Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.
Когда Сангья позвал на помощь, я сразу подумал, что здесь что-то не то: раненые обыкновенно бегут из плена или скрываются от погони, и хотя Великое Небо принимает всех под своим покровом, мы, люди, еще не научились такой милости; обман других — тяжелый проступок, обман себя — не менее тяжелый грех, и я нес этот грех вопреки собственной воле, зная, что лживым гостеприимством приношу вред не гостям, а самому себе. Гостям-то что… переждут бурю и уйдут. А мне куда тяжелее жить с гневом и досадой. Поэтому я решил избавиться и от этих страданий тоже.
Подойдя на зов моего маленького ученика, я увидел, что рядом с ним на холодных, уже снова заметенных снегом камнях лежит молодой человек. Он уже успел повернуться на спину, и стало ясно, что ему не больше тридцати весен: юное, почти не тронутое щетиной лицо, отмеченное серовато-коричневым горным загаром, изорванная, истрепанная одежда, окровавленные руки и обмотки на ногах.
Три тысячи ступеней он прошел босиком.
Я подал ему руку.
— Амитофо, — сказал негромко, наклонив голову. Юноша растерянно взглянул на меня и на мою руку, но почему-то не посмел ее принять — только поднялся на колени и склонился в куда более почтительном приветствии. Тогда я положил ладонь ему на плечо, и лишь после этого он поднялся, глядя на меня робко и с благоговением.
— Простите, — сказал он, смущенно улыбнувшись уголком губ. — Я два дня ничего не ел и почти не спал…
Кроме как дать ему отдохнуть, мы не могли сделать ничего лучше. Мой старший ученик, целитель Ананда [1], осмотрел его и пришел к выводу, что телесные повреждения есть, но не слишком тяжелые: он голодал несколько дней, после купания в ледяной воде одолела простуда, а еще около пяти дней назад сильно ударился головой. Все это можно вылечить хорошим сном, горячей водой и пищей. Ананда приготовил для него травяные и ягодные отвары, теплую и сухую одежду — монашеские шаровары, простую рубашку и шафрановую самгхати, и наш гость с удовольствием слился с толпой.
Отдав паренька на попечение ученикам, я прошел в чагуань — комнату, специально выстроенную для чайных церемоний. Сюда мог зайти всякий, но здесь же действовало негласное правило: если комната занята — не входи, дождись. В основном, конечно, этой возможностью злоупотреблял я. И Сангья, который, в отличие от медитаций и молитв, не пропустил почти ни одной моей церемонии.
Белый чай с красивым, поэтичным именем «Сияние лунного света» [2], легче всего умел разговорить незнакомца. Об этом мало кто знал, а определять чай на вкус и аромат тоже умели немногие, и этим я тоже злоупотреблял, предлагая белый чай тем, кто, по моему мнению, слишком много скрывал. Особенно гостям. Особенно — таким неожиданным. Легкий желтоватый оттенок и долгое древесно-горьковатое послевкусие располагало к долгой и тихой беседе.
Когда юный незнакомец, умытый, переодетый и даже с легким румянцем на осунувшемся загорелом лице, вошел в сопровождении Ананды и Сангья и поклонился у порога, я наклонил голову в ответ и жестом предложил ему пройти. Ананда намек понял, Сангья сделал вид, что нет, и так передо мной вновь оказалось двое. Стоило отдать моему названому сыну должное: молчать и слушать он умел.
— Кто ты такой?
— Лекарь из степного стана. Меня зовут Аюр.
— Жизнь, — ответил я, вспомнив книги. — «Аюр» на древнем языке означает «жизнь» [3]. Кто дал тебе имя?
— Мама, — юноша смущенно улыбнулся. — До меня у них с отцом были дети. Но никто не дожил и до пяти лет. Потеряв третьего ребенка, они решили таким образом защитить меня.
— Как ты дошел сюда?
— Мне помогали, — тихо ответил он, опустив взгляд, и я сразу понял, что речь шла не о людях. — У меня к вам очень важная просьба. Но не знаю, согласитесь ли вы…
— Ты шел сюда много дней. Не единожды мог погибнуть. Если бы не было надежды, ты бы не добрался.
— Тоже правда, — усмехнулся он. — Мои друзья в плену у гийнханцев. Теперь я и не знаю, живы ли они. Я надеялся, что вы сможете помочь, но…
— Но вместо огромного монастыря с тайнами древних книг и волшебной силой чудесных воинов ты увидел одного учителя и десяток учеников?
Аюр не ответил, но по опущенному взгляду и легкому смущенному румянцу я все прекрасно понял. В этом была наша слабость, но и в этом же сила. Нас было немного; когда мы только пришли сюда, скрываясь от страданий между небом и землей, здесь не было и этого: монастырь — жилое здание, два молельных дома и три храма — мы выстроили сами, таская камни с перевала, делая краску, выпиливая из того же камня и дерева статуи Генерала, Девы и Великого духа Тэнгэра. Со временем здесь стало хорошо и красиво, пришли ученики, монастырь стал не просто священным местом, а домом — домом для всех нас, потерявших свой дом на земле. Я не знал, откуда берутся легенды, но людям свойственно превращать в сказку все то, что они не могут постичь, а так как до монастыря мало кто добирался — он и сделался своеобразной горной легендой. Люди-птицы с желтыми крыльями.
Прозрачный чай, слегка позолоченный тусклыми лучами холодного горного солнца, с легким плеском проливался из белоснежной гайвани [4] сначала на макушку чайного божка, потом, еще раз обданный кипятком, — на доску из темного дерева и только после этого — в пиалы. Нетерпеливый Сангья сразу же схватил свою и обжегся, Аюр принял угощение с поклоном и двумя руками, как полагается. Мне нравилось, что он знает обычаи. Знакомый с традициями человек всегда сойдет за своего, даже если не знает местного наречия или говорит с резким, отрывистым акцентом чужака.
Я был не против ему помочь, но лишь в том случае, если он не только попросит помощи, но и вникнет в нее. Иными словами, пройдет по тому же пути, по которому предлагает пойти нам.
— На что ты готов ради своих друзей?
Он открыл было рот, чтобы ответить, и я знал, что он скажет.
— Только не говори, что на все.
— Нет. Не знаю, — проговорил он тихо и уткнулся в пиалу, боясь, что смущение выдаст его неуверенность. — Готов ли я отдать свою жизнь ради чьей-то другой. Но я сделаю все, что смогу, чтобы мы все остались живы.
Мне понравился его ответ.
Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.
Это был уже второй гость за столь недолгое время, и, пока никто не видел, я даже поставил целых восемь благовоний перед божественными покровителями за то, чтобы чужаки не принесли беды. Они оба вызывали доверие, но, вопреки небесным заветам, я совсем разучился доверять людям, и тем более, когда эти люди сами находили монастырь и могли до него дойти.
Это была не редкость, что у наших ворот кто-нибудь падал без сил. Но этот человек, пришедший немногим позже после того, как я отпустил нового знакомого отдыхать с дороги и общаться с учениками, не занятыми корой и медитацией, выглядел намного сильнее и крепче. Он был немолод, но и не стар еще, с проседью в иссиня-черных волосах и проблесками раннего, преждевременного серебра в короткой и узкой черной бородке, но вокруг его глаз разбегались лучики морщинок, а руки — такие руки я видел только у сильных людей, привыкших либо к земле, либо к оружию. Судя по въевшейся в кожу земле и широким мозолям на ладонях, этот человек знал и то, и другое, однако и нашу веру, не предполагающую оружия, он тоже знал: войдя, поклонился сначала Сангья, который открыл ворота, потом — мне, когда мы с ним пересеклись первым взглядом.
Мне понравилось, как он смотрел: честно, чисто, открыто. В его взгляде жила бесконечная усталость, но он улыбался — хорошо улыбался, по-доброму. Одними глазами. И знал наши традиции.
— Кто ты такой?
— Охотник из степного стана. Меня зовут…
— Саин-ахатай!
Мы оба вздрогнули от неожиданного возгласа за моей спиной. А в следующее мгновение юный лекарь, вихрем промчавшись от чайного дома через все плато, крепко сжал в объятиях нежданного гостя. Тот закрыл глаза, крепко обнял юношу в ответ и похлопал его по спине.
— Саин-ахатай! Сколько лет! Ты жив! О Небо, ты правда живой! — захлебываясь восторгом, юноша и сам растерялся от радости, но и молчать не мог. — А ты меня помнишь? Не забыл ведь? О Небо, я так рад!
— Конечно, Аюр, — мягко улыбнулся он, по-отечески положив руку на узкие плечи пареньку. — Я думал, это вы все меня забыли.
— Но…
Взглянув на меня, лекарь осекся, неловко сглотнул. Любопытство не порок, куда больший порок — спешка в столь важных вопросах.
— Пойдемте выпьем чаю, — наконец сказал я, вздохнув. И почему-то наверняка знал, что ответит на мой вопрос гость, чье имя на древнем языке означало «мудрый»: он пришел из-за перевала, имя дала ему мать, его друзья в плену у гийнханцев, и он тоже искал здесь помощь, надеялся на тайные силы и знания, а увидел десяток монахов и своего давнего знакомого, который пришел в монастырь лишь тремя днями ранее.
И этот ответ мне тоже понравится, потому что после этого нас свяжет одна общая цель.
[1] Ананда — старший и самый близкий ученик Будды, обладавший даром целительства.
[2] Имеется в виду чай «сияние лунного света» 月光白，его можно приобрести и в наше время.
[3] Санскрит.
[4] Гайвань — традиционная китайская посуда для заварки и пролива чая с носиком, крышкой и блюдцем.