Не менее двух раз в год жители деревни собирались на судебный сход — hallmote. Записи, оставшиеся от таких сходов, — уникальный материал, дающий представление об отношениях между феодалом и сельской общиной, а также о трениях и противоречиях между обитателями деревни.
Этот манориальный суд возглавлялся управляющим сеньора и занимался в основном делами последнего: сбором меркета, смертной и вступительной пошлин, других платежей в пользу владельца поместья, обеспечивал выполнение трудовых повинностей, избирал служащих поместья, разрешал наследникам вступать во владение имуществом и принимал от них клятву верности, а также назначал штрафы и конфисковывал собственность, что приносило сеньору немалую прибыль. И все же главными его участниками были жители деревни, исполнявшие обязанности законодателей, обвинителей, свидетелей и судей. Большая часть разбирательств касалась вовсе не сеньора, а отношений между селянами. Наконец, ход судебного заседания определялся не волей сеньора, а древними и влиятельными традициями — поместным обычаем.
Сход был законодательным и судебным органом: он издавал постановления, регулировавшие пользование полями, лугами, пастбищами и лесами от Михайлова дня до Михайлова дня следующего года — работа крестьян и выпас животных должны были строго согласовываться между собой — и определявшие, кто и в течение какого времени должен собирать урожай и подбирать колосья. Сохранившиеся судебные записи Элтона не говорят ничего о принятии постановлений, только о нарушениях уже действующих, но в документах других деревень отмечается, что они приняты «общиной», «вассалами (homage)», «держателями» или «соседями». Сеньор упоминается редко, хотя охрана посевов на его полях была главной целью схода{523}.
Один из документов, сохранившийся в неполном виде, описывает маршрут управляющего аббатством Рэмси, который посетил в начале 1294 года двадцать три таких манориальных суда. Первый состоялся в самом Рэмси 7 января, в четверг. Затем управляющий отправился в ближайшие поместья — Бротон, Уистоу, Риптон, Стьюкли и Гиддинг. В субботу, 16 января, он был в Элтоне, в понедельник, 18-го, — в Уэстоне. Побывав в хантингдонширских поместьях, он повернул на юг, добрался до Терфилда в Хартфордшире, затем проследовал обратно на северо-восток, в Кембриджшир и Бедфордшир, где также располагались поместья аббатства. Там он присутствовал на нескольких заседаниях, последнее из которых пришлось на 19 февраля. Девять разбирательств потребовали двух дней, остальные удалось завершить за один день{524}.
Если суд назначался на январь, заседание наверняка проходило внутри усадебного дома. В теплое время года его часто устраивали под открытым небом (например, в Сент-Олбансе — под старым ясенем){525}. В зале поместья, по всей видимости, было многолюдно и шумно: там собирались все вилланы, к которым присоединялись несколько свободных держателей, присутствовавших на суде согласно договору с сеньором или из-за обязательств, принятых предками. Управляющий председательствовал, но не выступал в роли судьи, передавая полномочия аббата присяжным, числом двенадцать (иногда шесть или девять). Присяга, которую давали последние, действовала не только во время заседаний суда, но и между ними: присяжные могли подвергнуться значительному штрафу за «сокрытие» (если они не выносили на рассмотрение суда спор, о котором знали), неявку в суд, а также за «недолжный ответ и лживое изъяснение», как неоднократно случалось с присяжными Элтона{526}. Они собирали и представляли доказательства, опираясь, наряду с ними, на соответствующие законы, обычаи поместья и деревенские постановления. Сейчас этот орган называют «большим жюри»; так говорили и тогда, но чаще — «предъявительное жюри». Вердикт начинался со слов «Присяжными установлено, что…», «Присяжные говорят, что…» или «И они говорят, что…». Затем излагались обстоятельства дела. После слов «Таким образом» следовало заключение, за ним — сумма штрафа и оценка ущерба. Решение присяжных утверждалось не только управляющим, но и жителями деревни, пришедшими на заседание. Как правило, их согласие было молчаливым, однако в некоторых случаях истец, ответчик или и тот и другой «ставили себя на рассмотрение всего суда». В таком случае одобрение заносилось в протокол под рубрикой «villata dicit» (деревня говорит), или «coram toto halimoto» (в присутствии всего схода), или «per totum halimotum» (всем сходом). В любом случае утверждение вердикта деревенским собранием имело огромное значение{527}.
Бывало так, что истец, ответчик или они оба просили, чтобы дознание провел специально созданный орган, за что полагалось вносить плату. Какого бы расположения или компетентности ни надеялся добиться тяжущийся от той или иной группы своих товарищей, его судьба почти всегда, к добру или худу, зависела от людей, знавших его самого и его соперника в суде, обстоятельства дела, соответствующие законы и обычаи — и обсудивших все между собой.
Судебные записи делались писцом управляющего на длинном куске пергамента шириной около восьми дюймов. Такие куски сшивались затем друг с другом. Сверху ставились место и дата: «Эйлингтон, в День святого Климента Папы Римского в 12-й год У[ильяма] аббата» — иначе говоря, Элтон, 23 ноября 1279 года. Менее образованный, чем счетовод, писец писал на довольно грубой латыни, с многочисленными синтаксическими ошибками и сокращениями. На левом поле он указывал категорию дела, решение суда и размер штрафа. В конце каждого протокола суда писец суммировал штрафы, так же как делал счетовод в конце отчета старосты. Какие бы вопросы ни рассматривал суд, он всегда оберегал деловые интересы сеньора. В конце XIII века судебные записи уже тщательно сохранялись, и к ним часто обращались в поисках прецедентов{528}.
Где бы ни собирался суд, в помещении или на улице, он имел довольно неофициальный вид: управляющий и писец сидели, селяне толпой стояли перед ними. Однако процедура была вполне официальной, а порядок строго соблюдался. В Сент-Олбансе в 1253 году мужчина был оштрафован за проклятия в адрес двенадцати присяжных; кроме того, известно множество случаев, когда суд карал за ложные обвинения в адрес должностных лиц и присяжных, за оскорбление своих противников в суде и за учинение беспорядков: «Fecerunt strepitum, in curia garrulando» (они шумели, много говорили в суде){529}. В Элтоне (1307 г.) Джон, сын Джона Эбавбрука, представший перед судом за то, что он задолжал тридцать два пенса Роберту из Тейнгтона, обещал заплатить, но не сделал этого и в следующем году вновь выступил в роли ответчика, но «тут же, проявив неуважение к суду, удалился, не найдя залога». Суд постановил взыскать с него тридцать два пенса и еще сорок — в качестве штрафа за его поведение. «И после этого он пришел и заплатил штраф в сорок пенсов… и… отныне он будет повиноваться сеньору и своим соседям»{530}.
В руководстве XIV века для начинающих управляющих, озаглавленном «The Court Baron» (другое название манориального суда), судебная процедура выглядит настоящим ритуалом. Писец зачитывает вслух типовое заявление — обвинение в нанесении побоев постороннему человеку, выдвинутое против одного из жителей деревни:
Господин управляющий, Генри из Комба, который сейчас здесь [указывает], жалуется на Стивена Карпентера, который сейчас там [указывает], говоря, что, когда он шел своей дорогой, не нарушая мира Божьего и господского, через эту деревню, которую охраняете вы согласно своим привилегиям, в такой-то час и в такой-то день в прошлом году, явился этот Стивен Карпентер, и встретил его в таком-то месте [называет его], и обрушился на него с незаслуженной бранью, даже назвал его вором и беззаконником и всякими другими словами, которые показались ему подходящими, кроме его подлинного имени, и сказал ему, что он подслушивает у разных домов, выведывая тайны добрых жителей деревни, чтобы потом прийти ночью со своими товарищами, и войти в их дома, и унести их имущество воровски, наподобие преступника; на это Генри вежливо ответил, что он добропорядочен и законопослушен во всем, а [Стивен] сам не знает, что говорит; тогда сказанный Стивен разгневался и вырвал из его рук посох из остролиста и нанес ему удары по голове, по плечам, по пояснице и по всему телу, везде, где счел нужным, а затем ушел. Сказанный Стивен совершил этот проступок неправедно, вопреки разуму и миру господскому и вашему, ибо вам поручено охранять и поддерживать мир, и причинил ему ущерб на двадцать шиллингов и позор на полмарки{531}.
Ответ обвиняемого был проникнут таким же вниманием к правильности формулировок, как и речь писца. Все обвинения были рассмотрены по порядку:
Против неправоты и насилия и всего, что против мира Божьего, и господского, и вашего, ибо вам поручено охранять и поддерживать мир, и его [Генри] ущерба на двадцать шиллингов и позора на полмарки и каждого пенни из них, возражает Стивен, который сейчас здесь, а также всевозможной брани против Генри из Комба, который сейчас там, и против его иска и всего, что он возводит на него, утверждая, что никогда он не называл его вором, не говорил ему злого слова, не возводил на него злых поклепов, не бил его посохом из остролиста или другим посохом по голове, или плечам, или пояснице, или какой-либо части тела, как он предполагает; и в том, что это правда, он готов оправдаться как угодно, по воле суда, который должен его оправдать{532}.
Вряд ли участники суда настаивали на употреблении такого изысканного языка, но известно, что ответчики и истцы в серьезных делах часто обращали внимание на речевые промахи, которые иногда вели к формальным ошибкам, и это позволяло подсудимому избежать приговора{533}.
Далее управляющий обратился к обвиняемому: «Честный человек Стивен, этот суд призывает тебя явиться с шестью руками на следующий суд, чтобы оправдать себя», на что обвиняемый ответил: «Охотно, сэр»{534}. «Явиться с шестью руками» означало, что Стивен должен был привести с собой пятерых человек, готовых поклясться в том, что он говорит правду, либо в том, что он заслуживает доверия. В более серьезных случаях или тогда, когда добросовестность обвиняемого вызывала сомнения, от него могли потребовать «явиться с двенадцатью руками», то есть привести одиннадцать «помощников в клятве». Помощь в клятве — компургация — к XIV веку стала одной из основ средневековой юриспруденции. Считалось, что, если несколько человек поклялись на святых мощах, вряд ли все они одновременно решили погубить свою душу{535}.
Далее начинался этап разбирательства, характерный именно для Средневековья: истцу и ответчику предписывалось «найти поручителей» — лиц, которые гарантировали бы их явку в суд. Такое личное поручительство использовалось и для того, чтобы обеспечить выполнение какого-либо обязательства или даже хорошее поведение человека, взятого на поруки. Поручители несли ответственность перед судом под угрозой штрафа: «Джон Пейдж и Джон Фронси были поручителями Генри Смита, обязанного выплатить два шиллинга Джону, сыну Александра Ин Зе Лейн… но ничего не выплачено. Поэтому оба оштрафованы. … Лучшие поручители — Уильям из Барнуэлла и Реджинальд, сын Бенедикта»{536}. Поручителей искали среди зажиточных односельчан, обладателей значительных владений, занимавших должности в деревне, особенно среди старост и бидлов. Как правило, для поручителей устанавливали штраф в три пенса — половина обычного штрафа за большинство правонарушений. Мужья повсеместно становились поручителями за своих жен, но во всех остальных случаях поручителей выбирали вне семейного круга{537}.
«The Court Baron» устанавливал четкий порядок рассмотрения дел. В действительности же манориальный суд объединял дела в категории, но для этих категорий не вводилось определенной последовательности. В Элтоне штрафы для пивоваров, которых всегда было много, рассматривались то в начале, то в середине, то в конце заседания. В 1279 году двадцать три нарушения королевского закона, устанавливавшего цены на эль и правила его варки, оказались в конце судебного протокола, перед записью, посвященной выбору новых пробователей эля. До того было выслушано тридцать четыре дела. Десять касались невыполнения повинностей, связанных с уборкой урожая или пахотой, три — невыплаты подушной подати, остальные — разнообразных правонарушений, от отвода ручья, предпринятого жителями соседней деревни, до похищения борозд одним из селян{538}. Дела рассматривались с такой же скоростью, как и в наше время, но отсрочки уже стали неотъемлемой чертой правосудия. В большинстве случаев ответчики имели право на три вызова в суд, три distraints (ареста имущества за неявку) и три essoins (оправдания за неявку). Таким образом, слушание могло быть отсрочено до девяти раз подряд{539}.
Тяжбы между односельчанами начинались с подачи жалобы: «Джон Джувет жалуется на Джона Херинга»; «Роберт Мейнард жалуется на Гилберта де Рондеса»; «Томас Клерк жалуется на Николаса, сына Ричарда Смита». Истец «приводил сопровождающих», то есть людей, которые ручались за подлинность его жалобы. Затем ему и ответчику предписывали найти поручителей.
Если иск был подан, но истец не доводил дело до конца, он и его поручитель платили штраф. «С Ральфа Херта и Изольды, его жены, и их поручителя, а именно Реджинальда Чайлда, за отказ от иска против Ричарда Рива и Джона Эбавбрука — шесть пенсов»{540}. Ответчик мог «обеспечить свое право», то есть найти поручителей, готовых свидетельствовать в его пользу. Так, например, Джон из Элтона в 1294 году сделал это «в достаточной мере», судясь с Эммой Прюдом, которая выдвинула против него обвинения и сама подверглась штрафу{541}. Иногда дело откладывали. Отсрочка могла привести к прекращению дела: либо ответчик выплачивал штраф, либо обе стороны заключали внесудебное соглашение. Такие соглашения поощрялись, для чего использовалась практика под названием «день любви» (dies amoris): истцу и ответчику предлагалось уладить разногласия{542}. Но нельзя было допустить, чтобы в результате такого урегулирования сеньор остался ни с чем. Стороны и в этом случае вносили плату — за «разрешение на договоренность». «От Джона, сына Джона из Элтона, за разрешение на договоренность с Джоном из Лангетофта и Алисой, его женой, — шесть пенсов». «От Николаса Ле Ру за разрешение на договоренность с Генри Дейстером и Эммой, его женой, — четыре пенса»{543}. Соглашение включало и пункт о том, какая из двух сторон внесет этот платеж.
При этом суды проявляли снисхождение к обездоленным — или трезво оценивали перспективы получить с них что-либо. «Оштрафована, но [не взято] ничего, потому что живет в бедности» — эти слова неоднократно встречаются в записях.
Не менее раза в год, обычно в конце зимы или весной, устраивали заседание особого манориального суда — суда Смотра франкпледжа, или круговой поруки. Этот институт, существовавший только в Англии, возник еще до Нормандского завоевания{544}. Все проживавшие в деревне мужчины от двенадцати лет и старше делились на группы по десять или двенадцать человек — франкпледжи, или титинги. Каждая из них несла коллективную ответственность за поведение своих членов, чьи интересы она защищала. Если кого-нибудь обвинял сосед, члены титинга, в котором состоял обвиняемый, отвечали за его явку в суд. Во главе титинга стоял «главный поручитель», занимавший видное положение в деревне: «Хью Эчарду и его титингу на последнем смотре было велено привести [некоего человека] в этот суд, и тот человек не пришел. Поэтому он и его титинг оштрафованы»{545}.
Титинг не основывался на родственных связях, хотя в некотором смысле заменил существовавшие ранее кланы или надсемейные группы. Изначально он являлся органом в системе королевской администрации, и его собрания («смотры» — review) кое-где все еще проходили под надзором королевского шерифа (shire-reeve — главный распорядитель шира), но обычно франкпледж находился в ведении местного сеньора наряду с манориальным правосудием. Смотр франкпледжа обеспечивал целостность титинга: проводивший его управляющий следил за тем, чтобы каждый мальчик, достигший двенадцати лет, и каждый мужчина, поселившийся в деревне, становился членом титинга. К концу XIII века институт титинга и личных поручителей начал приходить в упадок — королевские суды разработали более современные методы, такие как заключение в тюрьму и освобождение под залог{546}.
В теории, а какое-то время, возможно, и на деле, манориальный суд и франкпледж различались по применяемым процедурам и видам рассматриваемых дел, но к концу XIII века эти различия едва ли не полностью стерлись. Согласно руководству «The Court Baron», на смотр франкпледжа выносятся кровопролитие, изнасилование, кража зерна или домашней птицы, вываливание навоза на главную улицу, возведение забора на земле соседа или королевской дороге: почти все то же самое, что рассматривал обычный манориальный суд{547}. Но если на судебном сходе, обычно проводившемся осенью, выбирали старосту, бидла и «осенних стражей», то на смотре франкпледжа — пробователей эля{548}.
Убийц, профессиональных грабителей и других закоренелых преступников, постоянно представавших перед королевскими судами, редко видели в манориальном суде, но все же в нем слушались некоторые дела о насильственных преступлениях. «Агнес, дочь Филипа Саладина, воззвала о помощи против Томаса из Морберна, который хотел вступить с ней в плотскую связь»{549}. «Матильда Прюдом справедливо воззвала о помощи против Джона Блэккафа, ибо он пролил кровь Хью, мужа сказанной Матильды»{550}. «Жена Мэтфрида и ее дочь справедливо воззвали о помощи против Генри Маршала, ибо он избил их»{551}. «Соседские присяжные установили, что Джон Атте Лейн злонамеренно напал на Алису, свою мачеху, в ее собственном доме… и избил сказанную Алису, жестоко обращался с ней и искалечил ее палкой, сломав ей правую руку»{552}.
Нападение на человека, совершенное в его собственном доме, считалось более серьезным преступлением, чем такое же деяние, совершенное на нейтральной территории, и обычно называлось хэмсокен (hamsoken): «Матильда Саладин справедливо воззвала о помощи против пятерых мужчин сэра Гилберта де Линдси, которые учинили хэмсокен над Филипом Саладином, били его и плохо с ним обошлись»{553}. Еще одним тяжким преступлением было кровопролитие.
Если человек, ставший жертвой преступления, его родственник, сосед, друг или случайный прохожий, взывал о помощи, каждый, кто мог слышать это, обязан был бросить свои дела и поспешить на выручку. В противном случае суд назначал коллективное наказание: «Говорят, что Александр Прюдом сильно избил Генри, сына Генри Смита, [который] справедливо воззвал о помощи против него. Деревенские [villata], которые не стали преследовать его, оштрафованы на два шиллинга, [и] велено привлечь Александра к ответу»{554}.
Чтобы жертва воззвала о помощи, не обязательно было проливать кровь или избивать. Ричард, сын Ричарда Рива, ясно дал понять, что намерен избить Ричарда Блейкмена, который воззвал о помощи и «по причине испытанного им ужаса и страха» был оправдан присяжными{555}.
В то же время не следовало взывать о помощи по пустяковым поводам или вовсе без повода: «Присяжные говорят, что Адам Фот учинил хэмсокен над Эндрю, сыном Алкусы, и, однако, жена сказанного Адама несправедливо воззвала о помощи против этого Эндрю. Штраф — шесть пенсов»{556}. Каждый, кто взывал о помощи, должен был немедленно найти личного поручителя, способного подтвердить, что он сделал это небеспричинно.
Иногда двое судящихся взывали о помощи друг против друга, и суд устанавливал, кто из них сделал это по праву: «Генри Эбавбрук справедливо воззвал о помощи против Ричарда Сэбина. Ричард оштрафован на шесть пенсов… И они говорят, что Ричард Сэбин несправедливо воззвал о помощи против Генри Эбавбрука. Ричард оштрафован [еще] на шесть пенсов»{557}.
Если взывавшему о помощи удавалось схватить своего обидчика, последнего передавали бейлифу, старосте или бидлу. В Элтоне бидл был оштрафован (1312 г.) на три пенса «за то, что не задержал Джона, сына Мэтфрида, кабатчика, дабы тот дал ответ по поводу взывания о помощи»{558}.
Тяжкие телесные повреждения при нападении влекли за собой возмещение ущерба и уплату штрафа: «Присяжные установили, что Роберт Сэбин напал на Николаса Миллера и избил его, причинив ему ущерб в размере шести пенсов. Штраф — шесть пенсов»{559}. Троих мужчин, напавших в 1279 году на Гилберта, сына Реджинальда Ле Уайза, обязали «возместить ему ущерб» и уплатить штраф в шесть пенсов{560}. То же самое происходило при порче имущества: за злонамеренное повреждение дома Ричарда, сына Элиаса, Томаса из Чаузи в 1308 году приговорили к возмещению ущерба в размере шести пенсов и к уплате обычного шестипенсового штрафа{561}.
В элтонских судебных документах почти нет упоминаний о других наказаниях, помимо штрафа. В 1292 году Джон Атте Лейн был осужден за злонамеренное нападение на свою мачеху, в результате которого сломал ей руку. Соответствующая запись заканчивается словами: «Поэтому сказанный Джон был посажен в колодки»{562}.
Нравственные прегрешения относились к юрисдикции церковных судов; специалисты по каноническому праву посвящали им многочисленные труды. Самым вопиющим было прелюбодеяние, которое влекло наиболее суровую кару: для крестьян, как правило, порку, для представителей вышестоящих сословий — крупный штраф. Церковь также выносила постановления о том, считать ли действительными брачные контракты (то был вопрос первостепенной важности, поскольку законы не требовали присутствия свидетелей при их заключении), и о раздельном жительстве супругов, назначала наказание за различные проступки — например, принятие необычных поз во время совокупления{563}.
Однако сексуальная мораль крестьян заботила и сеньора, хотя бы по финансовым соображениям. Особенно это касалось тех, кто уже представал перед церковным судом за прелюбодеяние, и молодых женщин, уличенных в добрачных связях. Присяжные под угрозой штрафа должны были сообщать о случаях внебрачного секса, за которые выплачивался лейрвайт, и о браках, заключенных без соизволения сеньора.
Однако деревенских женщин куда чаще штрафовали за варку пива, чем за легкомысленное поведение. «[Аллота] — обычная варщица пива, стоящего пенни и иногда полпенни, продавала эль до снятия пробы [деревенскими пробователями] и иногда делала [его] слабым. Поэтому [с нее] взыскиваются два шиллинга»{564}. «Алиса, жена Блайта, [продавала] три раза по полпенни и по пенни, продавала до снятия пробы, не принесла свои мерные сосуды [для проверки]. Двенадцать пенсов». «Матильда Эбавбрук — по полпенни и пенни, эль иногда слабый, продает до снятия пробы, не принесла свои мерные сосуды. Шесть пенсов»{565}. Порой длинный список женщин (за все время нам известны лишь шестеро элтонцев мужского пола, которые занимались пивоварением) просто заносился в протокол суда с указанием штрафов. Такое частое назначение штрафов породило предположение, что они представляли собой своего рода пошлину в пользу сеньора взамен так и не полученной им монополии на эту важную отрасль деревенского производства{566}. В то же время огромное число крестьян, варивших эль дома, вызывало необходимость государственного регулирования, тем более что штрафы разнились между собой, как и обвинения: «слабый», «неполноценный», «не стоящий своих денег» эль, непроверенные мерные сосуды, слишком высокая цена. Обеспечение стандартов в области цены и качества имело большое значение для потребителей, а настойчивое стремление судов проверять мерки указывает на то, что к вопросу подходили серьезно.
В Элтоне, как и повсюду на «открытой равнине», значительная часть дел, рассматриваемых манориальным судом, касалась соблюдения деревенских постановлений и обычаев относительно посевов и пастбищ. За отлынивание от трудовых обязательств наказывали в основном староста и бейлиф, но во время сбора урожая работников становилось столько, что требовалась помощь двух «осенних стражей». «Осенние стражи докладывают, что мастер Стивен один раз не явился на барщину… Поэтому пусть его привлекут к ответу [задержат и доставят в суд]». «Реджинальда Чайлда за то же самое, другая осенняя работа, в качестве одного человека [от семьи] — [как] выше. Поручитель — бидл Ричард». «Джон Херинг за то же самое, в качестве одного человека — три пенса. Поручитель — Роджер Гэмел». «Роберт Чепмен за то же самое, в качестве одного человека — шесть пенсов. Поручитель — Джон Пейдж»{567}. Неявка, опоздание или даже небрежное выполнение работы неизменно влекли за собой наказание, хотя и умеренное.
«Не советую затевать тяжбу с твоим господином, — предупреждает автор сатирического стихотворения, предположительно — каноник Лестерского аббатства. — Крестьянин, ты будешь побежден… Ты должен терпеть то, что постановляет обычай твоей земли»{568}. Современный исследователь Джордж Хоманс, однако, пишет: «Поразительно, что многие подобные споры [между сеньорами и держателями] разрешались манориальным судом точно так же, как тяжбы между простыми деревенскими жителями». Хоманс приводит в качестве примера случай с держателями епископа Чичестерского: в 1315 году три члена манориального суда провели расследование и установили, что держатели правы, отказываясь возить навоз для сеньора. «Произвол сеньора был ограничен обычаями, которые установили держатели, или, скорее, сеньор согласился ограничить его»{569}.
Элтонские крестьяне нередко выступали в суде против сеньора, управляющего или его помощников. В 1312 году «Джон Троун подал иск против установлений господина» и был оштрафован на шесть пенсов за оскорбление{570}. Двое мужчин, выступивших «против управляющего» в суде (1331 г.), были оштрафованы на три и шесть пенсов соответственно{571}. Итак, отдельно взятый крестьянин, как и предупреждал лестерский каноник, оказывался в заведомо невыгодном положении, судясь с вышестоящими. Но в трех случаях — хотя мы не знаем окончательного вердикта — сельских жителей выслушивали с явным уважением. Разница заключается в том, что им противостоял не сеньор или его управляющий, а всего лишь распорядители. Было и еще одно отличие, весьма существенное в свете событий последующих веков: позиция жителей деревни отстаивалась не отдельным держателем, а большой группой ее обитателей или даже всем населением.
Все эти три дела относятся к 1300 году. В первом случае селяне обвиняли бейлифа и его помощников, которые, по их словам, вырыли ров, чтобы огородить «некоторое место, называемое Гусхолм, где они посадили ивы: это место — общее пастбище для всех людей деревни». Во втором случае они обвинили бейлифов — те будто бы посягнули на фурлонг под названием Мичелгроув, отобрав все прилегающие к нему земли «на ширину четырех футов»{572} (приблизительно метр двадцать). Предположительно, распорядители намеревались расширить господский надел, хотя нет никаких свидетельств того, что они действовали по указанию сеньора.
В третьем случае жители деревни и Хью Прест, булавоносец, выдвинули жалобы друг против друга. Сначала присяжные сообщили, что «бейлифы господина несправедливо препятствуют общинникам деревни Элтон водить по дороге, называемой Гринуэй, своих тягловых и других животных, тогда как она необходима для общего выпаса». В свою очередь, Хью Прест вызвал в суд девять жителей деревни, в большинстве своем виргатариев, «ибо они гнали свой скот по дороге, называемой Гринуэй, когда засевались прилегающие к ней фурлонги господина аббата». Присяжные выразили решительное несогласие: «И они говорят, что они и все люди деревни Элтон должны по праву пользоваться сказанным проездом в любое время года, так как все чужаки, проезжающие по этому пути, могут свободно вести по нему любых животных, не сталкиваясь с трудностями или препятствиями».
Хью Прест ответил, что чужакам разрешено пользоваться проезжей дорогой, но в прошлом «сказанные обычные держатели и их товарищи иногда вносили четыре шиллинга на потребу сеньора за проезд по этой дороге, когда были засеяны прилегавшие к ней господские фурлонги». В ответе, занесенном в судебные протоколы, явственно сквозят гнев и возмущение селян: «И сказанные обычные держатели, и прочие жители деревни, как свободные, так и прочие, а также двенадцать присяжных, чьи имена стоят в начале списка, говорят и клянутся, что если какие-либо деньги вносились обычными держателями этой деревни, чтобы иметь там проезжую дорогу, то сказанный булавоносец брал эти деньги по своей воле, посредством принуждения и вымогательства, и взимал их несправедливо». Управляющий, явно смущенный тем, что «видит раздор и разногласия между булавоносцем, подавшим иск, и теми, кто оспаривает его слова, не пожелал вынести приговор булавоносцу», на чем явно настаивали все жители деревни. Вместо этого он «всецело оставил это решение на усмотрение господина аббата, чтобы тот, изучив записи относительно обычаев, касающихся этого требования, поступил и повелел так, как, по его мнению, согласуется с волей Божьей»{573}.
Больше никаких записей об этом деле не сохранилось, но вряд ли аббат стал подогревать негодование жителей деревни из-за вопроса, который сильно беспокоил их и лишь в малой степени угрожал его интересам. Хоманс, возможно, преувеличивает, утверждая, что «сеньор в собственном суде и в деле, затрагивавшем его интересы, подвергался такому же обращению, как любой другой житель деревни»{574}. И все же примечательно, что управляющий занял примирительную позицию по отношению к разгневанным элтонским держателям. С одним крестьянином, нарушившим правила, совладать было легко; другое дело — обитатели целой деревни, поднимающие бунт из-за предполагаемого покушения на их права.
Лишь немногие решения манориального суда были направлены против сеньора, что объяснялось не столько давлением на суд со стороны его подручных, сколько основными принципами отношений между ним и деревней. Поскольку феодал обладал многими правами, привилегиями и монополиями, ему не было смысла посягать на права жителей деревни, тогда как им было довольно просто противодействовать ему.
Постоянные мелкие штрафы за невыполнение трудовых повинностей, возможно, накладывались по тем же причинам, что и штрафы за нарушения правил варки и продажи эля. Эдвард Бриттон, анализируя документы из Бротона, полагает, что небольшой размер штрафов делал их стандартным платежом, который вносили все желавшие пропустить один день барщины{575}.
Нарушения со стороны жителей деревни не всегда касались сеньора. Селяне также причиняли вред друг другу: «Установлено, что Роберт из Тейнгтона унес части плуга Джона Эбавбрука, вследствие чего этот Джон потерял один день пахоты и понес ущерб в полпенни, который он ему заплатит», к этому прибавлялся штраф в три пенни{576}. Джон Эллот был осужден за то, что взял сено Реджинальда из Брингтона «на сумму четыре пенса, которую он заплатит тому же Реджинальду до следующего суда, штраф прощен»{577}.
Не все дела были связаны с работой в полях: «Джон Айвет не починил дом Ричарда Крейна должным образом, как они договорились между собой, причинив Ричарду ущерб в шесть пенсов, которые Джон заплатит. За нарушение — штраф три пенса»{578}. Возникали и внутрисемейные распри: так, Роберт Смит «несправедливо удерживал в своей кузнице лошадь Сары, своей матери, против ее воли» и был оштрафован на шесть пенсов{579}.
Односельчане часто судились друг с другом из-за долгов: «Ричард Блайт признает свой долг Эндрю Ноппу за один ринг ячменя, который он ему заплатит. Несправедливое удержание, штраф три пенса»{580}. «Джон Роджер несправедливо удерживает у Ричарда Бакстера четверть ячменя, ущерб — два пенса, которые он ему заплатит. Шесть пенсов штрафа»{581}. Был случай, когда один мужчина оказался должен другому, но при этом оба умерли: «Сара, вдова Генри Смита, и Джон с Робертом, ее сыновья, душеприказчики Генри, должны Джону Херингу и Джоан, вдове Роберта Херинга, за одну четверть ячменя, которую Генри занял у Роберта при их жизни. Удовлетворят их касаемо зерна, штраф шесть пенсов»{582}. Иногда заимодавцем был посторонний человек: в 1294 году два элтонца, Джеффри Ин Ангуло и Филип Нопп, задолжали зерно Ричарду Абрахаму из Хаддона, им велели выплатить долг, но по бедности освободили их от судебного штрафа{583}.
В элтонских записях нет прямых упоминаний об одалживании денег, хотя в некоторых случаях источником задолженности мог быть заем, которому придали вид покупки. Судя по документам из других мест, займы имели широкое распространение в деревнях и нередко вели к судебному приговору и аресту имущества. Процентные ставки, неизменно высокие, часто осуждались Церковью как ростовщические, но это не останавливало людей от выдачи займов, чем занимались и сами церковники. Должники часто спасались бегством, становясь бродягами и затем преступниками{584}.
Многочисленными были также иски о клевете. В 1279 году Эндрю Рив обвинил Гилберта Гэмела в том, что он прикидывался больным и трудился у себя в амбаре и во дворе вместо того, чтобы отрабатывать повинности. Обвинение стало известно другим селянам и «дошло до ушей всех бейлифов». Присяжные оправдали Гилберта и оштрафовали Эндрю на двенадцать пенсов{585}. Джон Пейдж уплатил шестипенсовый штраф и двенадцатипенсовое возмещение Ричарду Бениту за «клевету»{586}. Сара Вагге «несправедливо оклеветала» Николаса, сына Элиаса, объявив, что он украл двух ее куриц и «съел их, нанеся ей ущерб в шесть пенсов». Сара подверглась штрафу в шесть пенсов и должна была выплатить Николасу возмещение в таком же размере — стоимость кур, которые, по ее словам, он украл{587}. Другой житель деревни «оклеветал Адама, сына Хьюберта, назвав его лживым и неверным», и был оштрафован на три пенса{588}. В 1300 году Аллота из Лангетофта пожаловалась, что Роберт Харп оклеветал ее, «назвав воровкой»; присяжные признали Роберта невиновным и оштрафовали Аллоту на шесть пенсов за ложное заявление{589}.
Решение манориального суда могло быть подкреплено документами, особенно «перечнем обычаев» (под которым, вероятно, подразумевался картулярий аббатства Рэмси), как в случае спора о Гринуэе (1300 г.). Картулярий содержал данные о держаниях, обязательствах согласно обычаю и подневольном состоянии. Если он не помогал решить вопрос, судьи порой обращались к сеньору: тот мог быть беспристрастным, когда не затрагивались его интересы, или даже выступать в качестве справедливого и разумного посредника, если обладал необходимыми качествами.
Есть также свидетельства применения более современного принципа — апелляции. Так, известен случай, когда манориальный суд подал апелляцию в «суд чести» (суд всего домена — honor): если дело касалось аббатства Рэмси, он заседал в Бротоне. В этом деле 1259 года участвовали свободные держатели Элтона и других поместий. Между жителями деревни возник спор о восстановлении мельничного пруда после наводнения. Двенадцать присяжных Элтонского манориального суда, все вилланы, обвинили пятерых свободных держателей — Реджинальда Бенита, Ральфа Блаккалфа, Эндрю Л’Эрмита, Генри Миллера и Генри Фронсиса — в отказе помочь, те же утверждали, что они, будучи свободными, не обязаны делать это{590}. Дело, возможно, передали на рассмотрение бротонского суда, в юрисдикции которого находились ответчики, но в других случаях он, похоже, действовал как настоящий апелляционный суд: манориальные суды отправляли в него дела вилланов. Однако бротонский «суд чести» выполнял не столько судебные, сколько административные функции — он занимался снаряжением военного отряда, который аббатство было обязано выставлять{591}. Известно, что в других местах апелляционной инстанцией был центральный поместный суд. Собиравшийся под знаменитым ясенем суд Сент-Олбанса постоянно рассматривал дела, присланные судами других поместий Сент-Олбанса, и извещал их о своем решении{592}.
Почти любое правонарушение, которое мог совершить среднестатистический держатель-виллан, от неявки на барщину до причинения хэмсокен соседу, заканчивалось вызовом в суд, где заседали его односельчане. Члены его титинга следили за тем, чтобы он пришел на слушания. Двенадцать присяжных, жителей деревни, рассматривали и обсуждали его дело, выдвигали против него обвинения и признавали его виновным или невиновным. Если ему требовались свидетели как истцу или ответчику, он просил друзей и соседей помочь ему «явиться с шестью руками». Если его штрафовали, он обращался к односельчанину, чтобы тот стал поручителем, гарантирующим уплату штрафа. Вилланы лишь изредка подвергались тюремному заключению или телесным наказаниям, хотя за насилие, совершенное при отягчающих обстоятельствах, их могли посадить в колодки на деревенском лугу.
Одним из главных принципов правосудия было неравенство между сеньором и крестьянином. Если последний пренебрегал осенними работами, вспашкой или другими обязанностями, он непременно подвергался штрафу. Система была эксплуататорской, очень обременительной, но тем, кто существовал внутри ее, она представлялась не такой тягостной, какой кажется сегодня. Деревенский житель знал правила и мог на них положиться. Эти правила действовали если не для всех вообще, то по крайней мере для всех вилланов. Несомненно, в этом заключалась причина их эффективности — «соседи», пришедшие собирать урожай на господской земле, мало сочувствовали тем, кто не делал этого.
Во время заседаний манориального суда особое внимание обращалось на единодушие присяжных: в обществе с неразвитыми органами обеспечения порядка судебное решение должно было быть признано всеми сторонами. Проигравшая сторона не могла обвинять какого-либо человека или небольшую группу людей, так как вердикт выносился per totum halimotum (всем сходом).
К этому судебному механизму, безусловно, относились с большой терпимостью, поскольку его приводили в действие сами жители деревни. По словам Пола Виноградоффа, в манориальном суде «обычаи возвещаются [жителями деревни], а не [сеньором]; дознаватели и присяжные выбираются из их числа; все решения, касающиеся сельского хозяйства, принимаются исключительно ими»{593}.
Большинство вилланов имели дело с манориальным судом, и только с ним. То была одна из трех крупнейших средневековых систем отправления правосудия; две другие — церковные и королевские суды. В какой-то мере их полномочия накладывались друг на друга, но у каждой был свой круг лиц, на которых распространялась ее юрисдикция, и свой свод правовых норм. Церковные суды применяли каноническое право и рассматривали дела с участием представителей духовенства либо те, которые затрагивали вопросы нравственности и супружеских отношений. В Англии королевские суды применяли «общее право», созданное Вильгельмом Завоевателем на основе саксонских, датских и нормандских прецедентов и ставшее общим для всего королевства. Королевские суды заседали в графствах (ширах) и сотнях, территориальных единицах внутри королевства, а королевские выездные суды (eyre) отправлялись на места через определенные промежутки времени.
Духовные лица составляли основной контингент церковных судов, свободные люди — королевских, а вилланы, в отношении которых действовало «обычное право» того или иного поместья, — манориальных. Королевские суды, кроме того, обладали монополией на слушание дел о тяжких преступлениях (felony, иногда также high justice), таких как убийство, изнасилование, кража, кража со взломом, поджог и «малая измена» (преступление слуги или подмастерья против хозяина){594}. Еще одной важной категорией преступлений был trespass: в нее входили нападение, взлом и проникновение в жилище, кража предметов общей стоимостью менее двенадцати пенсов, угрозы, похищение, вымогательство, подделка мер и весов и другие мелкие правонарушения. Если участниками соответствующего дела были вилланы, оно передавалось в манориальный суд, если свободные люди — в королевский{595}. Иногда манориальные суды рассматривали также случаи изнасилования.
Разделение функций на практике никогда не было таким четким, как в теории. Многие сеньоры отправляли «high justice», поскольку это право некогда было пожаловано им королем. Аббат Рэмси обладал исключительной судебной властью в пределах своего banlieu — круга радиусом в одну лигу (около пяти километров), считая от главного алтаря церкви аббатства. Наконец, сеньоры часто располагали полномочиями в отношении какого-либо вида преступлений. Примером может служить infangenethef: если вора ловили в пределах поместья, то принадлежавшее ему имущество отбирали, а его самого приговаривали к повешению.
Итак, любой селянин, совершивший убийство или другое тяжкое преступление и задержанный после «взывания о помощи», представал перед королевским судом. Предварительное расследование, как правило, проводил коронерский суд, выяснявший, была ли смерть случайной, внезапной или подозрительной. Коронер, рыцарь или крупный свободный держатель, избирался на эту должность судом графства, состоявшим также из рыцарей и свободных держателей. Присяжными были двенадцать свободных держателей из той сотни, где произошла смерть{596}. Коронер осматривал тело на предмет следов насилия, опрашивал соседей и свидетелей, уделяя особое внимание человеку или людям, обнаружившим тело. Если смерть оказывалась случайной, предмет, ставший причиной несчастного случая, признавался «deodand» (даром Богу) и продавался, а деньги отсылались королю: так преобразился старый англосаксонский обычай, требовавший продать deodand, чтобы заказать молитвы за душу жертвы. «Даром Богу» могла быть лошадь, сбросившая седока, балка обрушившейся стены, телега, переехавшая человека, или опрокинувшийся чан с кипящей водой{597}.
В случае убийства присяжные коронерского суда оценивали имущество обвиняемого, которое должно было быть конфисковано в пользу короля. Иногда сообщалось, что «о его имуществе не удалось ничего выяснить» или «у него не было имущества», но нередко шло подробное перечисление: животные, домашняя утварь, зерно, орудия труда — с указанием их стоимости. Порой указывалась только последняя. Один такой список содержится в элтонских записях, поскольку конфискованное имущество повешенного пропало. Жителям деревни (villata) было «велено держать ответ за имущество Ричарда, сына Томаса Фрелонда из Паппеле, повешенного в Питерборо». Имущество состояло из сапог, упряжи, ножа, ремня, собачьего ошейника с серебряными вставками, перчаток, деревянного сундука и тапок — всего на 18 пенсов и 2 фартинга{598}.
Заключенного передавали королевскому выездному суду, суду графства или сотни; в последних приговор обычно выносили присяжные. Однако передача дела на рассмотрение присяжных не считалась чем-то особенно благоприятным для обвиняемого. В начале XIII века присяжные могли судить заключенного только с его согласия, но это правило было отменено Эдуардом I: согласно Первому Вестминстерскому статуту (1275 г.) все уголовные дела рассматривались присяжными, чтобы повысить объективность судебного разбирательства.
В рассматриваемый период судебные поединки уже отошли в прошлое, как и ордалии (погружение в воду или испытание огнем), осужденные Церковью в 1215 году. Тот и другой способ давал чувство присутствия Провидения, то же ощущение Божьего вмешательства сохранялось и при более цивилизованном методе — компургации, или совместной клятве на святых реликвиях.
В 1285 году Эдуард I издал Второй Вестминстерский статут, возложив на мужчин деревни и сотни коллективную ответственность за задержание и взятие под стражу злоумышленников, — по сути, обязанность откликнуться на «взывание о помощи» теперь закреплялась в королевском, а также манориальном праве. Неудивительно, что, как и прежде, удавалось поймать далеко не всех преступников. Воровские шайки чувствовали себя безнаказанно, терроризируя целые области. Иногда им помогали богачи — «укрыватели» или «пособники». Как отмечает Джон Беллами, «расстояние между честным человеком и преступником было… меньше, чем в сегодняшнем обществе», что, кроме прочего, облегчало подкуп чиновников{599}.
Если взять случаи, когда обвиняемый действительно содержался под стражей и дело слушалось королевским судом, выясняется, что процент обвинительных приговоров колебался от 10 до 30. Часто от наказания уходили, ссылаясь на «привилегии духовенства»: это означало, что обвиняемый был священнослужителем и подлежал церковному суду, не приговаривавшему к смертной казни. Находясь в тюрьме, обвиняемые не только принимали постриг, но даже учились читать. Однако для закоренелых преступников эта привилегия имела ограниченную ценность, поскольку ее можно было истребовать лишь единожды{600}.
Последнее касалось и другого способа уклонения от правосудия, связанного с церковью, — укрытия в святилище. Все освященные здания и земли, включая приходские церкви и дворы при них, становились однократными убежищами, хотя и не для каждого. Исключение составляли отъявленные преступники, предатели, еретики, колдуны, священнослужители, те, кто совершал тяжкие преступления в церкви, те, кого ловили с поличным, а также мелкие правонарушители, которым не угрожала потеря жизни или конечностей. Беглец должен был признаться в своих проступках, отдать оружие, посетить мессу и позвонить в церковные колокола. Он мог оставаться в приходской церкви на протяжении сорока дней и просил пищу у священника. Далее являлся королевский коронер, брал с него клятву навсегда покинуть страну, указывал, через какой порт или пограничный город он должен уехать, и следил за тем, чтобы ему поставили на большом пальце клеймо с заглавной буквой «А» (abjuror — поклявшийся навсегда оставить страну). Злоумышленнику предписывалось идти по большой проезжей дороге, никуда не сворачивая, сесть на первый попавшийся корабль, а до его появления каждый день заходить в море по колено в знак того, что он тверд в своих намерениях. Очень часто, однако, преступник так и не показывался в назначенном ему порту, пускаясь вместо этого в бега{601}.
К тюремному заключению в Средние века почти не прибегали. Церковные суды налагали епитимьи или велели совершить паломничество, манориальные суды назначали штрафы, в королевских судах обычными наказаниями были казнь, клятвенное отречение или объявление вне закона. В последнем случае преступник мог быть схвачен или убит кем угодно, а его имущество конфисковывалось. Однако на стороне преступников часто оказывались могущественные покровители, а иногда и симпатии народа. Человек, послуживший прообразом Робин Гуда, вероятно, жил в конце XIII или начале XIV века, а не в XII веке — в царствование Ричарда Львиное Сердце, которое предпочитал Вальтер Скотт{602}.
Смертная казнь обычно совершалась через повешение. Основной альтернативой, преимущественно для представителей благородных сословий, было отсечение головы — менее жестокий способ отнятия жизни, поскольку в первом случае происходило постепенное удушение. Согласно обычаю, представлявшему собой пережиток древнегерманского права, главный обвинитель — как правило, жертва или ее родственник — часто был вынужден находить палача или сам браться за это дело. Известные нам случаи, когда повешенные выживали, возможно, объясняются отсутствием нужных навыков.
С особой жестокостью расправлялись только с теми, кого признавали виновными в чрезвычайно тяжких преступлениях: ереси, измене, колдовстве. Нанесение увечий, распространенное в раннем Средневековье, к XIII веку стало редкостью, но вор все еще мог лишиться уха или большого пальца, насильник — подвергнуться оскоплению, а тот, кто причинял сильные телесные повреждения, — ослеплению. Помещение в колодки иногда приводило к потере конечностей. Пытки применялись не часто, кроме тех случаев, когда обвиняемый отказывался говорить или тюремщик либо коронер решал заняться вымогательством{603}.
Приговор королевского суда можно было обжаловать только одним способом — обратиться к королю с просьбой о помиловании. Шансы повышались, если у осужденного имелся могущественный покровитель, пользующийся влиянием при дворе, а также во время войны. В конце XIII и начале XIV века походы короля против шотландцев спасли от эшафота многих английских преступников{604}.
С точки зрения историка, средневековое правосудие располагается между системой древнего семейно-кланового правосудия, когда преступника наказывали или защищали его родственники, и современной системой, когда полицейские и судебно-следственные учреждения поставлены под контроль государства. Пожалуй, оно напоминало другие системы тем, что серьезные преступления часто оставались безнаказанными, а мелкие нарушения обычаев поместья влекли за собой приговор, хотя он редко был серьезнее штрафа в размере шести пенсов.