он сорвался с места и рванул вперёд, преодолевая разделяющее их расстояние быстрыми, почти бесшумными шагами. Добравшись до обрыва, он протянул руку и коснулся гладкой, чёрной поверхности устройства, из которого проецировалась парящая голова.

— Я смотрю, у тебя происходит что-то интересное.

— За столь долгое время я впервые не знаю, как поступить. Как мне определить взаимодействие проекции с призрачной оболочкой?

— Пусть они сразятся. Это будет интересно.

Голос, звучавший с тёмного возвышения, принадлежал исполину с огромными огненными рогами, чьё присутствие наполняло зал жаром.

— Но мне нужно рассчитать, как это отразится на моём плане для человечества. — Ученному не нравилось неточности в расчётах.

— Да никак. Ты всерьёз думаешь, что подобная битва когда-нибудь повторится?

После этих слов в комнате раздался глухой смех, принадлежащий нескольким существам, сидевшим в просторном зале, скрытом в полумраке.

— Эти существа прибыли из твоего мира, брат, так что если мой замысел провалится — это будет твоя вина.

— Не вини меня, вини нашего брата, Первого. Это он предложил тебе концепцию душ.

— А ты её извратил, младший. — прозвучал голос первого.

— Заткнись.

Два гиганта встретились взглядами, их глаза вспыхнули, и низкий рык вырвался из их глоток, сотрясая воздух напряжением, словно одно лишь присутствие другого вызывало в них первобытную ярость.

— Хватит, не мешайте мне наблюдать за битвой. — Голос раздался властно, и оба остановились. — Сражаются всё же мои дети.

Эта была Номер Пять, она смотрела на сражение с нескрываемым восхищением, следя за каждым движением, каждым столкновением, каждым взмахом оружия.

— Нет, я просто их сотру.

Холодный, бесстрастный голос принадлежал четвёртому божеству, известному как Учёный. Именно он определял законы мира людей и следил за тем, чтобы они оставались нерушимыми. Ему никогда не нравилось, что существа из других миров вновь и вновь пытались вмешаться в его порядок, мешая его замыслам. Именно поэтому он создал Божественный Запрет — нерушимое правило, разделяющее миры, не позволяющее живым пересекать границы между ними. Но сейчас рядом не было ни одного человека.

Поэтому он терпеливо наблюдал за происходящим, позволяя столкнуться двум силам: проекциям, созданным из магии Пятого мира, и душам павших воинов, призванным из Второго.

Вооружённые мечами и луками, воины были быстрее и смертоноснее своих бездушных противников, но по численности они уступали в разы. Каждая проекция, хоть и не обладала индивидуальностью, представляла собой боевую машину, запрограммированную на уничтожение, и их ряды не прекращали пополняться.

Когда призрачный клинок прорезал проекцию, её искусственное тело рассыпалось на тысячи искр, а управляющее её устройством давало сбой, перегревалось и сгорала. Однако и сами голограммы не были беззащитны — одним лишь касанием они могли прожечь аморфную материю призраков, разрушая их оболочку и возвращая в пустоту.

Наблюдая за битвой, внимая крикам существ, что по всем законам не должны были ощущать боль, Мардан не терял концентрации. Его внимание было приковано не только к сражению, но и к Нартугану, который уже стоял у самого края обрыва, прикоснувшись к гладкой чёрной поверхности, что питала энергией гигантскую проекцию слона. Он готовился нанести удар, который мог изменить ход битвы.

Турсын-хан практически завершил свои настройки. Его сознание, долгое время пребывавшее в забвении, постепенно пробуждалось, и с каждым мгновением память возвращала ему картины прошлого. Он вспоминал события времён Джунгарского вторжения, вспоминал, как предал свой народ, склонившись перед завоевателями. Ему не оставили выбора — он сделал это ради спасения единственного сына.

Далагуд не было его настоящим именем. Его дали ему позже, когда хан Джунгаров принял его в своё племя в знак доверия, запечатав этот союз новым именем, которое должно было стереть его прежнюю жизнь. Но память не исчезает так просто. И теперь, когда прошлое возвращалось, он не мог решить, кем он был на самом деле — человеком, который пытался спасти будущее своего рода, или слабым правителем, не сумевшим защитить свой народ.

Турсын всегда выходил на поле боя, скрывая лицо за металлической маской воина. Сражаясь в первых рядах, он не боялся ран, потому что смерть никогда не была для него концом, а лишь очередным переходом. Как только он получал смертельную рану, его сознание покидало тело, находя нового носителя среди вражеских воинов и продолжая битву, пока не добивался победы. Когда всё заканчивалось, он поднимался над грудами мёртвых, находил свою маску, надевал её вновь и возвращался к тому, кем был прежде.

Но однажды этот цикл прервался. Во время одного из сражений войска Казахского ханства взяли его в плен, но не убили, понимая, что его способность превращает смерть лишь в очередной шаг к новому телу. Осознавая, насколько он опасен, бахсы заточили его в темнице. Там он не мог прикоснуться к телам других заключённых, а защитные символы на стенах блокировали его силу, не давая покинуть собственное тело.

Спустя некоторое время его перевезли в Отрарскую библиотеку, где учёные и бахсы надеялись изучить его уникальные способности, понять, каким образом его сознание могло переселяться, меняя тела и сохраняя при этом свою память и силу. Смотрители библиотеки носили специальные тумары, защищающие их от его техники, и он оказался в полной изоляции, лишённый единственной способности, которая делала его непобедимым.

Но он терпеливо ждал момента, когда защита ослабнет, стражи потеряют бдительность, а магия, сковывавшая его силу, даст трещину. Каждый миг в заточении он искал слабые места, внимательно наблюдал за теми, кто его окружал, изучал их повадки, слушал разговоры, подмечал любые незначительные детали. Когда наконец настал подходящий момент, он покончил с собой, переселившись в единственное существо, способное беспрепятственно передвигаться по коридорам, не имея ни магической защиты, ни осознания своей значимости — в огромного слона, привезённого в библиотеку после завоевания южных земель. Турсын наконец-то вспомнил, как всё произошло: его побег в теле слона провалился, и, оставшись заточённым в чужой оболочке, он был вынужден наблюдать, как бахсы, что некогда удерживали его в оковах, один за другим падали под ударами армии Чингисхана. Но вместо того чтобы уничтожить библиотеку, завоеватель прислушался к его словам. Именно он сумел убедить Чингисхана сохранить это место нетронутым. Не разрушать хранилище древних знаний, а сберечь его, чтобы даже спустя века потомки могли найти здесь ответы, способные изменить судьбу мира.

Очнувшись от воспоминаний, Хранитель библиотеки замер, потрясённый увиденным. Пространство было охвачено хаосом: голограммы, сотканные из энергии и данных, кружились вихрем, устремляясь к Мардану, но на их пути вставали призванные воины, сдерживая натиск. Однако не это привлекло его внимание. В последний момент он краем глаза заметил Нартугана, который уже достиг перевёрнутой пирамиды, его руки впивались в гладкую чёрную поверхность, и волны его магии, пробиваясь сквозь основу пирамиды, стремительно распространялись внутри механизма. Он понимал, если он не вмешается сейчас, будет слишком поздно.

Посмотрев вверх, Нартуган увидел, как на него надвигался хобот колоссального слона, его кожа переливалась розовым светом, а по поверхности бежали пульсирующие линии энергии, вспыхивая, словно ритуальные символы, оживлённые древними заклинаниями. Воздух вокруг дрожал от силы, сосредоточенной в этом массивном отростке, который не просто двигался, а нависал над ним, словно целая башня, готовая рухнуть в любой момент. Каждое движение массивного хобота сопровождалось разрядами магии, что разносились по залу, оставляя в воздухе сверкающие следы.

От этого удара невозможно было уклониться, невозможно было скрыться. Он был, словно неизбежность, что давила на пространство, смещая само время. Призрачные воины тут же ринулись на перехват. Их тени вспыхивали от каждого касания светящейся плоти розового исполина, но они не могли ни остановить его, ни даже замедлить. Копья проходили сквозь хобот, рассыпаясь в пыль, мечи не оставляли даже царапин. Как карающая длань техногенного божества, хобот опускался всё ниже, сметая всё на своём пути, словно сама реальность прогибалась перед его мощью.

Но Нартуган не дрогнул. Его тело напряглось, как натянутая тетива лука, магия внутри него заклокотала, и в последний миг он высвободил всю свою силу, направляя её в сердце пирамиды.

То, что произошло дальше, напоминало апокалипсис. Чёрные плиты содрогнулись, и по ним пробежали серебристые трещины, вспыхивающие, словно молнии. Каждая линия раскола разрасталась, углублялась, тянулась вглубь конструкции, пока перевёрнутая пирамида не содрогнулась в агонии, испуская низкий, протяжный гул, от которого задрожали стены. Воздух наполнился напряжением, будто само пространство скручивалось в судорогах, теряя свою устойчивость. В тот же миг, будто в эпицентре землетрясения, массивные плиты материи задрожали, а затем, сопровождаемые оглушительным гулом, начали рассыпаться, разламываясь на гигантские куски.

Но он знал — это ещё не конец. Чтобы уничтожить этот механизм окончательно, ему нужно было нанести ещё несколько ударов, пока магия Хранителя не утратила свою силу полностью. Турсын-хан тоже понимал это. Он не мог позволить мальчишке довести начатое до конца, и потому, не теряя ни секунды, направил на него остатки своей армии. Пусть пирамиде был нанесён урон, но ещё около семидесяти процентов его войска оставались боеспособными. Собравшись в огромную волну, проекции хлынули вперёд, стремительно приближаясь к Нартугану, готовые поглотить его в своём хаотичном вихре.

Парень понял, что его единственный шанс на выживание — вернуться к Мардану. Он поднял руку, и в тот миг один из призраков перехватил его, мгновенно устремившись к напарнику.

— Я думал, твои чары нанесут побольше урона этой пирамиде. — Выразив своё недовольство, Мардан не переставал следить за огромным хоботом существа. Требовалось около сорока воинов, чтобы остановить хобот, а это уже половина тех, кого он призвал себе на помощь.

— Ничего прочнее этой пирамиды я ещё не встречал. Так что радуйся, что я вообще могу быть полезен. Уверен, ещё несколько толчков, и мы уничтожим проекцию.

— Я нашёл выход из этого места. У нас есть возможность сбежать, но думаю, при нашей следующей встрече слон может присоединиться к Далагуду. А с его знаниями и тайными заклинаниями, которые хранятся в библиотеке, наш враг станет непобедим.

— Значит, его нужно остановить прямо сейчас.

— Нартуган, стой. Что это у тебя? — Повернувшись к нему, Мардан заметил светящиеся символы на его рёбрах.

На его теле появился особый символ, напоминающий узор оймак, и с каждой минутой он разрастался. Нартуган уже ощущал, словно к его боку прикрепили двадцатикилограммовую гирю.

— Что это такое?

— Кажется, это какое-то проклятие. Опиши, что ты чувствуешь.

— Тяжесть. Я уже с трудом поднимаю ногу, она становится всё тяжелее. Сейчас чувствую, что там уже около тридцати килограммов.

— Чёрт…

— Что? — Нартугана пугал его потрясённый взгляд.

— Ещё один символ разрастается на твоём лбу. — Мардан заметил, как лампы, что горели повсюду, светили Нартугану в лицо, и на этом месте, словно ожог, проявлялся новый символ.