Лето только недавно отступило, унося с собой пестрый цветочный покров и удушливую жару, как в горах уже выпал первый снег. За ночь посеребрив все вокруг, он лежал на бамбуковых и соломенных крышах домов, на каменных ступенях, на ветвях ягодного деревца во дворе Панга — тонкой, почти невесомой пеленой. Город просыпался медленно, нехотя стряхивая с себя ночную дремоту. Далеко внизу, на нижних террасах, уже задымили очаги, тянуло ароматным рисом и запахом поджаренных лепешек. Снег будто накрыл плотным одеялом весь город, отчего звуки слышались, словно обернутые в мягкую шерсть: глухое постукивание посуды, приглушенные голоса и смех, далекий перезвон колокольчиков на храме, которые ветер раскачивал на загнутых крышах.

Мирген стоял во дворе, зябко спрятав руки в рукава дэгэла и вдыхая холодный воздух, и думал о том, как странно устроен мир. Еще неделю назад он и представить не мог, что будет стоять в этом городе, среди чужих скал, и смотреть на снег, который пахнет чужими травами и чужими очагами. Тогда, в степи, зима приходила иначе: ветрами, пронизывающими до костей, жесткой травой, колющейся сквозь войлок, тревожным воем голодных и замерзших волков по ночам. Здесь же снег был мягким, ветер не свистел, успокоившись в долине. Все казалось другим, незнакомым, но не осталось сил даже на то, чтобы горевать: слишком много навалилось за последние несколько дней. Кусок не лез в горло, но он заставлял себя съесть хотя бы пару лепешек и ложку риса, чтобы не умирать с голоду, и раньше всех сбегал из-за стола. Не хотелось видеть, как их привечают враги, слушать, как смеется и без умолку болтает Парвати, не было сил смотреть на сестру и видеть ее опустевший, безразличный взгляд.

Легка на помине, Айрата тоже вскоре вышла из дома, кутаясь в пуховый платок. Левая щека ее блестела от мази, любезно приготовленной Васантой; ожог все еще оставался заметным, но кожа вокруг него посветлела, перестала стягивать, шрамы постепенно сглаживались, и Айрата теперь реже отворачивалась, когда на нее смотрели. Прислонившись к стене под торчащей сверху бамбуковой кровлей, она поуютнее закуталась в платок и посмотрела вверх. На серое небо смотреть было больно: там, за пышными боками облаков, пряталось солнце, и снежок искрился, кружась в мягком воздухе и осыпаясь на землю серебряными иглами.

По щеке Айраты вдруг скатилась слеза, и девушка поспешно вытерла ее рукавом, но Мирген заметил, взял ее за подбородок, чуть приподняв голову.

— Эй, ты чего?

— Ему бы понравилось, — вздохнула Айрата, и ее голос предательски задрожал. — Он любил смотреть, как меняется природа.

— Он видит, — Мирген мягко положил руки ей на плечи. — Ты же знаешь, никто не уходит навсегда. Великий дух Тэнгэр смотрит, как жил человек, какие совершал поступки. Те, кто жил по небесным законам, сразу же вернутся на землю и получат новую, хорошую жизнь. А такого праведника, как он, еще поискать надо — не найдешь.

— У него будет новая жизнь. А у нас — эта, — печально проговорила Айрата. — А вдруг мы никогда больше не встретимся?

— Все бывает… Не зарекайся.

Миргену и самому тяжело дались эти слова. Он тоже страшно тосковал по другу, и первые дни его будто заморозило изнутри — так, что он и думать не мог, и вспоминать не хотел, а теперь, когда первые переживания и страхи отступили, боль и досада нахлынули новой волной. Они тут прохлаждаются, едят сырные лепешки, смотрят на снег и пьют чай со странным вкусом — Аюра нет больше, Зурха где-то во дворце, одна, и не верилось Миргену, что с ней и в самом деле хорошо обращаются. Надо было что-то делать… вот только — что?

— Что бы ни случилось, он бы хотел, чтобы ты улыбалась, — тихо сказал охотник, шутливо тронув вздернутый кончик носа сестры. — Он все для этого сделал, пока был рядом.

— Знаешь, я была такая глупая, что по Джалгару вздыхала…

Мирген грустно улыбнулся и погладил ее по голове. Айрата сегодня была гладко причесана и одета в теплые вещи Парвати — в своем платье она мерзла, а теплой одежды у них обоих не осталось, зато хозяйская дочка подыскала для нее другое платье из добротной шерсти, шерстяную накидку и пуховый платок. На белом пуху черные косы Айраты блестели, как перья снежной птицы.

Дорога ко дворцу вела через весь город: то вверх, то вниз по бесконечным террасам, мимо храмов с изогнутыми по бокам и украшенными красной резьбой крышами, мимо рынков, где уже разворачивали свои лотки торговцы, мимо бамбуковых поливов, в которых плескалась ледяная вода, стекающая прямо с гор. Маленькие дети возились в снегу и мерзлой грязи, кричали, смеялись, и их звонкий смех эхом летел по глубокой долине; тихо позвякивало оружие — командир Церинг шел впереди, широко шагая, а Мирген ловил на себе взгляды прохожих: его выдавала одежда — все еще своя, степная, хоть Васанта и пыталась перекроить ее на местный лад. Но взгляды эти были не враждебными, скорее любопытными. Чужаков здесь видели редко, а пленников, которые ходят по городу свободно, — почти никогда.

Дворец открылся внезапно: за поворотом длинной террасы, на ровной площадке, начинался подъем к нему — бесконечная белоснежная лестница, уходящая под изумрудные своды деревьев. Он оказался совсем не таким, как представлял Мирген: никаких башен и крепостных стен, никакой помпезности. Высокое изящное здание из белоснежного камня, вросшее в гору так, что казалось ее естественным продолжением, и тянущееся к небу. Белоснежные пирамидальные крыши были украшены искусной резьбой: золотые драконы, птицы, цветы, фигурки Великого духа Тэнгэра, вырезанные с таким мастерством, что казались живыми. На каждом углу висели маленькие колокольчики, и ветер заставлял их тихо позвякивать, отчего вокруг дворца все время звучала тихая, переливчатая, но весьма однообразная музыка.

Их провели по длинной белоснежной галерее, открытой со всех сторон, так что виднелись пропасти и горы вдали, и тусклое осеннее солнце пронизывало белый камень насквозь. Воздух здесь был разреженным и таким свежим и чистым, что от этой морозной свежести слегка кружилась голова. Айрата шла рядом, прямая, как струна, Мирген всей кожей ощущал ее волнение и взял за руку, чтобы поддержать. Ее ладонь согрелась и смягчилась в его руке.

Внутри, у больших божественных статуй, курились благовония — кедр, пихта, полынь, незнакомый запах горящего дерева, и воздух был наполнен этими горьковато-сладкими запахами. Пол, выложенный темным деревом, стены, расписанные сценами из жизни богов и героев: Мирген заметил среди них знакомые фигуры — трех воинов с мечами, женщину в длинных светлых одеждах, мужчину в сверкающих доспехах командира. Краски были яркими, несмотря на древность рисунков — синяя, золотая, киноварная.

Зал, куда пришедших почтительно провели двое стражников, оказался не слишком большим, но высоким, со сводчатым потолком и длинными окнами. Вдоль стен расположились знакомые скульптуры из ценного дерева: посередине — Великий дух Тэнгэр, хранитель гор и неба, справа от него в позе медитации сидела девушка удивительной, божественной красоты с искусно вырезанными по дереву чертами лица и длинными, окутывающими всю ее позолоченными косами. Левее главного божества точно так же сидел на коленях в молитвенной позе мужчина, облаченный в драгоценные доспехи, золоченый нагрудник и широкие оплечья с аметистовыми рядами. С обеих сторон к его поясу крепились настоящие огромные мечи в ножнах, тоже украшенных аметистами и редкими золотыми топазами. Узкие и ясные глаза статуй смотрели вперед, ничего не видя, и видели больше, чем любой человек на земле. Солнце падало сверху, из узких окон, высвечивая золотые детали одежд и окутывая статуи небесным светом.

На возвышении, в простом деревянном кресле со скромной резьбой и шелковыми подушками, сидел король. Мирген ожидал увидеть рослого, красивого человека в сверкающих одеждах, с короной на голове, — король же оказался совсем обыкновенным мужчиной лет пятидесяти, среднего роста, в простой, но благородной темной накидке, с усталыми глазами и глубокими морщинами у рта. Седина тронула гладкие черные волосы, но спина его оставалась прямой, а взгляд — цепким и внимательным. Ра́ма Ка́три — Мирген вспомнил его тронное имя. Церинг напоминающе толкнул в бок, и он, спохватившись, поклонился.

Зурха сидела на низкой деревянной скамейке у основания трона; когда Мирген и Айрата в сопровождении стражи вошли в зал, она вскинулась, но сразу опустила глаза. Простое чужое платье цвета таежной зелени лишний раз подчеркивало ее бледность и худобу. Пламя рыжих волос будто потускнело, руки она покорно сложила на коленях, на тонких запястьях белели чистые повязки.

— Подойдите, — голос короля оказался негромким, но в пустом зале звучал отчетливо, заполняя все пространство. Мирген шагнул вперед, увлекая за собой Айрату, остановился на почтительном расстоянии, как учил Церинг: не слишком близко, чтобы не нарушать обычай, и не слишком далеко, чтобы не казаться трусливым. Король долго рассматривал их, как заморские диковинки. Взгляд его скользнул по лицу Миргена, хмурому и решительному, с сожалением задержался на ожоге Айраты, немного смягчился.

— Вы брат и сестра, — проговорил он полувопросом. — Из Салхитай-Газар.

— Да, — ответил Мирген. И, получив еще один пинок от Церинга, добавил: — Ваше Величество.

— Она, — король кивнул в сторону Зурхи, — ваша подруга.

— Да, Ваше Величество.

Король помолчал, потом слегка наклонил голову.

— Расскажите о себе. Чем занимались до того, как попали в плен? Кем были в своем племени?

Мирген удивился вопросу, но ответил:

— Я охотник. Добывал дичь и шкуры, резал по дереву и кости, торговал на ярмарке. Сестра смотрела юрту и скот. Мы простые люди, не воины.

— Не воины, — король приподнял бровь и кивнул. — А почему тогда пошли воевать?

— Мы не шли на войну, — вмешалась Айрата, и Мирген почувствовал, как напряглась ее рука. — Мы шли на Небесный престол, в монастырь. Искали монахов, чтобы потом прийти к вам сильными. Вы нападаете на наши земли, убиваете людей. Вы забрали нашего отца…

Мирген шикнул и дернул ее за рукав. Но Рама Катри не рассердился — напротив, в глазах его мелькнуло нечто, похожее на интерес, и он предупреждающе поднял руку, останавливая стражников, которые хотели удержать дерзкую девчонку.

— У вас в степи говорят: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», — промолвил он, задумчиво проведя ладонью по гладкому подбородку. — Это похвально.

— Говорят, — подтвердил Мирген. — Но никто из нас не хотел умирать. Мы хотели жить. Просто… по-своему.

— По-своему, — повторил король. — Это трудно. Особенно когда твое «по-своему» сталкивается с чужим. Тогда начинается война.

Рама Катри тяжело поднялся, схватившись за деревянные подлокотники обеими руками, и один из стражников почтительно подал ему трость. Теперь в его позе не осталось царственного величия — только усталость человека, который много лет несет тяжелый груз. Оказалось, что король хромал; двигаться ему было непросто, тем не менее он спустился с возвышения, неторопливо подошел к гостям и, взяв за подбородок Айрату, запрокинул ее лицо к себе. Она испуганно вздохнула и забыла выдохнуть. Рука у короля оказалась теплой и сильной.

— Не бойся. Посмотри на меня. Откуда у тебя шрам?

— Я… я обгорела на пожаре, — прошептала Айрата. — Ваши воины напали на наш стан и сожгли его. Я упала на горящие бревна.

— Она бросилась спасать меня, — вдруг раздался тихий, едва слышный голос Зурхи. — Если бы я не осталась в горящей юрте, она бы по-прежнему была красавицей.

Король задумчиво прищурился. В его темных глазах мелькнуло уважение.

— Ты очень добрая девочка, — произнес он. — Смелая. И красивая. Я бы гордился такой дочерью, как ты.

Отпустив Айрату, он обернулся к Зурхе. От Миргена не ускользнуло, что во всех его манерах нет и в помине никакой враждебности или презрения, как у большинства воинов, будь то командиры или простые солдаты. Казалось, что король не делал различия между собой и юными гостями. А он сам и вправду почти поверил в то, что их не считали здесь пленниками: в интонациях, жестах и расспросах короля не было ни насмешки, ним снисхождения. Когда с тобой говорят на равных, это обезоруживает сильнее приказов и криков.

Король и колдунья смотрели друг на друга молча, и между ними воздух дрожал, словно накаленный жарой. Наконец его тяжелая и теплая ладонь легла ей на плечо, и она вздрогнула, невольно сжалась и опустила глаза, но ожидаемого удара не последовало.

— А ты — очень сильная. Твоя сила велика, ты можешь то, что не подвластно ни одному шаману в наших горах. Я не видел, но мне доложили, что ты умеешь изменить землю, заставить реки течь вспять, призвать лавину или остановить ее. С такой силой можно выиграть войну.

— Я не хочу выигрывать войну, — тихо проговорила Зурха. — Может быть, я вообще не хочу никакой войны.

— Знаю. Слышал. Но и ты меня услышь: речь не о том, чего хочешь ты. И не о том, чего хотелось бы мне. Речь о том, что нужно моему народу. Мои люди гибнут в ущельях, дети моих подданных остаются сиротами, мы голодаем и терпим бедствия в этих суровых горах. Люди из Салхитай-Газар много лет назад загнали нас сюда, не оставив нам выбора, и теперь мы не отнимаем у них последнее — а лишь хотим получить свое. Ты можешь это остановить. Помочь нам.

— Я не могу остановить войну, — Зурха покачала головой. — Войну останавливают не силой, а миром. Это должны сделать вы, Ваше Величество.

— А если мира не будет? Если твой народ не хочет мира? — голос короля стал жестче, и в нем зазвенела ледяная сталь. Мирген даже сам вздрогнул от скользнувшего в воздухе холода.

— Тогда война станет длиться вечно. И вы станете убивать друг друга, пока не останется никого. И тогда победителей не будет — будут только мертвые. В детстве, когда я только начинала понимать свою силу, старый шаман рассказал мне одну историю. Она из тех, что передают из уст в уста много веков, и никто уже не помнит, как звали тех, о ком она сложена.

Она говорила негромко, но Мирген, стоявший у стены, ловил каждое слово:

— Жил однажды мудрец в небольшой деревне у подножия горы. Каждый день к нему приходили люди за советом, и каждому он находил нужные слова. Но была у него одна особенность: он никогда не спорил. Когда к нему приходили с гневом, он слушал молча и не отвечал. Когда его оскорбляли, он кланялся и уходил. Когда его хвалили, он благодарил и продолжал жить, как раньше. Один человек, наслышанный о мудреце, решил проверить, правда ли он так невозмутим, как о нем говорят. Он пришел к его хижине, набрал полные легкие воздуха и начал кричать, обзывая мудреца последними словами, оскорбляя его родных, его веру, его образ жизни. Он кричал долго, пока не охрип. Мудрец слушал молча, сидя на пороге своей хижины. Когда человек замолчал, обессиленный собственной злобой, мудрец улыбнулся и спросил: «Если я предложу тебе угощение, а ты откажешься, кому достанется еда?». Человек удивился, но ответил: «Тебе же и останется, глупый старик». Мудрец кивнул: «Вот так и с твоими словами. Я не принял их — они остались с тобой. Забирай их и иди с миром. А лучше выброси по дороге». Человек ушел, но его история разнеслась по округе, и многие задумались о природе гнева и о том, как легко отравить себя ядом, предназначенным для другого.

Зурха умолкла. В тронном зале сделалось так тихо, что донесся перезвон колокольчиков на загнутых крышах. Король долго ничего не отвечал, даже глаза закрыл, словно обдумывая услышанное.

— Ты хочешь сказать, что, требуя от тебя силы, я уподобляюсь тому человеку с его криками? — спросил он тихо. К удивлению брата и сестры, в его вопросе не было гнева, а лишь нескрываемый интерес к словам мудрого собеседника.

— Я лишь хочу сказать, что сила, данная природой, не принадлежит одной мне. Я ее проводник, а не хозяйка. Если я использую ее для убийства, она убьет сначала меня. А потом всех, кто к ней еще прикоснется. Вы хотите моими руками убить других, чтобы спасти себя, но спасетесь ли вы? Если вы пустите стрелу, напитанную ядом, то убьете весь воздух вокруг себя, и сами же отравитесь.

Король встал, медленно, прихрамывая, прошелся по залу, остановился у окна. Свет падал на его загорелое лицо, делая морщины еще глубже. Оперевшись одной рукой на изразцовую створку, он обернулся и, помолчав, вдруг сказал:

— Каждый правитель желает своей земле добра. Но не каждый может желать добра всем, кто его окружает. Так и получается война. Вы жили в Салхитай-Газар и знали, что хан Мандухай оберегает свою степь и свою часть гор от нас. Но знаете ли вы, что когда-то Салхитай-Газар и Энитхэг жили мирно, пока хан не узнал об истинном богатстве гор? Чистейшие реки, редкие породы дерева и пушной зверь, драгоценные камни, которые добывают охотники — все это большие ценности для государства. Объединившись с западными оросскими землями, хан ударил по нам и выгнал на клочок земли между морем и горами. Мы не хотим украсть ваше, мы пытаемся вернуть свое… Жаль, что ты не родилась в Энитхэг, — добавил он, пройдя мимо Зурхи и снова мимолетно коснувшись ее напряженных плеч. — Я бы дорого дал за такого мудрого советника, как ты.

— Я родилась там, где повелело Небо, — спокойно ответила Зурха. — И я не хочу быть вам врагом. Но буду очень благодарна за покой.

— Покой, — Рама Катри горько усмехнулся. — В этом мире нет покоя. Есть только война и передышка между войнами.

— Тогда я хочу передышку, — смело сказала Зурха. — Настолько долгую, какую вы можете мне дать.

Рука короля замерла на ее хрупком плече, слегка сжала и развернула. Девушка смотрела на него открыто и без лишнего стеснения, словно на равного себе, и король уважал эту храбрость.

— Я не буду ни пытать тебя, ни приказывать, — проговорил он негромко, но твердо. — Ни боль, ни угрозы, ни даже страх смерти не заставят тебя изменить решение. Но и упустить такую драгоценность второй раз не могу. Что ж… Я готов подождать. Ты сама дашь мне согласие, когда придет время. Здесь тебе дадут столько свободы, сколько пожелаешь, за исключением одного — за границы Энитхэг тебя не выпустят. На этом все. Я достаточно терпелив, — спокойно сказал король и, тяжело добравшись до трона, со вздохом опустился на шелковые подушки. — И в самом деле рад знакомству с вами.