Еще до XIV века население Англии, вероятно, превысило четыре миллиона человек, тогда как во время составления «Книги Страшного суда» оно равнялось полутора-двум миллионам{605}. Большую часть прироста дали деревни, «первичные очаги расселения»{606}. Демографический подъем, наблюдавшийся по всей Европе, прекратился после ряда бедствий, начиная с наводнений и голода 1315–1317 годов. Два неурожая подряд — возможно, ставших следствием долгосрочных изменений климата — сделали цены на зерно такими высокими, «каких еще не знала Англия». К этому добавилась эпидемия тифа. Все вышеназванное особенно сильно ударило по беднякам{607}. Сеньоры усугубили положение, уменьшив размеры подаяния, сократив число слуг и перестав раздавать зерно своим famuli, — так же, как сегодня власти и частные компании в ответ на экономический кризис увольняют работников и урезают закупки. Сверх того, начался падеж скота. Резко увеличилось количество краж продуктов и домашних животных, на улицах находили трупы нищих. Исчезли собаки и кошки, поговаривали о случаях людоедства{608}.
К тому времени, когда случилось очередное, еще более страшное несчастье, в сельском хозяйстве и жизни обитателей деревни уже наметились три долгосрочные тенденции: переход от растениеводства к овцеводству; сдача в аренду господского надела; увеличение доли крестьянской продукции по сравнению с господской{609}. Сеньор переставал быть производителем и потребителем одновременно, сохраняя за собой лишь последнюю роль и превращаясь в «рантье», хотя по-прежнему обладал огромным аппетитом.
В 1349–1350 сельскохозяйственном году должность элтонского старосты последовательно занимали три виллана: неожиданно оказалось, что на нее нет желающих{610}. «Черная смерть», прокатившаяся по Англии летом 1349 года, — разносчиками заразы были крысы, заполонившие дома, амбары и сараи, — опустошила столько домовладений, что невозможно было собирать ренту или обеспечивать отработку повинностей. Записи поместья читаются как заупокойная молитва: Двадцать три виргаты, находящиеся в руках господина, [пустуют]{611}. «Не взята плата с одиннадцати домов… ввиду прошлогодних смертей». «Платы от… Роберта Эмиса… нет по вышесказанной причине. Платы от Джона Стира… и Уильяма Эббота… нет по вышесказанной причине. И [староста отвечает за] два шиллинга шесть пенсов с Роберта Бидла с двенадцати акров земли, ранее принадлежавшей Хью Престу, недавно умершему»{612}. «С сукновальной мельницы — ничего, ибо она сломана и бесполезна»{613}. «Различные платежи за участки, находящиеся в руках господина по причине смерти держателей…»{614} «Три каплуна, и в этом году — больше ничего, ибо те, кто должен вносить подушную подать, умерли»{615}.
В следующем году дела обстояли не лучше: «От аренды одной общей печи… в этом году — ничего, ибо она разрушается. От второй общей печи… ничего по той же причине». «И за шесть пенсов от кузнеца в этом году, ибо кузница обвалилась после Дня Всех Святых и с тех пор стояла пустой»{616}. «Подушная подать — ничего, ибо все плательщики умерли»{617}.
Расходы увеличивались, так как на барщину являлось все меньше вилланов: «На различных поденщиков, нанятых, чтобы косить и перевозить господское сено, — всего семнадцать шиллингов пять пенсов»{618}. Уборка урожая обходилась в изрядную сумму: «Расходы на сорок работников, пришедших по просьбе бейлифа на одну трапезу, и на всяких прочих работников, нанятых на день… И в расходы на сорок работников, пришедших… чтобы жать господское зерно и вязать снопы в течение одного дня… один молодой бык. И в расходы на два дня осенней барщины, по девяносто рабочих в день, каждый берет три каравая, восемь которых делаются из одного бушеля… и на разных работников, нанятых для жатвы господского зерна и вязки снопов за неимением обычных держателей…»{619}
Сбор зерна в поместьях аббатства Рэмси сократился наполовину{620}. Пришедшие в отчаяние управляющие и бейлифы строго следили за тем, чтобы оставшиеся в живых арендаторы выполняли свои повинности и пытались не допустить роста стоимости наемного труда, опираясь на королевский «Статут о работниках» (1351 г.) и угрожая несогласным колодками. Главным результатом их действий стало недовольство как держателей, так и наемных работников. Поскольку население сокращалось, земля неуклонно падала в цене, а труд неуклонно дорожал.
Столетняя война привела к серьезному повышению податей, вносимых крестьянами. В течение многих лет государство периодически требовало «вспоможения от мирян» (названного так, чтобы отличить его от налогов, которые платило духовенство), равного одной десятой или одной двадцатой стоимости движимого имущества, если она превышала определенную величину. На протяжении долгого царствования Генриха III (1216–1272 гг.) «вспоможение от мирян» собирали всего пять раз. При Эдуарде I (1272–1307 гг.) и Эдуарде II (1307–1327 гг.), которые воевали с Шотландией, королевские сборщики податей навещали деревни в общей сложности шестнадцать раз.
Эдуард III взимал этот налог трижды в первые семь лет своего продолжительного царствования, а затем, по мере расширения военных действий во Франции, еще как минимум двадцать четыре раза (1334–1377 гг.){621}. Чтобы облегчить его сбор, король изменил механизм налогообложения: теперь всем занимались сами селяне, королевские же чиновники лишь следили за тем, чтобы каждая деревня уплачивала положенную сумму. Новый способ позволил более обеспеченным крестьянам, занимавшим местные должности, перераспределить налоговое бремя в свою пользу{622}. Помимо «вспоможения от мирян», деревня выставляла воинов. Эта повинность на первый взгляд может показаться легкой — добровольцы находились всегда, а крестьяне избавлялись таким образом от смутьянов и проходимцев, — но дело в том, что община платила за снаряжение своих рекрутов. Наконец, в 1377 году, после ряда поражений во Франции, ввели подушную подать в размере четырех пенсов: ее уплачивали единоразово все подданные старше четырнадцати лет, кроме нищих, живших подаянием. В 1379 году за ней последовала вторая, в дополнение к «вспоможению от мирян» в двойном размере, а в 1381 году — третья, в придачу к полуторному «вспоможению». Богатых налогоплательщиков смиренно просили внести долю бедняков{623}.
Умножение налогов, «Статут о работниках» и другие тяготы, страдания и раздражители стали причиной крестьянского восстания 1381 года. Иногда называемое «восстанием Уота Тайлера», по имени одного из вождей, оно являлось частью более масштабной картины. «Крестьянские восстания, явно направленные против налогообложения, вспыхнули по всей Европе», — отмечает Жорж Дюби{624}. Повышение налогов стало непосредственным поводом для крестьянских выступлений, но их смысл и идеология не сводились к фискальным вопросам. Еще один вождь английских повстанцев, кентский священник Джон Болл, проповедовал, что «дела в Англии никогда не будут идти хорошо, пока все вещи не будут общими, пока не будет ни вассала, ни сеньора и все различия между ними не уравняются». Не симпатизировавший ему Фруассар, дворянский хронист, вероятно, не записал слова Болла с абсолютной точностью, но верно передал их суть: «Они одеты в бархат и дорогие ткани, обитые горностаем и другими мехами, тогда как мы вынуждены носить бедную одежду. У них есть вина, специи и прекрасный хлеб, тогда как у нас только ржаной и из соломенных отбросов, а если мы что-то пьем, то это должна быть только вода. У них есть прекрасные жилища и поместья, тогда как мы должны сносить ветер и дождь при работе в открытом поле. Но именно благодаря нашим трудам у них есть чем поддерживать свою роскошь»{625}[10]. Слушатели пламенного проповедника «рассказывали об этом друг другу, пока шли на полевые работы, по дороге из одной деревни в другую или по разным своим домам, говоря: „Джон Болл проповедует то-то и то-то, и он говорит правду“»{626}. Один хронист приписывает Боллу фразу «Все люди созданы равными» и заявление о том, что крепостное право «противоречит Божьей воле»{627}. Болл, один из нескольких священников, участвовавших в восстании, для своего времени был крайне левым, но несомненно, что основная масса восставших выступала за отмену крепостной зависимости. Это требование повстанцы выдвигали во время переговоров, подкрепив его уничтожением поместных книг «от Норфолка до Кента» и убийством множества стражей порядка{628}. На континенте крестьяне также были настроены радикально.
Современные историки уделяют особое внимание участию и, более того, первостепенной роли зажиточных крестьян. «Крестьянские восстания… обычно разгорались не там, где крепостных угнетали сильнее всего, а там, где они были сравнительно обеспечены и достаточно сильны, стремились к более свободной жизни и мечтали добиться этого силой», — говорит Чарльз Оман{629}.
Разумеется, восставшие неизменно терпели поражения после того, как против них объединялась верхушка общества — монархия, дворянство, высшее духовенство и богатые горожане. И все же восстания имели ощутимые последствия. В Англии отменили подушную подать в пользу короля, а «Статут о работниках» так и не вступил в силу. Крепостное право повсеместно стало клониться к упадку. Английские вилланы избавлялись от невыгод своего положения в основном благодаря копигольду. Отныне с точки зрения закона их статус являлся как бы противоположностью прежнему: ранее поместные книги подтверждали обязательства виллана, теперь же — его право на владение землей, поскольку внутрисемейное наследование отражалось в королевских реестрах. В течение XV века вилланы постепенно освобождались от меркета, «смертной пошлины», герсума, подушной подати в пользу сеньора, вардпенни (налога на охрану замка), вулсилвера (сбора, выплачивавшегося вместо стрижки овец) и остальных тягостных или мелких поборов, установленных в далеком прошлом, — либо просто отказывались их платить. В поместьях аббатства Рэмси обычные платежи и повинности были смягчены в 1413 году. Последние штрафы за неотработку барщины в Элтоне, согласно записям, относятся к 1429 году. Тихо и незаметно ушла целая эпоха в социальных отношениях{630}.
Эпоха ушла, но не была полностью забыта. Спустя сто лет после восстания 1381 года на некоторых дворян (например, на Пастонов из Норфолка) все еще смотрели косо, вспоминая о том, что их род происходит от крепостных. В английском языке слово «villein», существующее в слегка измененной форме, до сих пор имеет уничижительное значение, а его синонимы «boor» (мужлан) и «churl» (деревенщина), употребляемые преимущественно как эпитеты, указывают на плохие манеры.
В XV веке вернулось процветание. Рост был неравномерным, неустойчивым, не раз замедлялся и сменялся падением — но все же Европа и ее деревни начали восстанавливаться. Депопуляция вызвала увеличение размера наделов, сокращение площади пашни привело к расширению пастбищ и стимулировало рост поголовья скота, навоза стало больше, отчего, вероятно, повысились урожаи. Состоятельные горожане заключали с освободившимися крестьянами договоры о разделе собранного зерна. «Сельской экономикой отныне заправляли крестьяне, за которыми стояли деньги горожан», — указывает Жорж Дюби{631}.
Шло масштабное строительство. Крестьянские дома теперь возводились на каменном основании, с более прочным каркасом; во многих появились дополнительные комнаты или даже второй этаж с камином и дымоходом. Расширялись и господские дома. Приходские церкви перестраивались в новом, перпендикулярном стиле: вертикальные линии подчеркивались ажурной работой и нервюрами. Элтонская церковь сильно изменилась: появилась большая квадратная башня, боковые приделы были удлинены с обеих сторон, над нефом были устроены окна, дававшие свет, с юга добавилось еще одно крыльцо{632}.
Процветание, однако, пришло не во все деревни, а некоторые и вовсе исчезли в эту эпоху. Около 1450 года, когда Англия в целом перешла к животноводству, в отдельных деревнях — примером может служить Уоррем-Перси — поля, на которых веками росли злаки, превратились в пастбища для овец. Особенно уязвимыми были небольшие и не слишком процветающие поселения, а также те, где было мало свободных арендаторов, — выселить последних было гораздо труднее, чем вилланов. Под угрозой оказались и те деревни, чьи сеньоры, будь то старые феодалы или недавно разбогатевшие толстосумы, имели связи с торговцами шерстью либо расчетливо приобретали новые земли{633}. В местах, где шло огораживание, семьи собирали пожитки и покидали деревню, погоняя своих животных. Хижины из глины и соломы рушились, канавы, обозначавшие границы владений, оплывали, заборы падали, дорожки и тропинки, протоптанные людьми и животными, исчезали среди бурьяна. Господский дом часто сохранялся, и в бывших комнатах бейлифа ночевали пастухи.
На картах, отображающих эти два явления, видна четкая взаимосвязь между полосой, где практиковалось земледелие «открытой равнины», и местонахождением заброшенных деревень. Еще одну взаимосвязь можно выявить, сравнив эти две карты с третьей, где показаны огораживания XV и XVI веков{634}. «В течение полутора веков после ухода „черной смерти“ каждая десятая деревня в Англии исчезла с лица земли», — говорит один историк, пожалуй несколько преувеличивая{635}. К 1600 году более тридцати деревень в Хантингдоншире обезлюдели; в одних местах остались руины церкви, в других — все еще различимые контуры усадьбы, в третьих — лишь следы борозд, видные с воздуха{636}.
Старому сословию землевладельцев неожиданно был нанесен сокрушительный удар — в 1536 году Генрих VIII издал свой знаменитый указ о роспуске монастырей. Король, враждовавший с Церковью из-за своих разводов и, как многие монархи, нуждавшийся в деньгах, жестоко расправился со всеми крупными монастырями и присвоил их владения, которые затем продал, получив прибыль в полтора миллиона фунтов. Закрыли в числе прочих и аббатство Рэмси. Хантингдонширский летописец Эдмунд Гибсон замечает: «Большая часть земель в графстве принадлежала аббатству… там обосновалось много новых покупателей»{637}. То были предприниматели, торопившиеся зарабатывать деньги, и неудивительно, что многие из них быстро разглядели перспективы овцеводства.
Огораживания происходили и на континенте, но не в таких масштабах, как в Англии, где многочисленные, но небольшие очаги сопротивления не могли остановить наступления овец: как говорили тогда, теперь овцы пожирают людей, а не наоборот. Результатом процесса стали «много споров, большое число памфлетов, ряд правительственных расследований, несколько парламентских постановлений, не возымевших действия, и восстание в Мидлендсе в 1607 году», — подытоживает Алан Бейкер{638}. И все же многие старые деревни сохранились, а некоторые даже сделались более населенными и обрели новый облик: ремесленники стали покидать города, отчасти из-за внутрицехового регулирования, и занялись выделкой и окраской тканей, дублением кож и т. д. на селе, где отныне дышалось свободнее, чем в городе. Некоторые деревни выросли в промышленные центры. Одна из них, Бирмингем, на протяжении XVI века превратилась в бурно растущий город с полуторатысячным населением, где производили в основном кожу и ткани{639}.
В выращивании зерновых культур были достигнуты запоздалые успехи. На протяжении XVII века урожайность повышалась, хотя и медленно; в Англии она составила в среднем семикратный прирост{640}. Угроза голода почти окончательно отошла в прошлое. «Нельзя говорить, что голод… был вездесущей угрозой для бедняков при Стюартах», — утверждает Питер Лэслетт{641}.
В 1610 году херефордширский крестьянин Роуленд Воган решил проблему недостаточной площади лугов и нехватки сена, досаждавшую средневековым феодалам и крестьянам: он разработал новый метод орошения{642}. Это и другие усовершенствования агротехники позволили удовлетворять потребности в английской продукции как самой Британии, так и стран Европейского континента и английских колоний. Рынок создавал новые возможности для амбициозных, трудолюбивых, знающих и удачливых, но одновременно расширял пропасть между богатыми и бедными селянами. Центральное место в экономике заняли индивидуальные предприниматели: те, кто обладал средствами, пользовался земельным рынком для покупки новых участков и округления своих владений, в результате чего образовывались компактные наделы, которые можно было обносить заборами или изгородями и выводить из-под общинного регулирования. На другом конце социальной лестницы увеличилось число безземельных работников. Несмотря на перемены, кое-где сохранялась старая система «открытых полей» с совместной вспашкой, общим выпасом скота и деревенскими постановлениями. В 1545 году судебный сход в Ньютон-Лонгвилле (Бакингемшир) решил, «что никто не должен пасти свою скотину на засеянных полях, разве что на собственных землях, начиная с ближайшего праздника Пятидесятницы до тех пор, пока рожь и пшеница не будут убраны, под угрозой штрафа в четыре пенса…»{643}. Но будущее отныне принадлежало землевладельцам-одиночкам. «Разрушение системы общих полей, снижение эффективности органов самоуправления деревней и появление обособленной группы богатых арендаторов [означали] торжество индивидуализма над интересами общины», — замечает Кристофер Дайер{644}.
В числе последних хранителей старой общинной традиции были колонисты, поселившиеся в Новой Англии. Прибывая туда, они основывали деревни с церковным двором и общим лугом (но без усадебного дома), делили поля на полосы, количество которых зависело от состояния каждого, пахали их сообща, выводя большие упряжки с волами, созывали собрания, где избирали должностных лиц и принимали постановления относительно выращивания злаков, выпаса скота и сооружения изгородей{645}. Но в изобилующей землей Северной Америке земледелие «открытой равнины» не имело смысла, и вскоре стало очевидно, что там следует создавать отдельные фермерские хозяйства. (Стоит отметить, однако, что даже ориентированное на передовые технологии американское сельское хозяйство оказалось невосприимчивым к радикальным изменениям; до появления трактора считалось, что один-два акра — вполне достаточная дневная норма для двоих мужчин и плужной упряжки.)
Что касается Элтона, то он пережил голод, «черную смерть», роспуск монастырей и огораживания. Более того, в деревне появилась архитектурная достопримечательность — Элтон-Холл, внушительное сооружение, обведенное рвом. Возведение Элтон-Холла началось около 1470 года при сэре Ричарде Сапкоте и продолжалось в последующие века. То была долгая эра процветания, когда строились новые крестьянские дома и расширялись старые усадьбы. Ричард Кромвель, сын мужа сестры Томаса Кромвеля, министра Генриха VIII, приобрел аббатство Рэмси и стал владельцем всех его поместий. Элтон, однако, перешел к другому владельцу, благодаря которому удостоился особого места в путеводителях. Король подарил его Екатерине Говард, своей пятой супруге, в качестве jointure — имущества, которым она могла пользоваться при его жизни и которое переходило в ее собственность после его смерти. Но затем Екатерина была казнена за прелюбодеяние, Генрих вернул Элтон себе и в 1546 году преподнес его своей последней жене, Екатерине Парр, при которой Элтон-Холл подвергся крупной перестройке. После ее смерти в 1548 году Элтон вновь стал владением короны. Он принадлежал Эдуарду VI, когда тот был младенцем, затем королеве Елизавете и Якову I, которые подарили его сэру Джеймсу Фуллертону и Фрэнсису Максвеллу. Потом деревня оказалась в собственности сэра Томаса Коттона, который провел, вероятно, одно из последних заседаний манориального суда (1633 г.). От Томаса Коттона Элтон перешел к Фрэнсис, дочери Томаса, и ее мужу сэру Томасу Проби, после них — к представителям боковой ветви того же семейства, получивших пэрское достоинство и ставших известными после этого как графы Кэрисфорт, а в 1909 году — к племяннику одного из Кэрисфортов, взявшему фамилию Проби. Потомки его до наших дней проживают в Элтон-Холле{646}.
Огораживания распространялись в Хантингдоншире медленнее, чем в других местах. Но в конце концов вместо старых полос и фурлонгов появились прямоугольные огороженные поля. Сегодня в деревню ведет длинная прямая дорога, но извилистые улочки и неровные изгороди Элтона по-прежнему напоминают о Средневековье.
У деревни «открытой равнины» было много предшественников в виде хуторов, лагерей и других временных или полупостоянных поселений, а ее современными «потомками» можно считать рыночные центры и пригородные районы. И все же эта деревня являлась самобытным сообществом, существовавшим только в Средние века и с тех пор не имевшим полных аналогов. Сложная комбинация социальных, экономических и правовых механизмов, создававшихся на протяжении долгого времени в ответ на насущные потребности, наделяла ее индивидуальностью, неповторимым характером. На аэрофотоснимках видны следы «открытых полей» с их параллельными бороздами, примыкающих друг к другу под причудливыми углами — признак удивительного сочетания порядка и свободы.
Хаотичная и упорядоченная одновременно, средневековая деревня была немыслима без сеньора, светского или церковного. Неустанно трудившиеся крестьяне делали это в основном на его земле, а рента, судебные штрафы и прочие сборы с архаичными названиями, взимаемые с них, шли на обеспечение его личных нужд и потребностей его поместья, монастырского или баронского. Но в то же время деревня пользовалась значительной автономией: ее жители сами решали все вопросы, связанные с обработкой земли, улаживали споры и почти не испытывали вмешательства извне.
Официальное деление жителей деревни на «свободных» и «несвободных», наполненное реальным содержанием, тем не менее было намного менее глубоким, чем может показаться, если исходить только из терминологии. Несвободные вилланы работали на господина и несли многие повинности, которых не знали свободные держатели, но куда более важным было деление на зажиточных и бедных. Рассуждая о людях Средневековья, Марк Блок задавался вопросом: «Есть ли в социальной жизни что-нибудь более призрачное, чем свободная воля маленького человека?»{647}
Как у мужчин, так и у женщин жизнь была тяжелой. По большей части она проходила в труде, на открытом воздухе, и таила в себе опасности, особенно для детей. Питание было скудным, одежда — простой, жилище — примитивным, гигиена — неудовлетворительной. И все же в этой жизни были любовь, плотские удовольствия, ухаживание и брак, праздники, игры, спорт и очень много эля. Соседи ссорились и дрались, подавали в суд и чинили встречные иски, питали подозрения и злословили, но при этом хорошо знали друг друга и находились в отношениях взаимной зависимости, помогая друг другу пахать и собирать урожай, выступая в роли поручителей и свидетелей, приходя на выручку в случае опасности.
Наиболее яркая особенность средневековой деревни «открытой равнины» — это, безусловно, механизмы сотрудничества: совместная обработка наделов, находившихся в личной собственности каждого, и совместный выпас животных, принадлежавших каждому по отдельности. Эти механизмы хорошо работали в условиях низкого уровня сельскохозяйственного производства и неразвитости рынков и при этом почти не способствовали внедрению новшеств. Сеньоров устраивало существующее положение дел, а у вилланов было не много возможностей что-либо изменить. Перемены происходили в основном под воздействием внешних факторов, таких как давление рынка и предприимчивость новых земельных собственников. Однако любые изменения происходят на фоне существующей структуры. Деревня «открытой равнины» помогла создать густонаселенную и, по сравнению с прошлым, процветающую Европу раннего Средневековья, ту, которая породила современный мир.
При возникновении этого мира многие селяне потеряли свои дома, многие деревни исчезли. Споры, протесты и насилие — такими были спутники перемен, которые представляются неизбежными только в исторической перспективе.
Было ли утрачено нечто более важное — чувство общности, близости, солидарности? Возможно, так и есть. Но главное, пожалуй, что мы узнаем из сохранившихся документов о жителях Элтона и других деревень конца XIII века, — то, что они очень походили на нас. Это не были невежды и глупцы, они жили своей жизнью в более сложном мире, технологически отсталом, не знавшем науки и почти не знавшем медицины, отягощенном эксплуататорской социальной системой. Иногда они протестовали и даже поднимали восстания, но чаще всего приспосабливались к обстоятельствам. Обеспечивая работу системы, они помогали закладывать фундамент будущего.