Дом, который отвели для Зурхи, стоял на самом краю города, там, где последние террасы обрывались в пропасть. Если выйти во двор, можно было наблюдать красивые пейзажи: бесконечная череда изумрудных гор и плавных линий, уходящих в горизонт, мягкие, сглаженные вершины, покрытые облаками и зеленью, и глубокие ущелья, где утром и вечером клубился туман, похожий на молочное озеро.

Дом оказался небольшим, но добротным: сложенный из серого камня, с крышей из деревянных балок, тростника и бамбука, с резными оконными рамами из темного дерева. На склонах за двором росли карликовые сосны, причудливо изогнутые ветрами, и два молодых дерева магнолии, которая уже успела отцвести, но все еще распространяла вокруг мягкий и сладкий аромат. Внутри было чисто, тепло и пусто — такая пустота, которая бывает в домах, где никто не живет по-настоящему. Никаких деревянных фигурок и статуй богов, засушенных цветов, собственноручно сделанных вещей и даже аметистов, которые она так любила. Ничего…

Зурха забралась на сундук у окна, которое выходило на пропасть, и смотрела на горы. Она сидела так уже третий день, тихая и неподвижная, сама словно нефритовое изваяние. Девочки-прислужницы, которых прислали из дворца, сначала пытались с ней разговаривать, пели, смеялись, предлагали еду, чай, новую одежду, но, получив в ответ лишь вежливое молчание и натянутую, неживую улыбку, сперва притихли сами, а потом и вовсе оставили ее в покое. За целый день она могла забыть поесть, ни разу не выйти на улицу. Только пила крепкий горячий чай и молча смотрела на потерянную и недоступную свободу.

Была ли она когда-нибудь в самом деле свободна? Природа дала ей огромную силу, но лишила семейного тепла и самого обыкновенного детства, дав лишь странное и одинокое время. Она родилась за Великим Озером, а росла в степи и горах, но всегда чувствовала себя чужой и почти никакое место, кроме избы старого шамана, не могла назвать домом. Никого она не называла матушкой, не знала ни ласки, ни защиты от того, кто был ее отцом — он не любил, но и не обижал. Просто… не замечал. И стать пустотой для любящего и желающего любви ребенка было больнее всего.

Старик шаман приютил ее, когда она в очередной раз сбежала. Жить у мастерицы-пряхи было невыносимо: она взвалила на нее всю самую черную работу, за малейшие провинности била веретеном или скалкой, могла запереть в сыром и темном погребе. Однажды Зурха разозлилась и нечаянно обвалила крышу этого погреба — сила вырвалась наружу, не поддаваясь контролю. Чтобы не быть наказанной снова, она убежала в тайгу, не думая о том, что там с ней может случиться. Казалось — все лучше, чем здесь. В избу шамана она пришла сама, уставшая целый день скитаться, голодать и мерзнуть, думала, что дом пустой. Съела хлеб и рис, умылась водой из кадки, а потом уснула — и утром познакомилась с шаманом, которого потом стала называть «дедушкой». Он искренне привязался к маленькой непоседе, а она, так мечтавшая о любви без долга, полюбила старика, как родного. Он учил ее слушать и слышать, видеть не глядя, чувствовать то, что недоступно другим — она не знала, знания ли спасали ей жизнь или везение, но много раз впоследствии была ему благодарна.

Месяц в Ча Дзаронг, пролетевший, как один день, она тоже вспоминала с теплотой, хотя это было время не из легких. Монастырь расположился на такой высоте, что облака проплывали под ногами, а до неба, казалось, можно было дотянуться рукой. Три тысячи ступеней вели к его воротам, и каждый, кто поднимался по ним, оставлял внизу свою прошлую жизнь. Здесь царил холод Небесного престола, тишина храма, в котором не столько молились, сколько говорили с богами на равных.

Учитель, которого она зря боялась, оказался человеком удивительным. Он никогда не повышал голоса, никогда не наказывал, никогда не требовал невозможного. Но когда он смотрел ясным и спокойным взглядом, хотелось стать лучше, чище, тише.

«Самая главная сила, — говорил он, — не в том, чтобы менять мир вокруг. Что сделает капля воды большому океану? Сила в том, чтобы стать его частью, при этом не нарушая гармонии. Река течет не потому, что ты хочешь этого. Она течет, потому что такова ее природа. Ты можешь направлять ее, но не можешь остановить. Запомни это.»

Он мог сидеть неподвижно часами, закрыв глаза и слушая тишину, мог чувствовать боль дерева, когда ломается ветвь, и радость земли, когда идет дождь. Он учил ее смотреть на облака и понимать, какая будет погода. Он умел слушать, как никто другой: не осуждая, но и не восторгаясь излишне, только тихо кивал или задумчиво отводил взгляд, и по одному его жесту или промелькнувшей по бесстрастному лицу тени можно было понять, прав ты или нет.

«Все живое, — говорил он. — Скала живет своей жизнью, очень медленной, незаметной для нас. Ручей живет своей, быстрой и изменчивой. Дерево живет, огонь живет, металл тоже живет, как в боевых мечах, так и в ножах для резки по кости. Ты — часть этого мира, такая же, как они. Ты тоже живешь, пока не дойдешь до предела. А потом начнешь жить заново, и предел твой будет другим.»

Она помнила маленького мальчика Сангья, который привязался к ней, как младший братишка: таскал ей цветы — белые, мохнатые, похожие на звезды, они были такие нелепые, смешные и в то же время красивые [1]. Он садился рядом, пока она училась дышать и находить внутренний покой, тихонько, стараясь не мешать, он повторял ее позу, жмурясь и смешно надувая щеки от сосредоточенности. Он называл Учителя «папой», и это слово всегда отзывалось ей болью в сердце, хотя не должно было касаться ее саму. У нее никогда не было папы. Был отец, которого она почти не знала, который даже не пытался ее найти, когда она исчезла из его жизни. А папы — не было.

Она очень хотела остаться. Но данное слово было тогда дороже собственной жизни. Учитель об этом догадывался, поэтому не стал ни удерживать, ни уговаривать, только благословил ее в дорогу и сказал на прощание:

— Мы еще увидимся. У тебя большой путь, девочка, и великий предел. Но здесь ты найдешь то, что ищешь.

Она не поняла тогда, что он имел в виду — просто тепло попрощалась и ушла, только порой скучала по его бесконечной доброте, тишине и терпению. А теперь, сидя у окна в хорошем, но снова чужом доме на краю пропасти, начинала понимать.

Король пришел на закате, когда вершины горели розовым огнем, а небо над заливом начинало темнеть. Он был один, без свиты, без охраны, в простой темной одежде, какую носили богатые горожане: брюки чонгбен [2] и черный шелковый ратчатхан [2]. На поясе — один-единственный нож в упругих кожаных ножнах, расшитый золотом кошель с монетами, в руке — неизменный посох.

Зурха молча опустилась на колени и почтительно склонилась перед ним, сложив руки лодочкой. Но не было в ее движении ни подобострастного подчинения, ни страха — лишь равнодушное, но необходимое уважение к правителю чужой земли.

— Можно войти? — спросил король.

— Каждый дом здесь принадлежит вам, Ваше Величество, — откликнулась девушка, не поднимая головы. — Вы можете входить, когда захотите.

— Это твой дом. Я отдал его тебе, — поправил он. Вошел, огляделся, сел на скамью у стены, напротив нее. — Встань, пожалуйста. Как видишь, здесь нет короля.

Зурха поднялась и послушно встала напротив, по-прежнему не поднимая головы. Рыжий локон, выбившийся из небрежного узелка, игриво упал ей на лоб, но она не обращала внимания и безразлично смотрела себе под ноги.

— Кто же вы? — прошелестел ее голос.

Король помолчал, глядя в окно на алеющие горы. Отсюда, с края ущелья, было слышно, как далеко внизу грохочет по камням река, впадая в большую воду, и как шумно дышит море, налетая на прибрежные камни.

— Мое имя Чан Катри.

— Зурха. «Зурхэ» на салхите означает «сердце», — добавила она, помолчав и вспомнив Миргена. Как смело он стоял перед королем и как испугался, когда их снова разлучили. Она знала, что он не испытывал к ней ничего похожего на то большое чувство, о котором принято молчать, но также знала и то, что они оба привязались, как друзья.

— Красиво здесь, — проговорил король, отведя, наконец, взгляд от окна и моря с парящими в туманной дымке скалами. — Я сам выбирал этот дом. Думал, тебе понравится.

— Мне нравится, — согласилась Зурха. — Благодарю вас, Ваше Величество.

— Но мне сказали, что ты просидела три дня, отказываешься есть и гулять, даже своих друзей не хочешь видеть и зачем-то прикидываешься больной. О чем думаешь?

— О себе, — ответила девушка просто. — О том, что привело меня сюда.

— И что же привело? — прищурился он. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Было поздно бояться и уворачиваться.

— Вы знаете. Сила, которую все хотят использовать. Страх, который я вызываю у других. Одиночество, которое всегда останется со мной.

— Расскажи мне, — попросил он. — Об этой силе и о себе.

Ночь уже поднималась из глубины ущелий, неслышной поступью взбираясь по склонам, и ее черный бархат стирал с земли и неба все цвета и краски. Алый закат растворился в синей мгле, море почернело, скалы проткнули туман резкими темными очертаниями. Город засыпал, не шумели дети, не кричали торговцы, и только море сонно бормотало сказки песку и камням.

И Зурха рассказала — не потому, что он был королем и мог приказать, а потому, что давно уже ни с кем не говорила по-настоящему. Сперва запинаясь и умолкая надолго, она сожалела о матери, которую не помнила, снова переживала боль и обиду на отца-охотника, который приходил, равнодушно смотрел на нее, как на пустое место, и уходил снова, о старухах, которые шептались при виде ее. О монастыре Ча Дзаронг, о трех тысячах ступеней, об Учителе с глазами, полными покоя, о маленьком Сангья, который называл Учителя папой и ничего не боялся, потому что не знал, что бояться стоит.

— Учитель сказал мне одну важную вещь, — проговорила она, глядя в окно и задумчиво накручивая на палец золотистый локон. — Жизнь — это море, а ты в нем — капля. Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сверкать на гребне волны. Исчезнуть среди тысячи таких же — или стать той последней каплей, которая сделает море океаном. Он научил меня быть частью мира, а не хозяйкой. Говорил: «Ты не можешь остановить реку. Но можешь обернуть течение на пользу, если поймешь ее природу».

Впервые за все время ее голос вдруг задрожал и прервался, она запрокинула голову, тихо вздохнув, и несколько раз старательно моргнула, прогоняя слезы. Рама Катри слушал молча, не перебивая, и терпеливо ждал, пока она снова сможет говорить. Когда она умолкла, вытерев непрошеные слезы и отвернувшись, он долго сидел неподвижно и негромко спросил:

— А любовь? Ты знала любовь? Не ту, которой тебе не хватило… Я о другой любви. Взрослой.

Зурха улыбнулась с давно забытой и надежно спрятанной нежностью.

— Да, — ответила она тихо. — И странное дело — мы встретились здесь. Все шесть лет, с первого дня пути.

— Ты в самом деле любишь его?

— Люблю.

— И он тебя?

— Не знаю… — она нахмурилась и опустила глаза. — Мы никогда не говорили об этом. Была война, плен, опасность. Но когда он смотрел на меня… я чувствовала. Но также я знала и то, что он не чувствовал то же самое. Просто не мог. Он был охотником за камнями, расплачивался чувствами за свой дар. Он отдавал мне воду, когда самому не хватало, перевязывал мои раны, защищал от грубости солдат, укрывал своей одеждой в холодные ночи. Он заботился обо мне, хотя говорил, что никаких чувств у него не осталось. А я… видела, что старается сберечь хотя бы крупицы. И могла дать ему больше.

Король долго молчал, глядя на закат. Небо догорало, оставляя лишь багровую полосу на горизонте. Зурха не видела его, когда оказалась в плену в первый раз: ее приводили к командирам и генералам, но ни разу — к королю, и оттого она считала его бессердечным и заносчивым гордецом, которого интересуют монеты и земли, а на самом деле за блеском тяжелой короны оказался уставший, обреченный на тяжкий труд, но все еще пытливый и добродушный человек.

— Я тоже много знаю о любви, — промолвил он наконец, и морщина на его лбу обозначилась скорбной птицей. — Но мою жену, королеву Цырену, убили. Пять лет назад, когда хан согласился на переговоры, его люди из Салхитай-Газар подослали убийцу с ядом. Моя жена выпила чаю из моей пиалы, всего лишь хотела попробовать, достаточно ли крепким был пролив… Она страшно мучилась. И никто не мог облегчить ее страдания… Я сам стал гневом, хотел убивать всех подряд. Но понял, что это ничего не изменит. В древности был кровавый закон — жизнь за жизнь. Но отняв одну жизнь, не вернуть другую. Надо просто… самому жить. Потому что жить так, чтобы не было стыдно — это единственный способ почтить память мертвых. Если я умру от горя, разве ей станет легче? Если ты умрешь, разве будет твоему охотнику хорошо?

Он помолчал, хмурясь, и добавил уже тише:

— Знаешь, что самое страшное в потере? Не сама боль, но то, что идет время, и она уходит. Ты просыпаешься утром и вдруг понимаешь: вчера я не вспомнил о ней с первыми лучами солнца. А сегодня не вспомнил о ней вообще. И тогда охватывает ужас — неужели я забываю?.. Но это не забвение. Когда увядает снежный цветок, на следующий год он распускается снова. Когда снежная птица уносит на Небеса одну душу, обратно она возвращается с другой. Когда на земле умирает один человек, то где-то рождается другой.

Он говорил спокойно и глухо, но слишком много тишины и боли звучало в негромком хрипловатом голосе. Взглянув на него и увидев на немолодом, но все еще таком красивом и благородном лице невыносимую скорбь, так тщательно скрываемую от глаз многочисленных подданных, Зурха вдруг совершенно неожиданно для себя самой опустилась рядом на скамью и мягко прикоснулась к королевской руке. Ладонь короля была сухая и теплая, на тыльной стороне выступали темные вены, и, почувствовав ее прикосновение, он на мгновение изумленно напрягся, но сразу же напряжение исчезло, вместе с ним исчезли и темные узелки вен.

— Я сочувствую такой утрате, Ваше Величество, — тихо произнесла Зурха. — Одно дело — расстаться с надеждой встречи, совсем другое — потерять навсегда. Учитель говорил, что Небо — это не предел. Предел там, где мы в него верим. Что, если ваша жена ждет вас там, за пределом?

— Я верю, что мы встретимся, но так уж устроен человек — ему свойственно тосковать, — вздохнул Рама Катри. — Вот и ты так же… Тебе ведь не просто так грустно.

Зурха слушала, и внутри нее оттаивал ледник. Этот человек, король, враг, говорил с ней как равный. Как тот, кто тоже терял.

— Я боюсь, — ответила она, опустив глаза, — что никогда его не увижу. А если увижу — он изменится и не увидит во мне ту женщину, что когда-то любил. Его дар отнимает чувства, моя сила — наоборот, заставляет чувствовать слишком глубоко. Боюсь, что это встанет между нами.

— Ничто не встает между теми, кто любит по-настоящему, — возразил король. — Есть только страхи. Если он и правда любит тебя — ему все равно, насколько сильную лавину ты можешь сорвать. Он будет любить тебя за то, как ты смотришь на закат. Я знаю, дар охотников отнимает чувства, но на каждую силу обязательно найдется другая.

Зурха смутилась собственного открытого сердца, но пришел его черед утешать. Мягко прикоснувшись к ее хрупкому локтю, король ободряюще улыбнулся.

— Я всю ночь думал о том, почему ты отказала, и сегодня снова пришел просить тебя о помощи. Но, как я уже говорил, — здесь нет короля и нет пленницы. Ты — моя гостья, а я — человек, которому ты можешь помочь. Я не хочу, чтобы мои люди страдали. Но и твоим землякам я зла не хочу. Ты мне нравишься, девочка. Не как женщина, нет, — усмехнулся он, заметив, как на ее бледных щеках вспыхнул румянец изумления и смущения. — Мне нравятся разумность и доброе сердце. Поэтому я прошу по-другому: помоги мне, пожалуйста. Только с твоей помощью мы сможем остановить войну.

— О какой помощи вы говорите, Ваше Величество? — непонимающе нахмурилась Зурха.

— Ты чувствуешь то, что недоступно нам. Ты умеешь слушать природу и понимаешь ее язык. А мои люди, как и твои земляки, воюют в горах, гибнут под лавинами, замерзают на снежных перевалах и умирают от жажды в пустыне. Ты можешь стать глазами и ушами земли. Не пускать туда, где опасно. Защищать тех, кто попал в беду по воле природы. Не нужно ломать мир, чтобы его спасти.

— Вы просите по-другому, но все еще хотите использовать мою силу для войны.

— Я хочу использовать твою мудрость, чтобы люди меньше умирали, — серьезно ответил король. — Это разные вещи.

— Почему же вы не попросили об этом раньше? Почему за все шесть лет мы с вами ни разу не поговорили вот так? — воскликнула Зурха. — Ведь все давно уже могло быть по-другому!

Король усмехнулся. В уголках его глаз разбежались лучики добрых морщинок, и девушка впервые увидела, как он по-настоящему искренне смеется.

— Тогда нам с тобой было не о чем разговаривать. Ты пришла сюда слабой и несчастной, и если бы тогда не сбежала — то не попала бы в Ча Дзаронг, не встретила Учителя, не обрела той любви, о которой мечтаешь. Твоя сила не столько в том, что ты можешь двигать горы и останавливать реки, а в том, как ты смотришь на мир, в том, как слушаешь и о чем говоришь. Ты мудра, девочка, не годами, но сердцем. И я был бы дураком, если бы не попытался привлечь тебя на свою сторону.

— Мне нужно время, — проговорила она наконец. Голос показался слишком тихим и хриплым, будто не своим.

— Думай. Думай, сколько нужно.

Король кивнул. Хромая и опираясь на трость, он направился к двери, но у порога еще раз обернулся.

— Знаешь, что я понял за эти пять лет, когда умерла Цырена? — спросил он. — Любовь не уходит. Она просто меняет форму. Была женщиной — стала памятью. Была в руках — осталась в сердце. Твой охотник любит тебя так, как умеет.

И он ушел, тихо притворив дверь.

Зурха долго сидела неподвижно, подавшись вперед и крепко сжав руки замком на коленях. Потом встала, накинула на плечи шелковый платок и вышла во двор.

Ночь выдалась теплой и звездной. На бархатном небе сияли тысячи крохотных снежных цветов, а мягкие горы стояли черные, растворялись в тумане над морем. И море сонно вздыхало, перекатываясь с боку на бок на мокром песке. Густой и влажный воздух пах листвой, цветами и солью. Девушка опустилась на камень у самого края, поджав ноги, выбила искру на кремне и подожгла тонкую деревянную палочку в медной чаше. На кончике благовония расцвела искра, вспыхнула и погасла, оставив за собой серебристую струйку дыма и горьковатый дурманящий запах полыни и кедра.

Ветер всколыхнул серебряную струйку, словно хотел понюхать, и присоединился к ее раздумьям, запутавшись в распущенных рыжих волосах и складках шелкового платья. Вдалеке крикнула спросонья ночная птица, плеснула на берег волна, и только горы стояли себе в туманной мгле и протыкали облака.

«Что мне делать? Помогать им? Не помогать? Я не знаю…»

Горы молчали. Они всегда молчали. И ветер молчал, спрятавшись в голубом струящемся шелке.

Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сделать море океаном.

Слова Учителя вдруг появились в памяти, четкие, как выжженная на дереве сутра [4], теплые, как его руки на ее плечах.

Зурха открыла глаза, и в мир вернулись краски, запахи и звуки. Звезды смотрели сверху, а горы молчали по-прежнему. Где-то там, за многочисленными снежными перевалами, в неслучившихся объятиях тянулись друг к другу Генерал и Дева. Здесь, на земле, люди воевали и мирились, рождались и умирали, любили и теряли. Она не была уверена в том, что поняла данный ей ответ, но точно знала, что завтра съест немного риса и фруктов, а потом придет к королю и скажет ему…

Скажет, что согласна.

* * *

[1] Имеется в виду цветок эдельвейс.

[2] Чонгбен — он же чонг кбен, свободные брюки с широким поясом, часть национального тайского костюма.

[3] Ратчатхан — национальная тайская рубашка, мужской костюм.

[4] Сутра — религиозный текст в буддизме, краткая притча или афоризм.