Аметистовый оберег так и остался у Миргена: Зурха обрадовалась, увидев весточку от своего названого деда, но попросила охотника оставить браслет у себя, вполне резонно боясь, что тот соскользнет с ее изрядно похудевшей руки. Мирген согласился; согласиться с ней было на удивление легко. Немного подремав в тени и дав отдохнуть другим, он пошел готовить лошадей, с неудовольствием заметив, что день уже ползет к концу. Неизвестно, сколько времени прошло: то ли он так умаялся и долго проспал, то ли за разговором полдня пролетело незаметно, но тем не менее, жаркий полдень постепенно превращался в прохладный и мягкий вечер.

Лето только вступало в свою пору, и ночи царили еще холодные. В преддверии темноты по земле потянулись длинные тени, узловатые и изогнутые деревья с протянутыми в разные стороны ветками сделались похожи на древних чудовищ с когтистыми лапами. Птицы смолкли, ветер уснул, свернувшись в овраге у реки, и каждый шаг, каждый скрип можно было уловить издалека. В такой тишине хотелось говорить исключительно шепотом и двигаться бесшумно и мягко, чтобы не потревожить нечто куда более страшное, чем безмолвие замершей тайги.

Луна, однако же, ярко блестела, давая на узкую тропу достаточно света. Они снова ехали цепочкой втроем, и Зурха держалась в седле перед ним намного увереннее, но подъем и вправду был не из простых. Крупные камни выворачивались из-под лошадиных копыт, с грохотом улетая вниз, трава скользила от росы, колючие ветки так и норовили хлестнуть в лицо. За каждым кустом слышались шорохи, вздохи и потрескивания, но ничего чужого в этом не было: старики говорят — хранители спят и ворочаются во сне. Бояться не стоит — надо просто и с уважением пройти мимо. Дорога петляла среди замшелых валунов, то выскакивая на почти ровную поверхность, то норовя свернуть в болото, и приходилось вылезать из чавкающей грязи по мокрой траве и пружинистому ягелю. Кони медленно переставляли ноги, не будь глупыми, боялись их повредить, поэтому дорога наверх заняла больше времени, чем надеялись путники.

Мирген уже и сам клевал носом, изредка видел лошадиную гриву слишком близко перед собой. Он плохо запоминал эти места: на ярмарку путь стал настолько привычным, что конь ехал сам по себе, а с ярмарки возвращались всегда затемно. Но, судя по тому, что на древесине кое-где виднелись зарубки топоров, все чаще встречались поломанные кусты и примятые малинники, — до поселка оставалось не так далеко. Тайга сгущалась, и пролесков становилось все меньше, темный лес тянулся по склонам, будто намеревался проглотить их.

На душе у Миргена стало намного спокойнее. Он понял, что ничего не изменится, если он будет на всех злиться и тем более срывать свой гнев на девушках: было неудобно перед сестрой и новой знакомой, которая по рассказам Айраты знала его хорошим, а увидела и поняла, что он обыкновенный слабак, раз не может держать свой гнев и обиду в узде, как лошадей. Айрата и вовсе ехала позади всех, даже не пытаясь поторопиться: нарочно отстала, и изредка до охотника доносились ее печальные вздохи. Радовало только, что Аюр сдержал обещание, и то ли рука на самом деле не очень беспокоила его, то ли он так стойко терпел — после недолгой передышки в седле он держался превосходно, как раньше, и даже догнал товарища.

— Скоро будем на месте, — заметил Мирген.

— Айрата весь вечер у ручья проплакала, — задумчиво сказал Аюр. — А ты к ней даже не подошел.

— Она прогнала меня. Да мне и самому тошно, — охотник поморщился.

— Поверь, ей сейчас не лучше, чем тебе. Кто слабее, ты или она? Кто старше, в конце концов?

— Ты, — Мирген насмешливо толкнул друга в плечо, и тот, усмехнувшись, покачал головой.

Однако долго краснеть не пришлось, и неудобный, неловкий разговор оборвался сам собой: из-за густой зелени выплыли первые двускатные крыши, за ними — еще и еще, и вот, наконец, вдали показался хорошо знакомый деревянный мост. К большой радости охотника, второпях брошенный возок остался на том же месте. Остатки товара, вне всяких сомнений, растащили бедняки и дети, но телегу и шатер не тронули, даже не сняли шпильку и не стали заглядывать внутрь. Особенно ценных вещей он не брал и теперь с горечью подумал, что вещи, принадлежавшие отцу или сделанные им, теперь навсегда потеряны вместе со сгоревшей юртой. Но прошлое не возьмешь с собой, однажды оно оторвется и останется там, где ему и следует быть, — в воспоминаниях.

Они приехали в Аршат поздно, ближе к полуночи, и идти снова в гости к мастеру Баджалу Мирген не хотел, не желая лишний раз беспокоить старика и полагая, что маленьких внуков, набегавшихся за день, не так-то просто угомонить и уложить в постели. Тем более, что шатер стоял себе, никем не тронутый и даже по-прежнему натянутый, поэтому хозяин отцепил шпильку с полога и пригласил остальных располагаться внутри.

Походный шатер был небольшим, на четверых места хватало с трудом, и удавалось только лечь, плотно прижавшись друг к другу, или уместиться тесным кружком. Позволив девушкам внутри привести себя в порядок, Мирген и Аюр остались снаружи.

На открытой поляне от реки тянуло свежей и влажной прохладой, а на высоком черном небе блеском драгоценных камней высыпали звезды. Заложив руки за спину и запрокинув голову, Мирген смотрел вверх и видел, как они вспыхивают и гаснут, словно подмигивая ему. А снег на каменных плечах безмолвных вершин переливался в лунном серебре. Где же ты, Саин-охотник? Где этот Небесный престол, который стал тебе дороже сына и дочери? Как туда дойти и возможно ли?

Аюр подошел неслышно и встал рядом. От него пахло рекой и хвоей — и когда только успел окунуться? Вот чистюля.

— Ты скучаешь по нему? — спросил он тихо, многозначительно приподняв одну бровь в сторону гор и звезд.

— Не знаю, — признался Мирген спустя несколько долгих мгновений молчания. — Иногда мне кажется, что да. А вообще я просто хочу понять. Что в жизни дороже семьи? Почему он нас бросил?

— Не думаю, что он сделал это нарочно, — мягко проговорил Аюр и коснулся его напряженного локтя. — Расслабься. Смотри, как кулаки сжал. И не злись, это вредно для здоровья.

Мирген с досадой отмахнулся и снова уставился в звездное небо, усыпанное сияющими драгоценностями. Он ценил знания и уважал доброту своего лучшего друга, не хотел отталкивать его — в конце концов, Аюр оказался единственным человеком из всего рода, который не только не отвернулся от него, но и добровольно разделил горькую участь изгнания. Охотнику не терпелось расспросить его, почему он не побоялся, почему бросил стан, хотя его-то уж точно никто не прогонял. Да, обходили стороной, не водя близкой дружбы, но ведь и уважали по-своему. А он всему роду предпочел одного человека, который и в кровном родстве с ним не был.

Иногда дружба оказывается сильнее родной крови, связывает двоих, троих, четверых невидимым, но неразрывным узлом. И чем дольше они вместе, чем сильнее треплют этот узел ветра и бури, тем крепче он становится, и тогда уже не развязать его ни временем, ни случаем — только разрубить, оставив в его глубине значительный обрывок сердца.

Из шатра вдруг донеслись шорох и хихиканье. После того, как они целый день почти не разговаривали, Миргену неожиданно было услышать смех сестры, которая, по словам лекаря, целый день проплакала и прогоняла всех, кто пытался ее утешить. Вот и здесь рыжая его опередила, своим умением располагать к себе: заставила сестру смеяться… О том, что еще раньше его опередил лучший друг, он старался не думать. Было стыдно. А ведь ни кольцо, ни бусины он так и не отдал…

Когда полог шатра раскрылся и Зурха вышла первой, он на мгновение даже забыл, что сказать. Обеим девушкам было не во что переодеться, но обгоревшие платья выглядели совсем позорно, и Зурха каким-то образом приладила к своему подолу пеструю ткань так, чтобы закрыть колени. По красной юбке тянулся пестрый узор из мелких белых и красных цветов. Однако когда из шатра вышла следом Айрата, парни покатились со смеху: у нее было другое платье, но точно такая же юбка. Задумчиво оглядев плоды своих трудов, Зурха прищурилась и, сорвав травинку, провела вдоль юбки Айраты — цвет ее подола тут же сделался зеленым, узор окрасился ярче, и теперь они выглядели по-разному. Пока Аюр восхищенно разглядывал ткань, взявшуюся из ниоткуда, Мирген нахмурился:

— Это колдовство?

— Это пустяки, — лучезарно улыбнулась Зурха. — Для отвода глаз. Не стоит девице голыми коленями сверкать, даже если на то уважительная причина. А здесь, в горах, еще и обгореть проще простого. Верно я говорю?

Сразу же вслед за этим последовал легкий пинок. Вздрогнув от неожиданности, Мирген обернулся — Аюр схватил его за воротник и прошептал:

— Да скажи ты уже, что нравится!

— А… славно получилось, — кивнул охотник, опомнившись. Девушки снова переглянулись и захихикали, а потом Зурха хлопнула в ладоши, стряхивая с пальцев землю и травинки и собираясь с мыслями, и откуда ни возьмись появившиеся в воздухе легкость и веселье куда-то исчезли.

Первым делом Миргену не терпелось прийти к шаману и убедиться в том, что девчонка не обманула. Да и расспросить о Птице хотелось подробнее: раз уж он нашел ее и привел сюда, старик не станет отрицать и увиливать, и в этот раз, быть может, им удастся узнать что-нибудь об отце. Раз уж домой им все равно дороги нет, можно искать себе новое место, поставить новый стан отдельно, а попутно — он очень на то надеялся — они что-нибудь выяснят про охотника Саина. В горах наверняка его хорошо знали.

Когда все переоделись в чистое и привели в порядок разворошенную повозку, Мирген вдруг осознал, что понятия не имеет, где искать шамана, но Зурха пришла на помощь и повела всех сама. С легкостью ориентируясь в темноте, они обогнули поселок по самому краю и вошли в лес; ветки и хвойные кроны закрыли луну, и его больше не было видно, только холодный серебряный свет проливался с небес на тропу, позволяя не споткнуться о всюду торчащие корни и камни.

Шаман жил чуть поодаль от поселка, от людей не прятался, но и не делил с ними одну землю. Лес надежно скрывал его избу от посторонних глаз: ее до последнего не было видно, пока тропа не вывела на широкую поляну между двумя ручьями. Зурха первой взлетела на крыльцо и, от волнения глубоко вздохнув, осторожно постучала.

Шаман выглянул из дома, и его хмурое, смуглое лицо вдруг просветлело, даже в темноте стало видно, как вокруг глаз разбежались лучики морщин, а тонкие поджатые губы смягчила улыбка. Дрогнувшими руками он потянулся к девушке, его пальцы слепо исследовали ее лоб, виски, благоговейно прикрытые глаза и длинный нос с горбинкой — а потом неожиданно крепко обняли, прижали к худой, впалой груди.

— Птичка моя, — обрадованно прошептал старик. — Прилетела, родная…

— Прилетела, дедушка, — улыбнулась сквозь слезы Зурха. — Как же хорошо, что ты дождался.

В избе у шамана было тихо и пусто. Без умелых женских рук в беспорядке были разбросаны вещи, брошены открытыми и разворошенными сундуки, по углам скопилась паутина, а со стены, прямо напротив небольшого оконца, безразлично взирала пестрая маска из черной кожи, украшенная яркими полосками и перьями. Зурха и Айрата быстро навели порядок, чтобы всем нашлось, куда сесть, а старик, устроившись на одном из больших сундуков, уже рассказывал, словно вспоминая:

— Шесть весен тебя не было. Я уж думал, не вернешься ты к старому Бхагавану. Улетела, забыла. Или не захотела вспоминать.

— Как же я тебя забуду, дедушка? — вздохнула Зурха. — Ты меня вырастил. И сила моя — твоя сила.

— Я знал, что ты живая. Сердцем чуял. И духи тебя ко мне во сне приводили. А потом я увидел, что ты совсем рядом. Идешь куда-то, ищешь кого-то. Недалеко, только где?.. А потом сжалились надо мной духи, и я его увидел, — старик обратился слепым лицом к опешившему Миргену. — Я сказал ему, чтоб искал Птицу. Потому что проклятые горцы найдут ее быстрее, если он не поторопится. И вот ты здесь. И вы все здесь.

— Так ты знал, что гийнханцы нападут на нас! — воскликнул Мирген. — Знал и ничего не сказал мне!

— Если бы тебе не пришлось защищать ее, ты бы не увидел ее силу. А не увидел бы — не поверил, не пошел за ней. Тебе разум нужен, чтобы миру поверить, а ей — сердце.

— Послушай, Бхагаван, — с трудом взяв себя в руки, Мирген отхлебнул холодного молока, что Зурха поставила на стол перед всеми, и сцепил пальцы замком, волнуясь. — Я сделал все, как ты сказал. Нашел Птицу. Передал ей твои аметисты. Теперь-то ты мне можешь про отца рассказать?

— Помнишь тот день, когда ты нашел меня в пустыне? — Зурха заговорила сама, опустившись на лавку рядом с ним и накрыв своими ладонями его напряженные руки. От ее пальцев веяло мягкой, успокаивающей прохладой, от нее самой так сладко и по-домашнему пахло травами и земляникой, что он не мог рядом с ней злиться. — Я тогда еще не знала, что это ты, но Айя мне все рассказала. Я прошла через эти горы и почти целиком всю пустыню, чтобы найти тебя… Шесть лет назад, когда Салхитай-Газар страдал от засухи, неурожая и голода, гийнханцы решили, что он достаточно слаб, и обрушились на горные поселения лавиной. Им было невдомек, что хан Мандухай и лама Ньяти объединились с правителем Ороса, и их встретила целая армия — не в сапогах и с луками, а огромная конница и пешие воины с мечами и копьями. Их тогда удалось прогнать… но наша сторона гор сильно пострадала. Они выжгли за собой леса, к тому же, палило солнце, и сухая трава и деревья горели, как лучины. Завалили, засыпали истоки рек, чтобы лишить нас пригодной к питью воды. Они убивали животных и домашний скот, но еще забрали с собой множество пленных. Увели всех, кто не смог тогда сопротивляться. И все, кто пропал в ту пору… значит, они тоже оказались в плену на чужой земле, по ту сторону перевалов. И самое горькое — что никто даже не попытался узнать, что с ними произошло.

Мирген тяжело вздохнул и потер лоб. Выходит, отец в плену у проклятых горцев, и вот уже шесть лет как. Значит, он не виноват в том, в чем его обвиняли родичи. Значит, это не он убежал от войны, а война сама пришла к нему и забрала все самое дорогое. Но сколько всего произошло за это время! Жив ли он, здоров? Помнит ли своих детей?

— Когда гийнханцы вели нас через перевалы, было очень тяжело. Сезон охоты и восхождений уже заканчивался, погода над нами крепко издевалась: то снег, то дожди, то палящее во всю мощь солнце. Люди шли голодные, раненые, измученные, умирали, срывались в пропасти, погибали от лихорадки, падающих камней и простой усталости. Я тоже ослабла и как-то раз упала прямо под ноги солдату.

— Они тебя били? — Мирген взял ее руку и встревоженно заглянул в лицо, но она отвела глаза, прикусив губу.

— Сначала пытались заставить меня встать и идти, потом хотели добить, чтобы не оставлять живой на свободе. Ваш отец вступился за меня. И всю оставшуюся дорогу поддерживал под руку, делился теми скудными лепешками и порциями сухого холодного риса, что доставался мужчинам. Девушку за человека не считали, но когда узнали о моей силе, то я, конечно, сразу стала полезной. Они хотели с моей помощью подчинить горы себе. Разрушить их и перестроить так, чтобы в Салхитай-Газар осталась одна пустыня, а горы, реки и плодородные земли принадлежали им. Конечно, я отказалась. И жестоко поплатилась за это.

— А что же отец? — в нетерпении воскликнула Айрата. Зурха посмотрела на нее долгим и грустным взглядом.

— Он всегда был рядом. Защищал меня от их ужасной жестокости. Не знаю, чем я ему приглянулась, или просто он меня жалел, как слабую, но так или иначе — если бы не его забота, меня бы здесь не было. Я навсегда в долгу перед ним, не знаю, как и благодарить. Но однажды прошел нехороший слух… На землях Энитхэг произошло сильное землетрясение. Горы рушились, погибли под камнями и лавинами целые поселения, и нас считали виновными в том, что бедствие пришло из Салхитай-Газар вместе с нами. А если уж говорить всю правду… то конкретно одного человека.

— Тебя, — прошептал Мирген, с ужасом осознавая собственную догадку. И отчего-то ему казалось, что эта худенькая хрупкая девушка была на такое способна. Обрушить горы на целый город, чтобы лишить врага силы. Отдать себя до капли, чтобы спасти несколько невинных жизней. Есть люди-камни, а есть люди-огни; кажется, что у первых нет сердца, а у вторых не достает хладнокровия, но главное не то, что видится снаружи, а то, что лишь человек с огромным сердцем, тот, кто изо всех сил любит жизнь, может так легко с нею расстаться, сгореть, чтобы осветить путь другим.

— Они думали, что если отнимут у меня силу, если убьют меня, то все закончится. Но Саин и двое его товарищей помогли мне бежать. На прощание Саин попросил лишь одно: чтобы я нашла его сына и дочь и передала им, что он жив и помнит их.

Голос Зурхи задрожал и сорвался, и она умолкла, вытерла уголки глаз. За окном уже начинало светать, и тусклый золотистый свет просыпающегося солнца озарил ее лицо легким, живым румянцем. На ресницах, словно драгоценные камни, тоже блестели слезы. Мирген взял в свои теплые руки ее ладони, похолодевшие от волнения, и долго держал так, согревая, пока она не продолжила, глядя куда-то вниз:

— Мы очень рисковали, только с чудом и с помощью Великого Неба мне удалось уйти и спрятаться. Саин подробно рассказал мне, как вас найти, но я была слишком слаба и истощена. Дойти до перевала Ветреного я дошла, но не смогла перейти его. И так я оказалась в обители. Монахи из монастыря Ча Дзаронг, что прячется далеко и высоко в горах, совсем рядом с Небесным престолом, подобрали меня и быстро поставили на ноги. Я прожила там почти месяц, прежде чем немного окрепла. Учитель предложил мне выбор: уйти или остаться. Остаться мне очень хотелось, к тому же, там бы никто не нашел, но я дала слово твоему отцу. Поэтому я все-таки оставила обитель… А когда дошла до пустыни и уже видела, как вдали зеленеет степь, то силы подвели меня. Ну, и дальше ты знаешь…

Договорив, Зурха обвела взглядом всех собравшихся. Айрата и оба парня смотрели на нее с нескрываемым восхищением, но и со страхом: сколько же довелось вынести этой хрупкой девушке! Но еще страшнее был ее рассказ. Война всегда ходила рядом, но теперь она подобралась слишком близко. Так, что Мирген и Айрата увидели ее пустые, равнодушные глаза.