Неизвестно, сколько кружек горячего молока было выпито и сколько пролито слез радости, облегчения, тоски и печали, — за окном вовсю разливался рассвет и на все лады пересвистывались птицы. Дом шамана, ночью показавшийся страшным и неуютным, к утру превратился в обыкновенную избу: под потолком сушились целебные травы, жуткие маски на стене с наступлением утра совсем потеряли свой ужас, обернувшись кусками разрисованной шкуры. Только к утру было единогласно принято решение попытаться хоть немного поспать; на правах хозяйки Зурха постелила парням в большой комнате, а сама вместе с Айратой ушла в маленький угол за печью, отгороженный занавеской. Вскоре тихие смешки и перешептывания стихли, и из дальней комнаты доносилось только сонное похрапывание старого шамана.

Мирген лежал без сна, закинув руки за голову, и разглядывал пучки сухих цветов и трав на поперечных балках под крышей. В доме так хорошо и спокойно пахло лугом, лесом и степью, и этот запах словно обнимал теплым, сухим воздухом, успокаивал, напоминая о собственном доме. Охотник не держал зла на прогнавших его родичей, но теперь его взяла страшная досада: Зурха прошла такой трудный путь, и все напрасно. Она не успела им рассказать, а они даже не попытались ее выслушать, заклеймили чужой. Он долго думал, почему гийнханцы тогда не забрали ее, и теперь понимал, увидев, как слушается ее земная стихия: наверняка ей не составило труда отвести им глаза, обмануть, запутать. Или призвать на помощь древние силы, что дремали в глубине ее души.

Иногда только на эти силы и оставалась надежда. Когда не остается ничего и не на что надеяться, то человек обращается к самой природе, призывая на помощь богов и духов, силы стихии и погоды, да и просто — кого-нибудь, кто услышит. Уважительное отношение, умение прислушиваться в ответ — лишь малая благодарность за ее бесконечную безотказность и доброту.

Пока человек живет в ее окружении, пользуется ее благами и заботой, он этого не замечает, принимая, как должное. Дающие же люди способны не только брать и благодарить, но и с не меньшей благодарностью делать добро в ответ. Кто посадит деревья на выжженном пролеске, кто выкормит и отпустит осиротевшего детеныша, а кто покормит птиц по зиме, когда страшный степной ветер, несущий в себе ледяные морозные иглы, будет сбивать их с полета. Таким людям, с теплом в руках и светом в сердце, легче живется: дурной погоды они не замечают, в неурожайные годы у них что-нибудь да вырастет. Может быть, зря он плохо думал о рыжей ведьме, и она как раз из таких — идущих по жизни с улыбкой и сильнейшим древним покровительством.

Наконец, не выдержав тишины, Мирген тихо сунул ноги в сапоги и выбрался на улицу. Луна шла на убыль, таяла на голубом небосводе, а солнце уже вовсю пригревало, выхватывая из тени темные очертания корней и сучьев, превращая их из чудовищ обратно в части деревьев. Теплая тайга, согретая и освещенная солнцем, совсем не вызывала опасений, и казалось даже странным, что ночью этот же самый лес внушает суеверный страх. Пройдясь по двору кругом, размяв затекшие после долгого сидения на лавке плечи и спину, Мирген хотел было уйти в лес, но на пороге дома послышались легкие шаги, а потом и знакомый голос окликнул его:

— Не спится?

— Нет, — охотник невольно оправил дэгэл и пригладил растрепанные со сна волосы. — Думаю.

— Я тоже, — призналась Зурха, спрыгнув с крыльца. В доме для нее нашлось новое чистое платье — простое и скромное, но по-своему манящее, цвета красного вина с белой вышивкой по краю рукавов и воротника. Сверху него ведьма надела самодельную деревянную подвеску на простом и грубом шнурке и сделалась живым воплощением того, к чему принадлежала. Она сама была, словно ожившая стихия: легкая, насмешливая, как будто только тронь — растает в воздухе.

Мирген невольно вспомнил, как Аюр подтолкнул его оценить старания девушки, а та посмеялась над его нерасторопностью — на этот раз говорить с ней об этом хотелось подольше: чужая сила всегда притягательна. Но Зурха, словно почувствовав его неловкость, предложила сама:

— Пойдем, покажу тебе кое-что.

Вокруг дома сгущалась тайга. Они шли недолго, петляя по узкой тропе и перебираясь через большие замшелые камни, но вскоре лес расступился, тропа неожиданно закончилась, круто обрываясь вниз, и — на сколько хватало глаз — распахнулся изумрудный простор. Над обрывом стеной стояли вечные стражи — стройные сосны и ели, далеко внизу, на такой высоте, что кружилась голова, лежала степь, жарко дыша пустынным ветром. Горы поднимались за спиной, обещая защиту перед этим простором, таким родным и в то же время опасным. Отсюда, глядя с опасных скальных выносов, можно было увидеть, как среди тайги белеет священная ступа с золотым навершием. А совсем рядом, так близко и так недоступно из-за крутого обрыва, стремительно несся вниз водопад — Шургатай, один из притоков реки Улай-Су. Его поток был так силен, что брызги долетали до тропы и едва ощутимо холодили кожу.

На отдельно стоящих деревьях легкий утренний ветер колыхал цветные ритуальные ленточки — чалама, и от их разноцветной яркости казалось, что меж ветвей мелькают огонь, вода и пестрые цветы. Пробежав под особенно низко висящей веткой и проведя руками по лентам, Зурха закружилась, засмеялась. Ленты скользнули по ее огненно-рыжим волосам, красное платье метнулось всполохом.

— Великое Небо, как же я скучала, — прошептала она, запрокинув голову и раскинув руки. И до Миргена донесся шорох ветра, как будто он ответил на ее слова.

Они сидели рядом на краю пропасти, свесив ноги в страшную бездну. От высоты здесь захватывало дух. В пронзительно синей вышине, то исчезая в облаках, то вновь появляясь, парили снежные птицы.

— Снизу они кажутся красивыми. А вблизи — жуткие чудовища, — заметила Зурха, задумчиво глядя на больших птиц.

— Никто никогда не видел их вблизи, — нахмурился Мирген и отодвинулся от нее, покосившись недоверчиво. — Разве может быть некрасивым то, что создали боги?

— «Страшный» не совсем то же самое, что «некрасивый». Во всем есть свое очарование, но не всем дано ее видеть. Что-то должно оставаться вдалеке, чтобы не утратить собственную сказку… Нашел бы ты красоту в огромной, мерзкой твари с загнутым клювом и лысой башкой, которая стонет по ночам и съедает мертвые тела, проделывая в них дыру? Но в размахе крыльев, в белоснежных перьях над горными вершинами, в этом парящем полете и в легенде о том, что снежная птица уносит душу в небеса, все мы видим особенную, загадочную красоту. А ведь это одна и та же птица.

Услышав о птицах и вспомнив происшествия на ярмарке, Мирген поискал во внутренних складках дэгэла и извлек маленький, но тем не менее заботливо перевязанный бечевкой холщовый сверток. В ярких лучах солнца сверкнуло чистейшее белое золото, и он на ладони протянул девушке кольцо.

Зурха растерянно подняла глаза.

— Это мне?

— Ну да, — Мирген смущенно пожал плечами. — Вчера, на ярмарке, я купил для тебя. Мастер сказал, что оно необычное. Но я пока не понял, почему.

Девушка бережно взяла подарок двумя руками, поклонилась. Так было принято: благодарность выражалась в поклоне и в том, как дать и принять. Подавать вещь двумя руками, равно как и принимать, считалось знаком вежливости, так люди выражали свое внимание, полностью отданное собеседнику. Кольцо скользнуло на тонкий палец девушки, как влитое, но, полюбовавшись немного, она сняла его и спрятала на шнурке, под воротник платья.

— Не нравится? — нахмурился Мирген.

— Что ты, очень нравится, — Зурха смутилась, повертела украшение в пальцах, любуясь. — Только я на руках не ношу ничего. Украшения мне мешают.

— А четки?

— Это другое. Они удерживают силу. Когда я не могу сдержать ее сама, она может вырваться и навредить. Если я злюсь или слишком сильно волнуюсь, можно прочитать про себя молитву и перебрать несколько бусин, — пальцами она скользнула по круглым полированным деревяшкам, вызвав легкий глухой перестук. — Тогда моя душа будет спокойна, и сила тоже.

Снежные птицы окончательно скрылись за облаками. Ветер гнал тучи со стороны Великого озера, и оттого солнечный свет казался еще ярче. Из чистого и светлого небо стало темно-синим и хмурым, и лучи простирались от горизонта до самой земли золотыми нитями.

— Это мое любимое место, — добавила Зурха, помолчав недолго. — Здесь я не чувствовала себя какой-то… неправильной. А еще сюда никто никогда не приходил. С тайгой и горами мне всегда было хорошо и одной… Ты веришь в Великого Духа Тэнгэра?

— Что?

Охотник нахмурился, не понимая, к чему она клонит. А девушка развернулась к нему, на ее лице читалось нетерпение.

— Ты веришь в то, что Генерал и Дева отдали свою жизнь за любовь, и за это Великий Дух Тэнгэр наградил их вечной любовью? Ты веришь в то, что снежные птицы не только уносят на небеса одну душу, но, возвращаясь обратно, приносят другую? Ты знаешь, что все в этом мире связано?

— Верю, но ничего не понимаю…

— Все, что происходит под небом, имеет какую-то причину. Может быть, не очевидную для нас, но все-таки довольно вескую. Все, что случается, оно ведь для чего-то нужно, правда? В Ча Дзаронг меня ждет учитель, хотя он прекрасно знает, что свобода мне дороже безопасности и что я никогда не вернусь в обитель, чтобы найти там покой. Потому что я его там не найду. Но учитель все равно ждет меня, и мы оба знаем, что однажды снова встретимся для чего-то. Твоя сестра потеряла свою былую красоту и, возможно, сытую жизнь в богатом роде, если бы тот парень, сын сотника, взял ее в жены. Она до сих пор по нему тоскует, сама мне признавалась. Но если бы не эта потеря, она бы не нашла нечто куда более ценное и хорошее для нее…

— О чем ты?

Ведьма вдруг рассмеялась, тихо и коротко, будто ветер.

— Разве ты не замечаешь?

— Хватит говорить загадками! — вспыхнул Мирген.

— Ладно. Будет тебе злиться, — мягко улыбнулась девушка. — Однажды ты сам все увидишь и поймешь. Даже для тебя самого… Да, ты потерял свой род, но узнал, кто тебе на самом деле друг, а кто боится сотнику слово поперек сказать. И я уверена, что отца ты тоже найдешь. А вместе с ним — куда больше, чем можешь себе представить.

— Почему ты вернулась? Почему не осталась в монастыре? — тихо спросил Мирген, не глядя на нее. Рядом с ней, хрупкой, нежной и удивительно спокойной, ему сделалось стыдно за свой крик. — Там было хотя бы безопасно. Раз тебе предлагали выбор…

— Я обещала Саину найти тебя и твою сестру. Он рисковал жизнью, чтобы спасти меня, помог мне сбежать, когда гийнханцы решили меня убить. Выполнить просьбу — это меньшее, что я могу для него сделать.

— Нашла, и что же? — с горечью вздохнул охотник. — Мы не можем помочь, не можем их освободить. Что мы сделаем вчетвером против целой армии горцев? Нас даже изгнали из рода, помощь мы тоже не приведем.

— Есть одна мысль, но она немного… безумна, — Зурха невесело усмехнулась и заправила за ухо волнистую рыжую прядь. Глухо стукнули деревянные бусины четок на ее запястье, и она задумчиво прощелкала их двумя пальцами по кругу. — В Ча Дзаронг монахи умеют сражаться по-особенному. У них нет ни чудесной силы, ни магии, но они могут становиться льдом и огнем, ветром и камнем. У них обыкновенное оружие, но в умелых руках оно творит настоящие чудеса. Мы можем обратиться за помощью к ним.

— Ты думаешь, они не откажут? Согласятся рисковать жизнью ради каких-то чужаков?

— Ради всей нашей родины, а не только чужаков, — строго поправила Зурха. — Они ведь тоже родились и выросли в Салхитай-Газар. Точно так же, как и все мы, живут под покровом Великого Неба, под взглядом Духа Тэнгэра, под вечной защитой Генерала и Девы. Им дорого все то же самое, что и нам. Гийнханцы всерьез намереваются все это уничтожить, а что останется — забрать себе. За то, что ты любишь, надо бороться. Если сердце тебе не позволяет бороться с оружием — сражайся так, как умеешь.

— А если я никак не умею?

— Всему можно научиться, было бы ради чего, — повела плечом Зурха. — Ты спрашивал, что мы будем делать… Для начала мы пойдем в Ча Дзаронг.

В доме шамана будто остановилось время: так было тепло и спокойно. Развешанные по стенам обереги с драгоценными камнями, перьями и деревянными символами, сплетенные из ниток, бусин и сушеных ягод ловцы снов, медные колокольчики, бубен, железный инструмент с тонким резным язычком — занятные вещицы почти закрывали собой бревенчатые стены. А сам хозяин избы, проводник между тремя мирами — миром живых, мертвых и духов — мирно спал на широком сундуке, накрывшись теплыми шкурами и подложив под щеку сложенные ладони, совсем как ребенок. Слепые глаза даже во сне были чуть приоткрыты — Айрата, невольно задержав на нем любопытный взгляд, вздрогнула и поспешила уйти. Сквозь легкую полудрему она слышала, как Зурха тихо выскользнула из дома, прикрыв занавеску, но в одиночестве пролежать смогла недолго: слишком тяжелые мысли набросились на нее со всех сторон.

После минувшей ночи девушка не могла ни о чем думать: стоило только вспомнить, как обжигающие слезы сами собой наворачивались на глаза, а плакать ей до сих пор было больно. На левой стороне она не могла спать, пить воду было тяжело, губы ужасно саднило, а глаз не видел почти совсем ничего — только тусклые, мутные очертания за густой пеленой. Но больно было не только из-за ожога. Сотник Очир, самый могущественный и сильный человек в их стане, в юрту которого она втайне надеялась войти однажды названой дочерью, обозвал ее «сопливой девчонкой» и вместе с братом просто взял и вышвырнул из рода. Никто не заступился, но она того и не ожидала. Джалгара и вовсе там не было… Он не слышал, как отец поступил с ней, и не знал, что она испытала тогда, не видел ее изуродованного лица. Другая девица подведет ему коня на Беркутчи, другую он назовет своей невестой, а она теперь никому не будет нужна, кроме, может быть, брата — без роду, без племени, ослепшая на один глаз, еще и с таким уродливым багровым пятном на половину лица.

Во дворе стояла тишина; Зурха и Мирген, видно, ушли вместе, и Айрата даже невольно улыбнулась, но тут же проглотила улыбку, когда он малейшего движения сильно заболели опаленные губы. Зурха не выглядела красавицей, но ее привлекательность была в другом, и Айрата была бы рада, если бы они не только стали подругами, но и вошли в родство. Правда, Зурха старше брата на целых две весны, ну так что? Если бы у них сладилось, две весны потеряли бы всякий смысл. Из-за грубой и досадной случайности лишившись собственного счастья, Айрата очень хотела, чтобы счастье сложилось хотя бы у Миргена.

За спиной скрипнуло старое крыльцо. Вздрогнув, Айрата вынырнула из своих раздумий и увидела лекаря — поймав ее взгляд, он улыбнулся и махнул ей. На плече у него болталось старое коромысло с деревянными ведрами.

— И тебе не спится, — заметила Айрата, подойдя ближе.

— Я подумал, воды в доме нет, а дед сам не принесет. Заодно искупаюсь потом. Хочешь, вместе сходим?

— А если меня увидят?

— Здесь, в тайге, нет никого, — мягко сказал Аюр, словно успокаивая ребенка. — А еще вот…

Опустив ведра на землю, он поднял с плеч Айраты платок, обернул ее голову и выпустил наружу несколько коротких прядей так, что те наполовину скрывали обожженное место. Ожог никуда не исчез, но девушка себя не видела, а парень так хорошо улыбался, глядя на нее, что она и сама поверила, что стало намного лучше.

Аюр шел спокойно, неторопливо, и сам с интересом рассматривал тайгу. На ярмарки он ездил очень редко, в горы выбирался только за редкими травами, поэтому здесь ему все было в новинку, хотя и нравилось могущество гор, поднимающихся из непроглядного хвойного леса. Реку было слышно издалека — так она шумела и грохотала по камням, и они шли еще долго, пробираясь через кусты колючек и ягод, прежде чем голубая лента, широкая — в несколько человеческих ростов длиной, бурная — на коротких волнах вспенивались белые гребешки. Аюр по очереди набрал ведра, намочив рукава дэгэла и подол до колен, а потом вдруг скинул его, оставив сушиться на солнце, остался в одних легких льняных брюках и босиком. С его черных волос, завязанных на затылке в короткий узелок, капала вода на загорелые плечи и грудь. Взобравшись на большой сухой камень, он протянул руку девушке.

— Не бойся. Я буду держать.

— Куда ты? — Айрата не без опаски огляделась, однако вскарабкалась на камень за ним.

— Хочу кое с кем побеседовать, — невозмутимо ответил Аюр. Держась за руки, они вместе выбрались на середину реки и оказались на плоском и гладком обломке скалы, что застрял прямо посередине течения. Теперь река окружала их со всех сторон; Айрата невольно вцепилась в плечи Аюра и прижалась к его груди, чтобы не упасть. Брызги взлетали в воздух и окатывали их с ног до головы легкой прохладой.

— Садись на край. И опусти ноги в воду. Так не свалишься. Позволь ей с тобой поздороваться, — Аюр помог девушке опуститься на гладкую солнечную поверхность камня, а сам устроился у нее за спиной, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх.

— Нас тут не смоет?

— Нет, — спокойно отозвался он. — Если ты приходишь к миру с миром, то он не станет делать тебе больно.

Некоторое время Айрата боялась пошевелиться, чтобы не сорваться в бурный и ледяной горный поток, но потом обернулась и увидела, как он сидит с прямой спиной и легкой блуждающей улыбкой. Солнце светило сквозь него, словно пронизывая тело золотистыми струнами, река текла со всех сторон, словно он слился с этим обломком скалы и перестал быть препятствием. И только ветер играл, разбрасывая по плечам короткие черные волосы, влажные от брызг — Аюр сидел, улыбаясь и не открывая глаз, и Айрате казалось, что он и вовсе не здесь, а где-то в другом, тонком мире. Там, где Генерал и Дева остаются людьми.

Затихнуть.

Закрыть глаза.

Только река шумит, перекатывая камни, и солнце ласково греет ладони и спину…

На берегу неожиданно громко хрустнула ветка. Вздрогнув, Айрата подскочила на месте и резко обернулась: среди густой изумрудной хвои мелькнуло что-то темно-красное. Поспешно вскочив, она оступилась и едва не упала, однако мягкая и в то же время сильная рука крепко удержала ее на камне.

— Не бойся, — повторил Аюр. — Это они.