Айдаса убили. Точнее, забили камнями и копьями, когда он проснулся, позабыв колдовскую песню, и рванулся из пут, грозя их разорвать и вновь наброситься на людей. Мирген так и не понял, зачем бросился останавливать стрелков — то ли чтобы защитить глупых гийнханцев, которые своими стрелами только раззадоривали зверя, то ли чтобы сам зверь не пострадал еще больше. Айдасы были редкими гостями в этих краях, в Салхитай-Газар их почитали как духов леса и старались не вступать с ними в борьбу лишний раз. Но сегодня зверь был и в самом деле опасен.

Теперь огромная туша лежала под кедром, и воины уже спорили, как разделить шкуру и мясо и дотащить добычу домой. Мирген сидел на поваленном стволе, вертя в руках аметистовый браслет шамана, и смотрел, как Панг впервые говорит с командиром Церингом. Он выглядел так, будто оправдывался, но командир слушал, хмурился, кивал. Что-то заставило его столь резко поменять мнение о пленных, о самом Панге, которого он несколькими днями назад приказал бросить на смерть за небольшую провинность… Мирген смотрел на этого человека, сильного, хитрого и уж точно не глупого, и искренне его не понимал.

Отпустив Панга, командир перевел взгляд на Миргена и подошел к нему. Охотник уткнулся взглядом в браслет, впрочем, не надеясь, что это спасет его от разговора.

— Ты кричал не стрелять в зверя, — сказал командир без вопросительной интонации. — Почему?

— Айдаса невозможно убить просто так. У него слишком крепкая шкура и он очень силен, — вздохнул Мирген. — А этот уже был ранен и зол. Он защищал детенышей. Любой отец поступил бы так же.

Церинг помолчал, потом прищурился, глядя на него словно оценивающе.

— Панг говорит, ты не похож на других салхи, — он усмехнулся одними уголками губ. — Но он мало кого видел. Я видел больше. И скажу тебе так, охотник: ты не похож ни на кого. Мне нравится, что с тобой можно говорить на равных.

— Вы хорошо знаете наш язык, — буркнул тот, стараясь, чтобы звучало повежливее.

Командир протянул руку — Мирген помедлил, но пожал. Ладонь у Церинга была сухой и жесткой, как древесная кора.

— Сейчас передохнем и будем выступать в Тхаду, — произнес командир. — Там решат, что с тобой делать. Но я скажу королю: этот человек не враг. Он просто оказался не в то время не в том месте.

— А Зурха? — спросил Мирген, подняв голову и встречаясь с ним взглядом. — Что с ней?

Немного ослабшее было напряжение вновь поднялось между ними стеной, и Церинг отвел глаза.

— О ней разговор особый. Ее уже отправили вперед, с отдельным отрядом. Не смотри на меня так, с ней обращаются хорошо. Насколько это возможно.

Мирген сжал кулаки, но промолчал. Что он мог сделать сейчас, безоружный, окруженный чужаками? Только ждать и надеяться. После схватки со зверем, всех переживаний и долгого перехода он утомился, и хотя было тревожно и страшно — мысли текли лениво, не задерживаясь ни на чем. Единственное, чего он не понимал — почему командир так легко простил Панга, почему держится с ним ровно, как и с остальными, хотя до этого вышвырнул его из отряда, а потом избил на глазах у всех воинов.

Айрата подошла неслышно, села рядом, прижалась плечом к его плечу. Ее освободили, но ходила по лагерю она все еще с оглядкой. На ее запястьях тоже остались красные полосы, и Мирген ласково взял ее руки в свои, погладил, одернул рукава, накрывая.

— Пройдет, — сказал он. Айрата подняла на него несчастный взгляд, и он понял, что они оба думали об одном и том же. Как не хватает сейчас Аюра с его целебными травами и удивительной способностью утешить кого угодно.

— Они так легко… убили его, — Айрата нахмурилась и шмыгнула носом, старательно скрывая дрожь в голосе. — Что им мешает и ее… тоже? Я за нее боюсь.

— Я тоже, — ответил Мирген так же тихо и обнял сестру за плечи. — Но она сильная. Сильнее, чем мы думаем. Сильнее, чем они могут себе представить.

— Она там одна, — грустно возразила Айрата. — Трудно быть сильным, когда ты один.

Сестра подняла на него глаза — в сумерках они казались совсем светлыми, почти прозрачными. Зурха стала ее единственной подругой, и она привязалась к ней так искренне и крепко, как умеют те, кто мало знал любви и тепла. Хотя Айрата и выросла в любви и заботе отца и брата, женского участия, совета, помощи, да и обыкновенного смеха, шутки, улыбки, секретного разговора под звездами и совместного рукоделия ей не хватало. Зурха была первой женщиной, кто не отверг ее наивную детскую привязанность, и, может быть, еще и поэтому Айрата так боялась потерять недавно обретенного близкого человека.

— Ты веришь, что они не убьют ее?

— Верю, — твердо сказал Мирген. — Потому что если они убьют ее, я убью их всех.

Он сам не заметил, как до боли сжал кулаки. Она не улыбнулась, не сказала, что это глупо и невозможно — просто положила голову ему на плечо.

Она отказалась уходить, когда ей позволили — не захотела оставлять брата, зная, что он не найдет себе места, если не будет знать, все ли у нее в порядке. Простившись с ними обоими, мастер Хагат ушел один, и Мирген искренне пожелал ему доброго пути назад: он понимал, что сам втянул немолодого охотника в это приключение, не подумал о том, что мастер и без того ходит в непростые экспедиции за камнями два, а то и три раза в сезон, а дома его ждет жена. Звать его с собой было довольно эгоистично, хотя Хагат и говорил, что сам бы не прочь еще раз попытаться дойти до Небесного престола — явно не такой ценой. К тому же, разделять их судьбу он был не обязан. Мирген так и сказал, крепко пожав его сухую и жесткую руку на прощание, и мастер не ответил, только задумчиво кивнул. Пожелал им в ответ — остаться живыми и здоровыми, встретить охотника Саина… Мирген простился с ним легко и искренне.

Дорога до Тхады заняла еще три дня. Чем выше поднимались в горы, тем холоднее становился воздух, реже попадались деревья, мягкая зелень мха, стланика и кедра плавно перетекла в обнаженный камень. Мирген впервые видел такие горы: голые, идеально треугольные, голубовато-серые, полностью состоящие из сыпучей породы, казалось, ступишь на склон, а он поедет под ногами. Местами тропа вилась над пропастью, и он старался не смотреть вниз, где в глубине ущелья клубился туман.

Панг шел рядом, молчал, но уже не смотрел волком: пару раз даже подал флягу с водой, когда Мирген запыхался на подъеме. Айрата шагала рядом с ним, и брат смотрел на нее и не узнавал: она словно повзрослела за пару дней, была девчонка, стала девушка. Он знал, что она думала об Аюре и вспоминала Зурху, но, быть может, именно горечь потери и расставания придавала ей сил.

Город открылся внезапно. Когда отряд миновал последний перевал, невысокий, сглаженный, без резкого подъема и спуска, тропа вынырнула из каменных теснин на широкое плато, и внизу, под склонами горы, раскинулись зеленеющие террасы, по склону рассыпались дома — невысокие, неуклюжие, с крышами, покрытыми бамбуком и соломой. Над ними курились белесые хвосты дыма, выше, за городом, сверкали снежные вершины, а еще выше на белых склонах серебром сверкали ледники.

— Тхада, — проговорил Панг, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на гордость. — Мой дом.

Среди воинов тоже слышалось радостное оживление. Они спускались по узким тропкам-лестницам, и Мирген ловил на себе любопытные взгляды местных жителей. Из дверей выглядывали черноволосые, смуглые женщины в цветных платьях, дети бежали следом, показывали пальцами, но близко не подходили — боялись вооруженных воинов. Старики провожали отряд долгими, тяжелыми взглядами. Войну не любил никто.

— Они знают, кто мы? — спросил Мирген у Панга.

Тот кивнул и на ломаном салхите ответил:

— Понимают. По одежде видно. Но ты не бойся. Здесь не тронут. Люди добрые. Командир скажет — гости, значит гости.

«Да уж, гости», — повторил про себя Мирген. Странное слово для пленников.

Командир позволил им остаться в доме Панга. Жить им тут негде, а держать в больших домах вместе с другими пленными было против правил: Церинг выполнял свое обещание, и подвоха пока не наблюдалось. Мирген с удивлением заметил, что раньше Айрата бы жалась к нему и дрожала от каждого косого взгляда, но теперь шла рядом спокойно и уверенно, ни на кого не глядя и только крепко сжимая руки замком — это и выдавало ее тревогу.

Дом Панга располагался на одной из верхних террас, откуда открывался вид на весь город и на долину внизу. Добротный, сложенный из серого камня, с плоской крышей, на которой сушились травы и овощи. Во дворе, отгороженном от тропы живой изгородью, журчал ручей, пущенный по желобу из бамбука для полива, и росло чахлое, но упрямое деревце с длинными синими ягодами.

— Вернулся, родной! Заходите, заходите! — засуетилась хозяйка, невысокая, кругленькая женщина, с ног до головы закутанная в изящное покрывало, закрепленное на плече медной брошью. — Парвати! Выйди к отцу!

Занавеска из легкого хлопка качнулась, и в освещенном солнцем проеме появилась девушка.

Мирген потом часто вспоминал это мгновение — как она стояла, придерживая рукой легкую ткань, заменяющую дверь, и смотрела на них с любопытством. Черные, как смоль, волосы были тщательно приглажены и закручены в низкий тугой узелок, смуглое лицо, мягкие очертания щек и округлого подбородка, огромные глаза — яркие, блестящие, удивительно круглые. Ее наряд очень напоминал материнский, только другого цвета и полегче — ее руки и шея были обнажены.

Девушка окинула гостей пристальным пронзительным взглядом и вдруг улыбнулась — ослепительно, открыто, словно старым знакомым. Зубы у нее тоже оказались удивительно белыми.

— Отец! Я так соскучилась! — воскликнула она и бросилась его обнимать. Панг, смеясь, подхватил дочь, поцеловал в лоб и поставил на землю. — А это кто с тобой? — продолжая щебетать, она подлетела к Айрате. — Ой, какая ты… светлая! Как снег на Вершине Матери! Ты правда из Салхитай-Газар? Ой, а это у тебя что на щеке?

Айрата, кажется, растерялась от такого напора. Не успела она и рта раскрыть, как Парвати тут же схватила ее за руку.

— Пойдем, пойдем, я тебе все покажу! У нас есть теплая бочка, можно купаться. Ты, наверно, устала с дороги. По горам тяжело ходить, я знаю, — Она тащила упирающуюся Айрату во двор, и та вдруг, впервые за много дней, слабо улыбнулась.

Жена Панга покачала головой: что взять с юной непоседы. Мирген тревожно смотрел девушкам вслед, но не остановил их — слишком долго думал, а потом кричать было уже поздно. Он видел, как улыбнулась Айрата впервые с того дня, когда они встретили гийнханцев и начались их беды, и поэтому не сказал ни слова незнакомой взбалмошной девчонке. И тут же память кольнула острым льдом: что бы сказала Зурха, увидев его сейчас, замеревшего перед дочерью врага? Такой пустоты, какую он увидел в ее глазах тогда, в командирском шатре, он бы не выдержал больше.

Он резко отвернулся и шагнул в дом, оставив позади звонкий смех Парвати.

Дом снаружи казался крошечным и тесным, но внутри как будто разрастался, расправлял плечи — деревянные балки. В маленькой комнате, отведенной под кухню, по стенам ютились длинные лавки, пахло мягким паром от вареного риса и жареными лепешками.

— Васанта много детей хотела, — проговорил Панг с печалью. — Но куда нам…

Васанта, его жена, все время улыбалась, сверкая белыми зубами, и радушно угощала гостей. Мирген поинтересовался, где девочки и не пропустят ли они общую еду, на что она успокоила его, пообещав девочек покормить отдельно: скорее всего, Парвати пошла греть воду, Айрата захотела искупаться с дороги, и нет повода для волнений.

Первые дни в Тхаде тянулись медленно, как горный мед. Каждый вечер Панг возвращался со службы и пересказывал дела из столицы. Он учил салхит, у него выходило вполне приемлемо, речь стала понятной даже с акцентом — но Миргену было плевать. Аюр бы заинтересовался, а он тосковал. Честно слушал, кивал, но думал о другом: о Зурхе, о том, где она и что с ней. А еще — об отце: как он жил здесь, чем занимался? Остались ли люди, которые знают его? А может быть, он и сам где-то неподалеку? Об этом ему ничего не говорили, а спрашивать он боялся.

В первый месяц осени вечерами быстро холодало. В долине розовели сумерки, облака вальяжно раскинулись меж горных вершин, грели пушистые бока в лучах заходящего солнца. Мирген сидел во дворе, вытянув ноги, и пил чай, который приготовила хозяйка, вернее, пытался пить и не морщиться: чай с молоком, бараниной и маслом пили в Салхитай-Газар когда-то давно, но со временем его популярность сошла на нет, и, когда Мирген был маленьким, такой чай можно было встретить очень редко, и он не привык к нему, как к отдельному блюду с несладким и не терпким вкусом.

За спиной послышались легкие шаги и шорох одежды; вздрогнув от неожиданности, Мирген пролил несколько капель на каменные ступеньки. Парвати успевала быть везде. Она появлялась в мыслях пришлого чужака, как горный ручей вплетается в сухую землю — хотя больше дружила с его сестрой. Она таскала Айрату по городу, показывая бескрайние рисовые террасы, рассыпанные по склонам рынки, где можно было выменять рукоделие на мешок сушеных фруктов. Она учила ее торговаться, смеялась, когда у нее ничего не получалось, и хлопала в ладоши, когда она выменивала у старого ювелира простые каменные побрякушки за полцены.

Айрата ходила за ней, но без большого восторга. Мирген не запрещал ей, видя, что время с хозяйской девчонкой может ее хоть немного расшевелить. Он понял, почему сестра показалась ему повзрослевшей: из ее взгляда исчезла та самая детская наивность, которую хотелось защищать и оберегать, теперь ее глаза были полны отстраненности и холода, который сквозил во взглядах, в разговорах, во всех движениях, словно она самой себе делала одолжение лишь тем, что жила.

Парвати этого не замечала.

Зато заметила, как Мирген морщится, то и дело поднося к губам плошку с чаем и отставляя ее обратно, и как рассеянно смотрит вверх, когда на темнеющем полотне одна за другой зажигаются звезды.

— Ты неправильно чай пьешь, — сказала она и уселась рядом, скрестив ноги под своими покрывалами. — Это у вас, в степи, его пьют чистым, а ты посоли.

— Ты шутишь? — мрачно приподнял брови охотник. Но девчонка, кажется, наоборот воспринимала все слишком серьезно.

— Ни разу. У нас чай наваристый, жирный, пахнет мясом. Мясо без соли — кто так ест? Попробуй, посоли, — цветным вихрем взметнувшись со ступеньки, Парвати юркнула в дом и через мгновение вернулась, неся с собой кулек твердой соли. — Вот. Горная соль самая вкусная.

Соль и вправду была ароматной, пахла незнакомыми специями. Мирген нерешительно зачерпнул немного двумя пальцами и бросил в чай. «Саму пить заставлю» — сердито подумал он, полагая, что хозяйская дочка над ним подшутила, однако с солью чай и вправду оказался намного вкуснее — как будто чего-то не хватало, и вот оно появилось. Теперь в общем вареве можно было различить вкус баранины, масла, молока и самого чая на листьях смородины.

— Вкусно?

— Да, — выдавил Мирген. Он был благодарен девчонке за подсказку, но признавать этого не хотелось. Дочь врага, сын чужака и пленника — они должны были ненавидеть друг друга, но тем не менее сидели рядом на теплых камнях перед домом и смотрели, как на небосводе вспыхивают один за другим драгоценные камни.

Он смотрел на ее запрокинутое кверху лицо — мягкое, округлое, по цвету кожи намного более смуглое, чем у степных жителей, на гладко зачесанные в низкий узелок иссиня-черные волосы, на красивую накидку, расшитую блестками и поблескивающую в полутьме, — и чувствовал ужасную досаду на себя. Как можно так рассматривать девушку-чужеземку из вражеской страны? Что бы сказала Зурха, увидев, как он на нее пялится, забывая о том, о чем нужно думать все время? Она бы его презирала. И отец, наверное, тоже.

— Ты все время грустишь об отце, да? — вдруг спросила Парвати, не глядя на него.

Мирген вздрогнул, как будто его ударили. И мысль оборвалась.

— Откуда ты…

— Я вижу, — она отвернулась от неба и поправила на плече зеленую накидку. — Ты смотришь на взрослых мужчин так, будто разглядываешь их лица и ищешь кого-то. Я тоже так смотрела, когда отец уходил на войну в первый раз. Думала: вернется или нет?

— Вернулся же.

— Вернулся. Но я тогда поняла: он не мой. Вернее, он мой отец, но он не принадлежит мне. Он принадлежит войне. Я не могу оставить его дома, когда мне захочется. И мама не может. Мы тогда перестали ждать — стали просто жить, а ожидание осталось только в мыслях. Мама делает целебные мази, печет лепешки и шьет сари. Я ей помогаю печь и шить, а еще торгую на рынке, крашу ткань.

Взглянув на ее смуглые руки, Мирген увидел, что ее ладони темны не от горного загара, а от разноцветных красок. Натуральные краски из трав и ягод въедались намертво, и, помня о том, что она возилась с ними почти каждый день, можно было понять, откуда у нее такие руки. Она не обращала внимания на собственную красоту — готова была расстаться с ней ради благополучия семьи, и это вызывало уважение. Айрата бы, наверное, так не смогла… В прошлом. Мирген думал, что нынешняя сестра, какой она стала теперь, ему незнакома.

— Ты ждешь и ищешь слишком давно, — проговорила Парвати. Ее глаза в сумерках казались огромными и черными, как ночное небо, но взгляд был не страшным, а теплым и обволакивающим, как вечернее тепло. — Может быть, ты ищешь не того. Откуда ты знаешь, как он изменился? Жив ли он вовсе? Ты ждешь, что отец придет и жизнь станет прежней, но прежней она не станет. Сколько его не было?

— Шесть лет, — ответил Мирген тихо и глухо. И сам не знал, почему доверил чужой девчонке разговаривать о том, что всегда тщательно оберегал.

— Шесть лет! — изумленно вскрикнула Парвати, и ее глаза сверкнули в неподдельном удивлении. — Да ведь это целая жизнь! За это время мальчик вырастает, учится ходить, говорить, сидеть на коне, натягивать лук. А ты все ждешь. Даже не женился. Как будто ты совсем не можешь жить без него.

— Как тебе не стыдно! — вспыхнул охотник. На короткий миг ему даже показалось, что он может накричать на нее или ударить. — Легко тебе говорить, у тебя и отец, и мать живы-здоровы и любят тебя, как принцессу. А меня сначала не любили, а потом, как отца не стало, и вовсе из рода выгнали. Легко рассуждать о мире из-за каменной стены!

Парвати обхватила колени под струящейся изумрудной накидкой, посмотрела вдаль, задумчиво улыбаясь. В темноте ее глубокие черные глаза поблескивали, как звезды, и, несмотря на то, что он сорвался и нагрубил, она на это будто совсем не обратила внимания, и охотник устыдился: ведь он старше, а значит, должен быть мудрее — но по всему пока что выходило наоборот.

— Прости, — смущенно добавил он, помолчав, и прикоснулся к краю накидки. — Я не то имел в виду.

— Я знаю, — легко улыбнулась Парвати и встала, мягкая теплая ткань выскользнула из-под его руки, и пальцы скользнули в пустоте. — Тебе больно. Больно терять то, о чем ты думал и мечтал столько лет.

Мирген не ответил, а она тихо исчезла в доме.

Ночью он не спал. Спрятался за большими камнями и лежал в траве, подложив руки под голову и глядя на звезды. Они здесь сияли по-другому, чем в степи: крупнее, ярче, ближе, их было много, так много, что все небо покрылось алмазной россыпью. Казалось, протяни руку — и достанешь. В детстве мама рассказывала ему, что со звезд смотрят те, кто ушел на небо и не вернулся… В холодном свете небесных драгоценных камней он искал знакомые образы, но не находил. Все звезды казались одинаковыми — значит, он еще не нашел свою.