Панг впервые подошел сам на следующий день. Мирген сидел во дворе, разложив перед собой бамбуковые дощечки, стянутые по углам бечевками, макал в блюдце жесткую кисть и старательно выводил иероглифы, тщательно вырисовывая каждую черточку. Парвати сидела рядом, с шитьем на коленях, но мысли ее были далеки от легкой струящейся ткани: она смотрела, как черный кончик кисти оставляет краску на дощечках, и то и дело поправляла: то посильнее нажми, то руку расслабь, то порядок черт не тот.

При виде отца семейства и хозяина дома Мирген смутился и спрятал кисть, но перед ним были разложены исписанные дощечки, и догадаться, чем он занимается, не составило труда. Панг подошел ближе, взглянул: первые дощечки выглядели так, будто на них приземлилось полчище комаров, остальные — с каждым новым столбиком символов все лучше и лучше.

— Молодец, — неожиданно похвалил Панг. Доброе слово было адресовано чужаку, но смутилась из-за него Парвати, покраснела, дернула своего ученика за рукав, чтобы не затирал рукой уже написанное. — Учи. Чем больше языков знаешь, тем меньше у тебя врагов.

— Если я выучу твой птичий язык, это войну не остановит, — недружелюбно буркнул Мирген.

— Только это, может, и не остановит, — согласился хозяин. — Но речь сближает людей. Ты прочтешь наши книги, услышишь наши сказки, поймешь нас. Язык — это самое сильное оружие. Если ты знаешь язык, то можешь понимать людей. Не только что они говорят, но и что думают, чувствуют. Это тонкая работа. Одно слово может начать войну. А может положить ей конец.

Мирген ничего не ответил и снова уткнулся в дощечки, прикусив кончик языка от напряжения. Ему было не по душе битый час рисовать одно и то же, но одно хозяин двора сказал наверняка: зная язык — понимаешь народ. Разговорную речь запоминать было проще: спустя некоторое время он уже неплохо понимал Панга и кое-как мог изъясняться сам. Зная язык, можешь договариваться, а не только махать кулаками и ножом. Впрочем, даже для этого у него оказались слабые руки: всегда уверенный в том, что раз может завалить медведя, рысь и голодную гиену, угнаться за зайцем и антилопой — сможет и драться, если понадобится, Мирген неожиданно обнаружил, что как раз драться он и не умеет. Отправляться в опасный путь, зная, что кругом война, зная, что рядом беззащитные девушки и те, кто владеет оружием еще хуже, чем он, и не умея мастерски орудовать ножом, мечом и даже обыкновенной палкой в драке, было категорически безрассудно.

Задумавшись и забыв о том, что дощечки имеют свойство заканчиваться, Мирген щедро мазнул краской по собственной руке, что придерживала край. Черный след остался на кисти, как странная метка, и, не подумав, он сразу же совершил следующую ошибку и вытер руку о штаны.

Парвати прыснула, прикрыв рот ладонью. Он в сердцах бросил кисть:

— Не смешно!

— Почему не смешно? — удивилась вредная девчонка. — Ты от злости покраснел весь и надулся, как рыба-луна. Снежная птица, и та добрее выглядит. Вот Небо тебя и наказало, ходи теперь грязный.

— Ну и ладно. Сама пиши свои закорючки, — обиделся Мирген и, поднявшись, ушел к большой бочке за углом, где всегда можно было наскоро отмыться. Тушь стиралась плохо, ладони сделались черными, потом фиолетовыми, потом немного посветлели, но вода и не думала очищаться. Наконец, перепачкав всю воду, Мирген спустил грязь по желобу и отправился за ведрами — набрать еще. Все-таки негоже оставлять всю работу хозяевам, раз уж они тут живут, едят их рис и спят под их крышей — надо хотя бы по хозяйству помогать. Айрата это усвоила с первого же дня: не боялась грязной посуды и белья, до краснеющих пальцев терла стирку, училась печь местные лепешки и круглые паровые булочки с мясом, при тусклом свете лучин и масляных свеч штопала и шила, помогала Парвати красить ткань. А ему было труднее. Труднее принять и усвоить то, что дом чужака-горца может, хотя бы даже на время, стать таким же домом и для него.

Когда Мирген вернулся с полными ведрами и опрокинул их в бочку, на заднем дворе его внимание привлекло негромкое монотонное жужжание и постукивание, словно большое и неуклюжее насекомое настойчиво билось об оконную раму. Он остановился и прислушался: мерный гул то нарастал, то затихал, и не походил ни на ветер, ни на лавину, ни на приближение конных отрядов. Что это?..

Лучше всего звук доносился из низкой постройки с плоской соломенной крышей, без окон и с холщовой занавеской вместо двери. Немного постояв и прислушавшись еще, Мирген решительно отодвинул занавеску и замер в удивлении, не в силах отвести взгляд от представшего перед ним необыкновенного зрелища.

После долгого южного ливня воздух стал тяжелым и влажным, как мокрая ткань, и в закрытом помещении дышалось с трудом. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену облаков и ложилось на пол длинными и пыльными лучами сквозь бамбук. В золотистом воздухе кружились пылинки, пахло дымом и мокрой глиной. В углу притаился небольшой горн, рядом — каменные круги и широкие пластины, лотки с некрасивой, бесцветной, но очень хорошей посудой: миски, кувшины, пиалы, все нехитрое, но добротное, не похожее друг на друга, вылепленное словно бы с душой. Панг сидел у окна за гончарным кругом. Его руки, загорелые, слегка морщинистые, перепачканные серой глиной, ловко обхватывали бесформенный мокрый комок, и под едва заметными движениями пальцев, ласковыми и нежными, комок превращался в красивую миску с глубокими краями. Он не заметил вошедшего — или сделал вид, что не заметил, и не отвлекся от работы. Круг мерно жужжал и постукивал, сырая и теплая глина податливо меняла форму, и было в этом что-то завораживающее, почти волшебное.

Мирген яростно поскреб подбородок, от боли опомнился. Он ожидал увидеть воина, тренирующегося с мечом или ножом, а увидел мастера-ремесленника. И в действиях этого странно задумчивого, увлеченного человека не было привычных резкости, грубости, неуклюжести.

— Тебе чего? — спросил Панг, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, вплетаясь в гудение гончарного круга.

— Я хотел попросить тебя, — Мирген кашлянул, стараясь говорить, как обычно, ровно и уверенно, и не слишком показывать своего интереса. — Научишь меня драться?

Так странно и так глупо было идти с такой просьбой к чужаку. Ведь очевидно, для чего ему это умение — чтобы на войне защищать своих и убивать врагов, а они были по разные стороны гор. Однако Панг снял изделие со станка, дождался, пока круг остановится, и посмотрел на своего гостя снизу вверх. В глубине его темных глаз пряталась усмешка.

— Ты же и без меня умеешь.

— Я охотник. Зверей убивать, чтобы дичь была, мясо, шкуры — это одно, а с людьми война — совсем другое. Мы бы, может, и не попали в плен, если бы я дрался хорошо. И сестру бы мою не трогали, и Зурху тоже.

— Против зверя, значит, нож поднять легко, — усмехнулся Панг, — а против человека — не получается?

Юноша смущенно кивнул. Хозяин дома поднялся, отряхнул руки, смыл остатки глины и протер чистой мягкой тряпицей. Только сейчас Мирген обратил внимание, что у него руки мастера, а не воина: длинные сильные пальцы, мягкие, не тронутые мозолями ладони. А ведь до сегодняшнего дня Панг казался ему грубым, неотесанным простаком-солдатом, который слепо выполнял приказы и точно так же слепо мирился со всем происходящим.

— Так ведь и я не воин, — заметил он. — Сам учился, когда время пришло.

— Почему ты тогда пошел воевать?

— Все пошли, — пожал плечами Панг. — Король издал указ. Собрали всех мужчин, кто мог держать нож и ходить по горам. Я сражаться не хотел. У меня жена, дочка… зачем умирать? Зачем убивать других? У них тоже есть дети. Многие горцы так думают. Не все… но многие.

— Ты говорил, что командир тебя наказал и выгнал из отряда. А теперь вы с ним говорите, как старые друзья, — осторожно спросил Мирген. Вопрос мог обидеть хозяина, но тот лишь пожал плечами, раскладывая сушиться свежевылепленную посуду: горшки, плошки, миски разных цветов и размеров. И в этом простом действии, незамысловатой размеренности и была вся его жизнь — неожиданно охотник разглядел не просто горца без лица и имени, а человека. Отца, который любит свою взрослую дочь, хозяина дома, который делает посуду для своей семьи и на продажу, мастера, который любит свое дело больше, чем золотые тенге, славу и большие победы.

— Церинг Шераб — не мой командир, — заговорил наконец Панг, помолчав. — Моего командира звали Мигмар. Того отряда давно нет в ваших землях. Король посылал нас только найти вашу колдунью, потому что Мигмар хорошо ее знал с того времени, как она попала к нам впервые. Мы много о ней слышали, но пропускали мимо ушей. Я поначалу был даже рад, что она тогда сбежать сумела. Я приказ выполнял, не хотел подставлять под меч собственную голову, хотя и девку было жаль, себя было жалко больше. Не думал о ней. Думал о Васанте, о Парвати — если меня убьют, они останутся…

Мирген и сам не заметил, как присоединился ему помогать, и в лучах заходящего солнца в пыльно-розовых облаках над изумрудным морем они вместе раскладывали сушиться будущие глиняные пиалы, кувшины и миски, и когда мастер замолкал ненадолго, то слышался шорох их шагов по соломенному полу, тихое постукивание подсыхающей глины, далекие голоса соседей на улице. И впервые за долгое время было по-настоящему уютно и не хотелось подальше сбежать.

— А почему Церинг тогда тебя бил? — нахмурился Мирген. — Если ты подставился не перед ним?

— Потому что я поднял оружие против него. Это предательство, — спокойно отозвался Панг. С того дня, как они наткнулись на отряд гийнханцев, прошло несколько дней, и он уже не хромал, только изредка потирал ушибленные ребра, незаметно от жены морща лоб. — Но я тогда не думал. Вы меня приняли… как чужака. Это дорогого стоит. Я с ним уже потом поговорил, повинился. И поручился за вас.

— Повинился⁈ И тебе… это ведь унизительно, стыдно!

— Унизительно? — изумление мастера-гончара было самым искренним. — По мне, так лучше день постыдиться и десять лет пожить, чем быть убитым за день гордыни. Пусть мне будет стыдно, зато я домой приду, к семье. Да, снежные птицы… Но когда они еще душу обратно притащат? Васанта состарится, Парвати вырастет. А пока что я нужен им.

Мирген слушал молча и все больше дивился этому человеку. Панг успел показаться ему и врагом, и другом, и льстецом, и трусом, но теперь он видел мудрого человека, который немало пожил, но и на небеса не торопился, думая о своих родных. Среди молодых, мечтающих о славе, гордящихся своей поднятой головой, он выглядел странно, не боясь ни унижений, ни слабости, и, слушая его, Мирген даже подумал — быть может, это и есть настоящая, преданная любовь, способная стерпеть все, только чтобы подольше побыть рядом с теми, кто дорог, пожить и порадоваться вместе с ними? Ему не нужна была слава, он жил небогато, но и в золотых тенге не нуждался, а главным сокровищем вполне справедливо считал свою любимую жену и красавицу-дочь.

И Мирген вдруг осекся в собственных мыслях, одернул себя, будто руку кипятком облил — с какой это стати ему думать о чужачке и называть ее красавицей?

— Тебе трудно меня понять. Я знаю, — Панг неожиданно серьезно посмотрел на него, обернувшись к нему у выхода. — Ты привык, чтобы все просто. Но жизнь, сынок, штука сложная.

Мирген дернулся, будто его ударили.

— Как ты сказал?

— Сложно, говорю, жить на свете, — повторил мастер. — Выбирать приходится. Между тем, что правильно, и тем, что легко.

Миргена задело не это, но он промолчал. Вполне возможно, что мастер забылся и не хотел сделать ему больно. К тому, что люди иногда ошибаются, а не нарочно пытаются навредить, он уже постепенно привыкал.

Пока он расправлял холщовую занавеску и отмывал руки от приставших комьев серой глины, по горам разлился закат. Солнце село на ледник и растаяло, потекло вниз расплавленным золотом, и мокрая после дождя долина заблестела от этого золота, и море красиво потемнело, из ярко-синего сделавшись темно-изумрудным. Панг и не устал будто: уже устроился на корточках у стены и принялся точить нож о брусок. Жесткая и сильная рука ходила взад-вперед, и с каждым движением лезвие становилось острее, тоньше, опаснее. Было здесь нечто завораживающее: как камень снимает с металла невидимую глазу пыль, как нож начинает поблескивать в лучах, как рука, привыкшая к мягкой глине, с той же нежностью касается твердой стали.

Наконец он встал, протянул нож Миргену рукоятью вперед.

— Держи.

Нож оказался тяжелым, с широким лезвием и костяной рукоятью, удобно ложащейся в ладонь. Охотник взвесил его на руке, привыкая: его собственные ножи были намного меньше и легче, а этот, пришедший от юго-восточных племен, поначалу показался неудобным, но зато надежным.

— Хороший, — сказал он.

— Мой, — кивнул Панг. — Сам сделал. Из хорошей стали, что с юга привозят. Три года ношу, не подводил.

Второй нож, такой же, он достал из кожаных ножен в ящике. Ящик оказался полон разного рода ножей: и боевых, и охотничьих, и каких-то необычных, неизвестных Миргену: тонкие, изогнутые, даже с округлым лезвием…

— Смотри сюда. Вот так держать. Не как палку, а крепко, но и не намертво. Чувствуй рукоять, как будто она с твоей рукой срастается, и не сжимай сильно: она тебя сама послушает. Иначе быстро устанешь и уронишь. Второе, как стоять, — продолжал Панг. — Ноги расставь немного, колени мягче, не сжимайся так — никто тебя не бьет. Тебе надо быть как вода: как будто ты — течение, а не камень у ручья в глотке. И третье, как бить. Парвати учит тебя писать. Представь, что нож — это тоже кисть.

Он показал, как держать, как поворачивать кисть, чтобы лезвие смотрело то вверх, то вниз, то вперед. Мирген повторял, чувствуя, как непривычно, как деревянно движется рука. Он сделал неуклюжий выпад в сторону, но Панг шевельнул рукой, быстро, почти неуловимо, — и остро отточенное лезвие замерло в одном пальце от шеи охотника: тот даже отшатнуться не успел.

— Видишь? — Панг убрал нож. — Не сила тут нужна, а скорость и точность. Силы много не надо, лезвие острое, само войдет, куда ты ему велишь. Надо только в нужное место…

Мирген сглотнул. В горле пересохло.

— Понял, — выдавил он.

— Не понял, — прищурился Панг. — Сто раз, тысячу раз сделай, пока не въестся в память, пока тело само не ответит. Вот тогда — может, и понял.

Он показывал снова — и парень видел, что в каждом движении есть ритм, рисунок, танец. Нож в руках Панга не был оружием — он становился частью его руки, естественной, как палец или локоть.

— Откуда ты все умеешь? — спросил Мирген, останавливаясь передохнуть. Вечер выдался жаркий, пот лился градом, он скинул рубашку, но даже и не думал сдаваться. Хозяин дома, засидевшись за гончарным кругом, с удовольствием размял ноги, и он не ожидал от пожилого мастера столько прыти, даже задохнулся от быстрого бега, раскраснелся, щеки горели от прилившей крови.

— Жизнь научила, — просто сказал Панг, вытирая испарину со лба. Его жесткие черные волосы встопорщились коротким ежиком и закурчавились от влаги. — Когда каждый день можешь умереть, быстро учишься. Или умираешь… Тебя легко учить. Ты быстро понимаешь.

— В степи мы с детства с ножами, — пожал плечами Мирген. — Но там другое. Там мясо разделывать, там шкуры вычистить, там резать что-то. А это… это другое.

— Другое, — согласился мастер-воин. — Там ты работаешь с мертвым. А здесь — с живым. И это живое, оно тоже жить хочет и готово тебя убить. Вот тебе и разница…

Пока не стемнело, они гоняли друг друга по двору, и Мирген все чаще ловил себя на мысли, что у него все лучше получается уворачиваться от ударов, уходить, утекать мягким и стремительным ручьем из-под рук опытного воина. Исцарапанный случайными взмахами чужого лезвия, с въевшейся в кожу и волосы пылью, уставший и измотанный, но с горящими глазами и такой забытой радостью в сердце, он обессиленно повалился на лавку возле дома:

— Хватит на сегодня!

Панг молча отложил ножи и опустился рядом с ним. Ночь уже поднялась из глубины ущелий, темнота расползлась по небу, оставив только далекую алую полоску заката над морем, и на черном бархатном полотне высыпали большие колючие звезды. Они висели, покачиваясь и подмигивая, и мягкий, прохладный свет огрызка луны словно остудил влажную и удушливую дневную жару. Погода в Энитхэг теперь будет шалить до первых больших холодов: то снег, то ливень, то жара, то мокрые объятия морского тумана.

Они молчали, и между ними не осталось больше ни неловкости, ни этой болезненной недосказанности, в которой каждый считает другого врагом и избегает смотреть в глаза. Панг покачивал ногой, запрокинув голову и глядя на звезды, Мирген смотрел на черные силуэты гор и искал глазами тот самый высокий перевал, за которым притаилась обитель Небесного престола.

В стороне послышался тихий шорох одежды и шагов по песку; из дома вышла Парвати с небольшой корзинкой. Звонко чмокнув отца в небритую щеку, она молча поставила корзинку между ними и, уже уходя, вдруг посмотрела на Миргена внимательно и пристально; почувствовав на себе теплый взгляд ее вишневых глаз, охотник вдруг протянул руку и остановил. Вспомнилось, как отец девчонки говорил про гордость. Стоит ли один миг целой жизни радости и покоя?

— Я утром тебя обидел. Прости, — проговорил он неловко и тихо, взяв ее за руку.

— Пустяки. Я забыла уже, — спокойно отозвалась она и, помолчав, подвинула к нему корзинку с ароматными фруктами и добавила: — Кушай манго. И личи тоже кушай. Вкусно.