Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо — холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.

У охотников в тайге всегда были преимущества перед теми, кого природа подобным даром не наделила. Став своими среди дикой природы, они легче выживали в тяжелых условиях, лучше справлялись без привычных удобств, теплой одежды, постели, доступной еды. Чем труднее давалась экспедиция, чем интереснее выглядел путь — тем дороже оказывались найденные камни, и порой за аметисты, топазы и хрусталь с высоты больше трех с половиной тысяч удавалось выручить почти целое состояние.

Хагат не стремился зарабатывать намного больше, чем нужно, зная, что большие деньги — это большие трудности. Он давно обнаружил одно любопытное свойство: даже самый обыкновенный камень можно наделить уникальным даром, если в него поверить самому. И тогда аметисты принесут своему владельцу просветление, сердолик позаботится о крепком здоровье, прозрачный голубой топаз, чистейший, как ледник на высоте, поможет в принятии трудных решений. Но для этого, конечно, нужно очень сильно в них поверить; скептическому сердцу не помогут никакие сказки.

Он сперва не хотел идти с Миргеном, подозрительно чувствуя большой риск, подозрения эти были столь слабыми, что он на них внимания не обратил: такое частенько случалось, если приходилось выбирать между третьей экспедицией в сезон или лишней парой недель дома, у очага, с вкусной едой и теплыми одеялами. За лето он успевал соскучиться, но чем дальше шло время, тем сильнее в четырех стенах становилось невыносимо, и он снова собирал небольшой узелок вещей и уходил. Тара давно привыкла и все понимала.

К сожалению, до Небесного престола снова дойти не удалось, но мастер отнесся к этому философски: значит, не в этот раз. Быть может, ему вообще не суждено это сделать, но и в этом нет никакой беды: на Небо нет пути живым, так может, и торопиться туда не стоит? Ему еще есть, что сделать на земле.

Ювелир шагал по узкой извилистой тропке. Подумать только, всего несколько дней назад они точно так же шли здесь, только их было пятеро, а потом и шестеро, и они вместе смеялись и молчали, разжигали костер и дружно натягивали ткань шатра, готовили ужин и в молчании стучали ложками по деревянным мискам, когда говорить не хотелось. Он не умел привязываться к людям — давно исчезло это странное чувство необходимости кого-то рядом, с вопросами выживания он прекрасно справлялся и сам, а общаться, разговаривать, помогать другому становилось все труднее. Он и сам не знал, хорошо ли это — не привязываться совсем, ни о чем не беспокоиться. Ведь если совсем ничего не чувствовать, то не заметишь вовремя чего-то важного. Человек без чувств — как зимнее солнце. Вроде и светит, но не греет, и не растет ничего под этим тусклым безжизненным светом, и в нем самом жизни тоже нет…

Однако, несмотря на то, что радость и печаль, боль, страх, огорчения и многое другое, что называют порывом, приходило все реже — мастер замечал за собой, что почти с каждой экспедицией все сильнее устают ноги, все чаще хочется сбросить узелок, что висит за спиной, закончить дневной маршрут пораньше и присесть отдохнуть. Когда солнце покинуло горизонт и поползло вниз за черные спины гор, он нашел поляну в уютном ущелье, между двух раскидистых кедров. Ветер сюда не долетал, от бездонной пропасти не тянуло холодом, зато рядом тихо плескался ручей, и последнюю ночь перед холодной, ветреной степью можно было спокойно переждать здесь.

Он устроил себе постель из лапника, сложил небольшой костер, долго чиркал кремнем в попытках разжечь огонь и согреться, но в сыром воздухе искра все никак не хотела выскакивать. В этот раз огонь отказывался ему подчиняться, и тогда он понял, что не выйдет расслабиться и отдохнуть, пока идется — надо идти.

Ночи становились все холоднее, и по утрам выпадала роса: холодные, чистые, крупные капли, словно драгоценные камни, горный хрусталь россыпью на траве. А вот камни молчали. В этот раз улов был крайне плохим: горсть золотого песка, который годился только на позолоту, несколько плохих кварцевых аметистов, которые не обладали и малой частью той силы, что он собирал обыкновенно, два сверкающих солнечными лучами самородка. Конечно, на этом пути у него не было цели работать, но отсутствие камней удручало не только из-за этого. Природа молчала, словно закрывшись даже от своих охотников, кого сама же наделила даром, и все глубже прятала свои богатства, не показывала драгоценности даже тем, в ком сама когда-то уверилась. Что-то в этом было пугающее: что, если она отдалится совсем?

Возможно, в этом была виновата война. И чтобы не погибнуть окончательно, чтобы не разорвали в поисках золота, алмаза, в захвате земель и гор, природа выбрала третий путь, не сопротивление, не подчинение — а молчание. И если сейчас никто ничего не замечал, то в будущем это молчание могло стать страшнее стихийных бедствий. Войну следовало остановить. Остановить во что бы то ни стало.

Поэтому в ту осеннюю прохладную ночь Хагат немного передохнул, так и не сумев уснуть, и, едва рассвет забрезжил над черными хребтами алой полосой, — отправился дальше. Идти было нетрудно; намного труднее было стоять на одном месте, разбивать нехитрый лагерь без шатра и постели, даже спать на холоде было тяжело — все тело мерзло, коченело, его начинала потряхивать мелкая дрожь, которая отнимала даже больше сил и энергии, чем ходьба по горной местности. Он давно привык к таким условиям, но осенью походы за камнями были не приняты лишь потому, что проще простого было умереть, просто уснув в сырую холодную ночь.

На следующий день, когда от холода стало совсем невыносимо ломить пальцы, мир изменился. За очередным перевалом кончились горы, и внизу, до самого горизонта, раскинулось бескрайнее желто-зеленое море. Ветер гулял по нему, ласкаясь к пушистой траве, гнал волны ковыля, пропитываясь ароматом чабреца и полыни. По этому морю повсюду были разбросаны белые лодки — человеческие жилища, кочующие станы. На зиму они уходили дальше к юго-востоку, прижимались к горам, чтобы те хотя бы с одной стороны укрывали от страшного ледяного ветра в снежной пустыне. Кочевникам было все равно, где жить: лишь бы была трава для пастбищ, простор для охоты, река рядом. Дом там, где родные…

Хагат остановился на сыпучем краю последнего перевала и долго смотрел вдаль, от золотого осеннего солнца прикрывая глаза рукой. Здесь, в степи, все выглядело иначе: небо выше, ветер сильнее, люди другие. И та же война.

Он понимал, что человека без роду, племени, без собственной юрты и даже мало-мальских вещей могли принять за врага, однако дойти было необходимо: у него есть цель, а значит, любой путь — это всего лишь путь.

На спуске с перевала, там, где было уже совсем близко селение, его заметили. Дозорные из Салхитай-Газар, небольшой конный отряд, который наблюдал за границей, весьма условной, но все-таки существующей в понимании хана, незаметно проследовали за ним до реки и, когда отступать ему стало некуда, вышли и окружили со всех сторон. Мастер не возражал.

— Кто такой? — вперед выехал предводитель отряда, молодой паренек с жесткими черными волосами, скрученными в пучок. — Назовись!

— Хагат Рави, я охотник из Аршата, — он с почтением поклонился, сложив руки, и беспрекословно отдал оружие молодому предводителю.

— Поздновато для летней охоты! — заметил другой воин, постарше и явно более наблюдательный. — Что привело тебя сюда? Почему так далеко от Аршата?

— Я иду к хану и ламе, — спокойно ответил мастер. — Гийнханцы напали на наши села, сожгли степные станы, увели пленных. Мне нужно рассказать владыкам нечто очень важное.

— Здесь говори, а мы уж решим, важное или нет, — оборвал его молодой командир, но старший вдруг потянул его за рукав и, наклонившись, что-то втолковывал долго и тихо, пока молодой с подозрением косился на одинокого путника. Остальные трое дозорных молчали, только не пропускали ни вперед, ни назад.

Наконец спор закончился, и молодой командир с хмурым видом отступил, позволяя взять вопрос в свои руки старшему. Без золота и драгоценностей, без всяких знаков отличия, он, однако, держался с ним не только на равных, но даже с некоторым снисхождением.

— Мы отведем тебя к хану, если твои слова окажутся действительно полезными, — хмуро произнес он, однако с таким вопросом попасть к владыке казалось намного реалистичнее. — Говори, что за дело. И откуда ты все-таки пришел? Аршат в другой стороне.

— Я знаю, — почтительно кивнул мастер. — Дело в том, что я был не в Аршате. Я там живу, но мы шли на Небесный престол, в монастырь Ча Дзаронг. По дороге между Аршатом и Сайгутом на нас напал большой отряд гийнханцев. Они забрали всех, кто шел со мной. Убили одного из нас.

— Ты пришел просить милости? — усмехнулся старший. — Все мы кого-то потеряли. Всем нам одинаково тяжело. Хан не станет тебя слушать.

— С ними колдунья, — негромко, но веско добавил Хагат. — Девушка, которой подчиняются все эти земли, горы и камни. Она способна изменить их одним словом, оживить или рассыпать в пыль. Если они сумеют склонить ее на свою сторону, уговорами или силой, — нам всем конец.

Очевидно, упоминание о силе стихии многое меняло. Воины снова зашушукались, недоверчиво поглядывая в сторону путника, однако в конце концов предводитель махнул рукой:

— Ладно, отведем тебя к хану. Пусть он сам решает, верить тебе или нет. Адья, Кехут, вы за него отвечаете. Возвращайтесь в лагерь, когда отведете его в ханскую ставку.

— Возьми моего коня, — добавил старший, спешившись, и бросил мастеру поводья. — Ты устал, по степи верховому будет быстрее.

— А ты?

— А я вернусь в лагерь и возьму себе другого, — он пожал плечами. — Ступайте! К утру вернетесь.

Родные степные просторы радовали глаз бесконечным золотом полей, сливающемся с небесной синью на краю земли. Степное моры ковыля и колосьев едва слышно шепталось с ветром, в хрустальной осенней сини кричали птицы, и ветер свистел в ушах от быстрой скачки. Трое всадников мчались по высокой траве, и один из них держался чуть поодаль, с удовольствием разглядывая родную степь, по которой успел затосковать.

До ханской ставки, где стояли многочисленные юрты, горели костры и танцевали девушки, добрались быстро — уже к закату. За все время его спутники не проронили ни слова, словно совсем не интересовались, ни кто он такой, ни откуда принесло его осенним ветром — оба отмалчивались, и он сам не решался задавать вопросы. Иногда молчание — это лишь оборона от ненужных разговоров; что ж, он, привыкший жить и путешествовать в одиночестве, готов был это принять. Оставалось только надеяться, что хан станет с ним общаться немного более охотно.

Большая ханская юрта раскинулась в самом центре стана; юрты военных предводителей расположились вокруг нее, как цыплята вокруг большой белой птицы. Мастер даже немного оробел от количества людей, одетых либо в шелка и бархат, либо в тяжелые, массивные доспехи, и на всякий случай кланялся всем, кто не здоровался с ним первым. В основном, конечно, либо здоровались, либо не замечали. В самой юрте было жарко, поднимался пар от котла, чадил рис с тушеным мясом, пахло жареной дичью, свежими лепешками и сладкими женскими маслами. Хану, видно, уже доложили о странном чужаке с перевала; он сидел в кресле, напряженно вглядываясь в лица входящих. Хан был немолод, но и не стар еще, внушительного роста, но не грузный, широкоплечий и прямой, как стрела. А рядом с ним, по правую руку, чинно стоял невысокий человек в шафрановой самгхати и шерстяной накидке винного цвета — лама Ньяти.

Мастер почтительно сложил руки у груди и глубоко поклонился.

— Амитофо, Великий хан. Амитофо, Владыка.

Правитель кивнул ему в ответ, лама поклонился точно так же, со сложенными руками.

— Меня зовут Хагат Рави, я из поселка Аршат. Ювелир и охотник.

— Это мы знаем, — промолвил хан, чуть наклонив голову и прищурившись. — Расскажи, откуда пришел сейчас и что тебе нужно.

— Мы шли на Небесный престол… — начал Хагат и краем глаза заметил, как при этих словах заинтересованно подался вперед владыка. — Остановились в поселке Сайгут. Хотели переждать грозу, но на нас напали… конный отряд гийнханцев, их было почти два десятка. Мы ничего не смогли сделать. Мои друзья остались в плену. Один из нас погиб…

— Тогда почему ты здесь? — недоверчиво нахмурился хан.

— Дело в том, что они предложили обмен. С нами шла девушка по имени Зурха, которая умеет общаться с природой… по-своему. Природа ее слушает и подчиняется. Она может разрушить горы и проложить новое русло реки, заставить землю потрескаться или вырастить цветы. Ей нипочем ни высота, ни перевалы. Гийнханцы хотят заполучить ее силу, чтобы подчинить горы и нашу землю себе. Их командир предложил сделку. Зурха и наш предводитель, Мирген, пойдут с ними в столицу — а в обмен они отпустят остальных пленных. Мирген согласился. И нас отпустили. Но его сестра отказалась уходить и, вероятно, она сейчас тоже там — поэтому я пришел один.

— Он так легко согласился, не взяв никаких гарантий? — усмехнулся хан и покачал головой. — Что-то мне не верится в человеческое простодушие.

— Мирген на все готов ради других. Он очень добрый и смелый, — мастер опустил голову, вспомнив своего молодого товарища. — Он хотел спасти сестру и меня, но Айрата отказалась, а я решил добраться сюда, раз уж появился шанс. Прошу вас, великий хан, владыка, помогите моим друзьям. Помогите всей земле Салхитай-Газар обрести свободу и покой. Мы должны освободить колдунью, не позволить гийнханцам изменять горы так, как им вздумается. Опасно вмешиваться в живую природу, она не потерпит подобного самоуправства. Будет только хуже.

Мастер умолк, переводя дыхание. Хан задумчиво погладил тщательно выбритый подбородок, переглянулся с духовным учителем. Лама оставался невозмутим.

— Я знаю, о какой девушке идет речь, — произнес он с таким поразительным спокойствием, словно речь шла не о колдунье, которая может склонить на свою сторону победу в бесконечной войне, а о невесте из соседнего стана. — Она родилась в Оросе, выросла в Салхитай-Газар, а судьбу свою нашла в горах Энитхэг. Девушка, которой принадлежит весь мир, и которая не принадлежит никому.

— Она и правда того стоит? — недоверчиво покосился на него правитель. — Никогда еще женщина не была целью войны!

— Она — не цель, — качнул головой лама Ньяти. — Она — рука, держащая меч. И этот меч может обрушиться на наши головы… а может обратиться против врагов. И самое лучшее…

— Если мы вызволим ее и оставим у себя, — проворчал хан.

— Если этот меч не обрушится никуда, но уберется в крепкие ножны, — заметил лама, и в шатре после его слов воцарилась пронзительная тишина — такая тишина бывает, когда люди замирают, услышав нечто удивительное. Мастер и сам молчал, не без тревоги перебирая пальцами браслеты из округлого камня.

— Мы должны освободить девушку и вашего командира, — кивнул наконец лама, когда молчание затянулось. — Но для этого нам придется сложить оружие и убрать в ножны все мечи, которые могут ударить неосторожно и не вовремя.

— Да, — согласно кивнул хан и довольно хлопнул ладонью по резной деревянной рукоятке. — Нам нужно договориться. Это будет трудно… после всего, что случилось за эти годы. Но кто-то должен быть первым. Пусть это будем мы. Ты, охотник, знаешь чужие порядки, знаешь все эти горы. Вот и будешь разговаривать с ними сам.

— С удовольствием, владыка, — мастер Хагат склонился, сложив ладони. — Почту за великую честь.

— Я отправлю с тобой десяток людей, толмача и письмо, с которым тебя пустят через любую границу. Сперва доберешься до монастыря и возьмешь себе в помощь еще монахов. Ча Дзаронг на нашей стороне. Они не откажут в помощи.

— Ча Дзаронг не отказывает никому, — резонно подал голос лама Ньяти. — Если мы хотим быть первыми, то нужно торопиться, мастер.

— Я понял. Мы дойдем, — Хагат поклонился еще раз. Когда его уводили из шатра, он в последний раз оглянулся и увидел, как хан и лама о чем-то негромко разговаривают, согласно кивая друг другу. На душе у него впервые за долгое время было тепло: он и поверить не мог, что разговор обернется так легко, что ему не только поверят, но и самому позволят помогать. Он был бы счастлив прийти в Ча Дзаронг, пусть даже для этого придется третий раз предпринять попытку добраться до Небесного престола и приложить все усилия. Ради тех, кто однажды ему поверил, ради своей земли и ради того, чтобы больше не было невинных смертей, — он готов был рискнуть.