Мирген проснулся от резкого толчка в бок. Он и сам не заметил, как заснул в положении сидя, и теперь страшно затекли связанные руки, голова гудела, шевелиться не хотелось, отсыревшая одежда не согревала, а пожалуй, что наоборот. Он с трудом разлепил тяжелые веки и увидел того самого молодого охранника, который накануне их сторожил. Тоже не очень довольный ранним подъемом, парень насупился, как сыч, и оттого его смуглое лицо казалось еще мрачнее.

Стряхнув с себя остатки неглубокого, тревожного сна, Мирген протер лицо сухими холодными ладонями и сел, прислонившись к дереву. Остальные еще спали: Панг похрапывал, съежившись под чужим дэгэлом, мастер чему-то хмурился, зябко подтянув к груди колени и накрыв их жилетом, Айрата во сне от холода прижалась к нему, спрятав нос в воротник. По земле стелился туман. От реки тянуло промозглой сыростью, а сухой и холодный ветер тихо шевелил колючие ветки.

Следующим молодой дозорный разбудил Панга, церемонясь с ним еще меньше, и, рывком за рубашку подняв его с земли, с силой толкнул вперед. Мирген с трудом поднялся сам, не дожидаясь новых затрещин, и последовал за ним. На шорох и возню проснулись остальные: Айрата, еще не открыв глаза толком, первая разглядела, что брат уходит.

— Мирген, ты куда? — в спину долетел ее тревожный голос, и у охотника опять болезненно дрогнуло сердце. Он обернулся и увидел, как мастер Хагат положил руку ей на плечи, успокаивая, а она притихла, сжавшись то ли от холода, то ли от страха перед чужеземцами.

Дозорный привел их в шатер из шкур и плотной выбеленной ткани, что был растянут неподалеку от ручья, под соснами. Ветер хлопал по тканевым стенам и крыше, словно просился войти, туман клочьями стелился под ноги, солнце выползало из-за серых кучевых облаков — день обещал быть сырым и прохладным.

В походном шатре ночевали командир и трое его ближайших помощников. Все они расположились на шкурах, заменявших сиденья, вокруг котелка с горячей кашей из чечевицы и выжидательно смотрели на пришедших. Панг не знал, куда себя деть: его взгляд смущенно бегал из стороны в сторону, пальцами связанных за спиной рук он теребил края рукавов и всячески не скрывал своей неловкости. Мирген на всякий случай расправил плечи. Видя твой страх, противник только чувствует себя сильнее.

Командира он узнал сразу: это был невысокий, коренастый, но широкоплечий и крепкий мужчина лет сорока. Загар неровно лежал на его лице, темнее в морщинах и светлее — на кругах под глазами, отчего он выглядел уставшим и не очень здоровым. Стоило отдать должное: он говорил на салхите не так уж и плохо, и Пангу даже не пришлось переводить: Мирген все понимал. Рядом с ним стояла Зурха, но от прежней легкой и воздушной лесной колдуньи не осталось и следа: бледная, растрепанная, со следами земли и крови на лице, она безучастно смотрела прямо перед собой, будто вокруг никого не существовало. Мирген встретился с ней взглядом, но она опустила ресницы, и он испугался холодной пустоты в ее всегда живых и веселых глазах. Жемчужную шпильку у нее, без сомнения, украли, на запястьях белели тугие, но неаккуратные повязки, сквозь них тоже проступали кровавые пятна.

— Ты знаешь, кто она? — кивнул командир в сторону пленницы. Мирген нахмурился. Что будет, если он скажет правду? Они охотились за ней не просто так. И, по рассказам самой Зурхи, там, в Энитхэг, ее сила заинтересовала кого-то из главных. С ее помощью она намеревались разрушить основательную часть гор и перекроить землю так, чтобы оставить у себя территорию получше и побогаче, а жителей Салхитай-Газар выдворить в пустыню.

— Нет, — соврал Мирген, и тут же слева его встретил не сильный, но болезненный удар в скулу. Молодой дозорный явно срывал на пленнике свою злость.

— Ты врешь, — спокойно заметил командир. — Если бы ты не знал, ты бы ее не прятал.

— Вы и без меня знаете, что она колдует, — буркнул он. — Но меня-то спрашивать зачем?

Его ударили снова. В голове зазвенело от оплеухи, на скуле расцвело красное пятно, и он потер горящую щеку плечом. Роса с влажной одежды немного остудила и уняла боль.

— Хватит! — вдруг тихо воскликнула Зурха, подняв голову, и посмотрела на командира с гневом и вызовом. Ее потухшие было глаза вспыхнули, и она даже подалась вперед. — Он правда не знает. Вы можете убить меня, но помогать вам я не буду.

Командир, поморщившись, махнул рукой, и девушку увели из шатра. Мирген тревожно смотрел ей вслед, но так и не понял, куда пошли воины вместе с ней: стало понятно, что к ним ее уже не вернут. Но тем не менее командир жестом велел своему воину отойти, и Миргена отпустили. Щека горела, как будто облитая кипятком, и он в очередной раз мысленно посочувствовал сестре.

— В самом деле, Дава, прекрати бить нашего гостя, — заметил командир. — От этого он рахговорчивей не станет. Каждый из нас умеет пользоваться стихией, к которой принадлежит. Кого-то делает сильнее вода, кто-то черпает силу от тайги, от ветра или гор. Но ее сила — особенная. И мы никак не можем понять, в чем именно… Обыкновенно стихия дает силы, но не слишком много. Можно выпить из ручья и исцелиться от ста болезней, заговаривать ветер, чтобы прогнать грозу или призвать солнце, можно заставить деревья расти быстрее или, наоборот, взять у них крепкий ствол и свежую прохладу. Но никто не сумеет изменить землю, заставить реку расступиться, отправить снег вертикально вверх. А она может. Так что, охотник, что скажешь? Откуда у нее такая сила?

— Сначала скажите, для чего она вам, — хмуро ответил Мирген. — И буду очень признателен, если вы меня, наконец, развяжете.

Командир едва заметно кивнул, и молодой дозорный одним движением перерезал веревки. Мирген с наслаждением потянулся, потер затекшие и растертые запястья. Удивительная доброта для такого врага.

— Я и половины не видел из того, о чем вы говорите, — добавил он, помолчав. — Но думаю, что знаю, почему она отказалась. Она не любит вмешательства в природу. А навредить горам, еще и своими руками… На такое она не пойдет. Вы и правда скорее убьете ее, чем заставите. Она сама — часть природы. Сделать больно горам или лесу для нее все равно, что подставлять под удар себя.

— Она — часть природы? — прищурился командир, откинувшись на стуле. — А не сама ли природа?

— О чем вы? — Мирген изо всех сил мысленно напрягся, чтобы не вспылить, но раздражение уже начало закипать в глубине души, как котелок на огне. Только в нем были гневные мысли, а не горячая вода. — И почему вы говорите об этом со мной? Уж лучше спросите мою сестру, они наверняка были ближе.

— Она тебе доверяла, вдруг рассказывала. А ты главный, поэтому имеешь право говорить за всех, — невозмутимо пожал плечами командир с таким видом, будто расспрашивал своего старинного знакомого. — И вообще, лучше нам разговаривать, чем общаться ножами и ударами… правда?

Охотник задумчиво потер подбородок. С этим разумным доводом нельзя не согласиться, да и гийнханцы на удивление быстро поменяли свою позицию, во всяком случае, их предводитель: пару дней назад приказал напасть на беззащитных мирных путников, а теперь вот пытался поговорить с Миргеном на равных. Быть может, в нем он увидел главного и потому не желал ссориться? Но мастер Хагат старше и со стороны наверняка выглядит более подходящим на роль командира: он хотя бы не злится по пустякам. Почему не он?..

В том, что Зурха — необыкновенная, он не сомневался. Но не смотрел настолько в глубину: не задумывался о том, что она может быть не совсем человеком. Но и это не укладывалось в его голове: она ведь рассказывала о своих родителях, о том, что шаман научил ее немногому. Выходит, и ему врала, не доверяя?.. Но раздражения Мирген не почувствовал — как ни странно, наоборот, понимал ее желание скрываться. Чем больше твоя сила, тем вероятнее ее захотят использовать в корыстных целях. И Зурха, уставшая от того, что ее жизнь ей не принадлежит, выбрала ложь не как оружие, а как единственную возможность защитить себя.

И рассказать о ее способностях вражескому командиру означало не просто предать ее, но и лишить последней опоры.

Он уже хотел было сказать, что ее сила действительно больше, чем у многих, но, зная, как тесна ее связь с дикой природой, нет повода так удивляться, — как снаружи послышался шум, грохот и крик, треск ломающихся веток и звериный рык. Командир напрягся, как струна, вскочил, прислушался, но долго оставаться в неведении не пришлось: едва не сорвав полог шатра, к ним ворвался один из дозорных. Испуганный, он кричал на своем языке и размахивал ножом, но и переводить не потребовалось, чтобы Мирген понял: на лагерь напали дикие звери, а судя по реву и грохоту — самый большой зверь тайги, айдас, легендарное рогатое чудовище. Мало кто их видел, забираясь в самую глушь, но почти никто из видевших не выходил из схватки живым и здоровым.

Первой мыслью мелькнуло — поделом им, пусть эти неуклюжие, неповоротливые и злые рогатые медведи разнесут в клочья весь лагерь. Но ее сменила мысль пострашнее: Айрата! Она ведь в самой глубине этого лагеря, безоружная, беспомощная!..

Недолго думая, Мирген схватил нож из-под носа у командира и ринулся прочь из шатра. Ему кричали вслед, но он не обращал внимания, вильнул в сторону от метко брошенного клинка и вернулся в общий стан. Зверей было четверо: один огромный, судя по всему, мать или отец семейства, трое остальных — поменьше, но уже с основательными рогами и когтями. «Малыши» разбрелись по лагерю, разбрасывая вещи, пугая лошадей и съедая все, что попадется под руку, а зверь побольше, раненный чьей-то не очень меткой стрелой, выл, ревел и метался по поляне — кого-то одного уже успел зацепить мощными когтистыми лапами, остальные швыряли в него камнями и натягивали луки, целясь в морду или промеж рогов. Под большим кедром, где их и оставили, мастер заслонил собой испуганно сжавшуюся Айрату, но большего сделать не мог: оружие у всех пленников отобрали.

— Не стреляйте! — закричал Мирген. — Не стреляйте! Опустите луки! Опустите!

Вовремя подоспевший Панг тоже закричал что-то на своем языке, размахивая руками. Мирген понял: переводит. Однако «предателя» и слушать не стали: наоборот, кое-кто даже направил оружие в его сторону. Не успев подумать, что же он делает, Мирген схватил его за рукав и оттащил себе за спину.

Зверь наконец учуял людей и остановился. Маленькие глаза в густой темной шерсти налились кровью, кровь заливала и некогда белоснежное пятно-воротничок на широкой и мощной груди. Медвежата забавлялись со шкурами, содранными с общего шатра, а большой зверь, подвывая и постанывая от боли, вдруг заревел, зарычал, поднялся на задние лапы и пошел на людей.

Мирген попятился, до белизны в пальцах стиснув рукоятку чужого ножа. Он знал, что ни с первого, ни со второго удара убить айдаса нельзя: слишком крепкая шкура и толстая кожа у этого таежного чудовища, поэтому и стрела не убила его, а лишь разозлила. Краем глаза он заметил, что Панг встал рядом с ним с камнем в руке; идея была плохая, но то, что этот человек, которого он считал слабым, выбрал не остаться в стороне и не прятаться за спиной у охотника, очень польстило его мнению о гийнханцах в целом. Впрочем, у него за спиной оставались не только чужаки, но и друзья, и сестра, и в первую очередь Мирген думал о том, чтобы защитить их.

Зверь медленно подкрадывался, рыча и скалясь. Изогнутые полумесяцем рога недвусмысленно уставились вперед, и так глупо на одном из них колыхалась зацепившаяся где-то красная ленточка. Мирген осторожно и медленно шел назад, каким-то внутренним зрением видя всех тех, кто замер за его спиной. Он не боялся — знал, что бояться поздно, что нет смысла в страхе, когда впереди смерть, а за спиной — край пропасти. И поэтому шел медленно, не оборачиваясь, словно знал, что прямо сейчас никто не бросит в него нож и не выстрелит в спину. Люди не склонны рубить дерево, которое защищает от грозы, даже если оно растет прямо через крышу их дома.

Что будет дальше, Мирген и сам не знал. Айдас загонит его в угол, а что потом?.. Съесть его он не захочет — они не едят людей, хоть и хищники. Так уж устроена глупая рогатая голова. Разорвать и бросить — вполне возможно. И наброситься на других… Темная морда рычала и скалилась уже совсем близко, и Мирген отчего-то медлил, не мог бросить в него нож. Рука предательски дрожала, и он боялся не попасть, тем самым разъярив раненого зверя еще сильнее.

И вдруг от кромки леса послышался голос. Мягкий, нежный и в то же время сильный, тягучий и полный переливов, как жидкий липовый мед, как блестящая темная сладость, которую женщины варили на праздник середины лета, как река на рассвете, тихая, спокойная, вобравшая в себя все краски тайги, голос пел старинную колыбельную на древнем языке. Наступила такая тишина, что голос в долине разносился эхом, хотя и пел не слишком громко — все переливы разлетались трелью и плеском воды, и Миргену даже показалось, что он почувствовал этот сладковато-терпкий запах меда, горячую сладость на кончике языка, густой и влажный рассветный воздух.

Голос приближался, то крепчал, то смягчался, и вскоре превратился в тихую, нежную и убаюкивающую мелодию без слов. В тусклом и сером тумане рыжая девушка светилась, как солнечный луч сквозь толщу воды, ветер играл ее густыми рыжими локонами, легкая, тонкая фигурка казалась почти прозрачной, и все-таки она без страха шла к огромному таежному чудовищу, протягивая руки и не умолкая ни на мгновение. Колыбельная качала на волнах и обнимала теплым уютным одеялом. И разъяренный зверь присел на задние лапы, а потом и вовсе улегся на траву, позволив рыжей колдунье приблизиться вплотную и положить на лоб между страшными рогами узкую и хрупкую ладонь.

После этого, когда сильное и звонкое пение смолкло, превратившись в легкое и зыбкое убаюкивающее покачивание едва слышным напевом, из тумана появилась и вторая фигурка, чуть повыше ростом. Она шла так же медленно, как зачарованная, но не пением, а дикой и древней таежной силой. Она протянула руку, гладя темный мохнатый бок чудовища, а второй рукой легко и незаметно выдернула стрелу и прижала к ране оторванный край своей юбки. Зверь вздрогнул и вздохнул, но не поднялся, лишь обессиленно положил морду на лапы и закрыл глаза.

Девушки еще недолгое время простояли рядом с ним, успокаивая, а потом одна из них пошатнулась и схватилась за подругу, ища опору. Зурха держалась стойко, но нельзя было не заметить, как она слабеет, бледнеет, и ее голос становится все тише и тише. Мирген, опомнившись, подбежал и подхватил ее на руки.

— Сделайте постель! Следите, чтобы она не касалась земли! — рявкнул он на молодого гийнханца, что подвернулся под руку. — И лекаря позовите, наконец!

На удивление, его послушали, и толпа разошлась: одни отправились за лекарем, другие принялись связывать спящего зверя, третьи спугнули медвежат подальше в лес. Пока никому не было дела до пленников, к Миргену подошел командир и негромко произнес:

— Отнеси ее в мой шатер. Звери его не тронули.

— Обещайте, что причините ей вреда!

— Ты закрыл собой моих людей. Женщины сумели его усыпить. Я плачу добром за добро.

«После того, как взял всех нас в плен и убил моего лучшего друга» — Мирген хотел нагрубить в ответ, но почему-то слова застряли в горле. Спорить не было сил, и он только нехотя буркнул:

— Я закрыл свою сестру, а не твоих разбойников.

— Это уже не столь важно, — нахмурился командир. — Вы, охотники, бесстрашные или безумные… Я хочу тебе что-то сказать. Идем в шатер.

На это Мирген уже не нашелся, что возразить, и молча повиновался. Зурха тихо положила голову ему на плечо, ее дыхание сделалось ровнее и тише, и Мирген понял, что верно догадался о том, что нужно поднять ее от земли и не позволять касаться, пока ее силы не восстановятся: так будет безопаснее для всех.

Шатер командира был уже хорошо знаком. В мягком полумраке, за холщовой занавесью, уже устроили отдельное ложе на шкурах, чьих-то теплых горных шубах и телогрейках. Мирген осторожно уложил Зурху на мягкую постель и накрыл парчовой накидкой. Она с благодарностью улыбнулась и закрыла глаза. Командир поправил опрокинутый кем-то стол, опустился в кресло и задумчиво сцепил пальцы у подбородка. Его глаза, и без того узкие, превратились в задумчивые щелки. Не зная, куда себя деть, охотник топтался у занавески и прятал за спиной грязные руки.

— Меня зовут Церинг, — сказал командир.

— А мне с того какая радость? — огрызнулся Мирген. Чувства и эмоции постепенно возвращались к нему, ненадолго замершие от единственного страха — страха перед легендарной таежной тварью, которую он никогда еще не видел живьем, страха за сестру и за мастера, который встал между нею и зверем, страха за себя, когда он с одним небольшим ножом размахивал руками перед хищной мордой, и, наконец, страха за Зурху, которая отважно пела на глазах у своих врагов и шла к страшному зверю с протянутыми руками. Теперь все это вернулось и накрыло с головой волной усталости и безразличия ко всему, кроме того, что они живы.

— Я отпущу твоих друзей и не скажу, что брал пленных, если ты пойдешь с ней… И с нами. И поклянешься помочь, когда я попрошу. Я прикажу не причинять вам вреда и дать немного свободы. Вас никто не тронет. И в городе вы будете под присмотром, но почти свободны. Что скажешь?

Мирген задумался. Мастер Хагат и без того намеревался устроить побег, но если их отпустят без нужды бежать, то это будет наверняка безопаснее — хотя бы он сам будет уверен в том, что их не задержат и не убьют. Айрата… если она уйдет с ним, возможно, он сможет довести ее до монастыря или до другого степного стана, где их никто не узнает и не найдет. Мастер сможет пойти за помощью, если доберется-таки до монастыря. А он сам… Возможно, оказавшись в большом городе Энитхэг, он сможет что-нибудь узнать об отце. А что, если они встретятся там, на чужой земле?

Мирген медлил с ответом. Еще кое-что не отпускало его, не позволяя согласиться однозначно.

— У тебя есть какой-то план? Зачем тебе моя помощь?

— Ты сильный, смелый, тебя хорошо слушают, — спокойно отозвался Церинг. — И ты знаешь, как именно она управляется со своей силой. Когда понадобится, тебя послушают скорее, чем какого-нибудь простака из народа.

— Ты можешь пообещать мне еще?

— Хитрый, — усмехнулся командир. — Что еще?

— Что мне не придется поднимать оружие против своих.

— Это я тебе обещаю, — кивнул он. — Нам Салхитай-Газар не нужен. Я только выполняю приказ. Но с каждым разом все меньше хочу это делать… А королевский советник по-другому не поймет.

— Бунт? — приглушенно воскликнул Мирген.

— Тшш, — Церинг прижал палец к губам, потом вздохнул и плеснул в две пиалы темной жидкости из небольшого сосуда. Она пахла терпел и сладко, заморской ягодой, которую Мирген пробовал когда-то в детстве, очень давно. Командир придвинул одну пиалу к нему, другую оставил себе и поднял двумя руками, аккуратно придерживая пальцами по краям. — Король зашел в войне слишком далеко. Мы и сами устали проливать кровь. Это траты в казне, огромные налоги, мы годами не видим своих жен и детей. К тому же, дальше сражаться немного смысла — Салхитай-Газар объединился с правителем Ороса и стал намного сильнее.

— Тогда почему вы на нас напали в том доме? Почему не могли договориться мирно?

Командир Церинг опустил глаза и крепко сжал парчовый покров на кресле. От Миргена не ускользнуло, как он мучительно пытается объясняться, однако он все равно не понимал, какой был смысл в нападении и почему нельзя было сразу прийти и мирно договориться.

— Я действовал, как раньше, но теперь вижу, что в каждом из вас есть что-то необыкновенное. Я не прошу становиться друзьями: вы нам многого не простите. Но прошу сейчас забыть о вражде. Вам нужна свобода, а мне — помощь. К тому же, мы никому не расскажем о том, что на самом деле может ваша колдунья, — он кивнул в сторону спящей Зурхи.

— Я подумаю, — с трудом выдавил Мирген и сглотнул, будто напился горького.

— За мир, — коротко сказал Церинг и осушил пиалу до дна.