Элтон был не только деревней и поместьем, но еще и приходом, церковным округом. Деревня не всегда равнялась приходу, как и поместью. В отдельных деревнях было несколько церквей, обычно потому, что они включали несколько поместий. Некоторые приходы, особенно на севере Англии, включали несколько деревень: признак того, что некогда большое поместье с церковью подверглось разделению и в результате образовались деревни и хутора. Однако к XIII веку деревни и приходы в большинстве своем совпадали — деревня была и светской и религиозной общиной^{471}.

Приходская церковь, как и деревня, появилась в Средневековье: древние римляне поклонялись богам перед домашними алтарями. Тысячи деревенских церквей, выраставших по всей средневековой Европе, возникали двумя различными способами. Одни основывались городскими соборами и подчиненными им баптистериями, являясь, таким образом, частью Церкви как институции. Другие были частными, или «собственническими», церквями: землевладелец — богатый мирянин, монастырь или епископ — воздвигал храм на принадлежавшем ему участке для своих домочадцев и арендаторов. Такая церковь была личной собственностью владельца, он мог продать или завещать ее по своему усмотрению, распоряжался доходами от нее, назначал священника, устраивал его рукоположение и платил ему жалованье. По мере заселения Северной Европы эти церкви встречались все чаще. То же самое происходило и в Англии, где саксонские и датские короли даровали им право совершать таинства крещения и погребения, что было очень важно. Колокольня стала главной деревенской достопримечательностью, а приходской священник, обычно владевший латынью в достаточной мере, чтобы выступать свидетелем и поручителем при подписании юридических документов, — уважаемым членом общины^{472}.

Вероятно, когда Дакус продал Элтон Этерику в 1017 году — с неохотой — и тот был приписан к аббатству Рэмси, в состав имущества входила церковь. В появившейся семьдесят лет спустя «Книге Страшного суда» указывается, что в Элтоне есть «церковь и священник»; в 1178 году папа Александр III подтвердил, что «Элтон с его церковью и всем принадлежащим к ней» является собственностью аббатства Рэмси^{473}.

Мы знаем лишь о нескольких элтонских священниках времен Средневековья. В 1160 году, на момент составления самой ранней описи поместья, местным пастырем был Тури Прист; в 1209 году — Роберт из Данхолма; в середине XIII века — Генри из Уингема; после 1262 года — Роберт из Хейла, элтонец, имена родственников которого встречаются в записях манориального суда.

Между тем внутреннее устройство прихода претерпевало изменения. Сеньор по-прежнему назначал священника (persona in extents, отсюда «parson» — приходской священник), но теперь вручал ему приход в качестве «доходного места», которое было для его обладателя главным или даже единственным источником средств. Священник обязательно принадлежал к духовному сословию, но не всегда служил лично: он мог жить в другом месте, нанимая заместителя, обычно викария. Разница между доходами с церкви и жалованьем викария шла в его карман^{474}.

Священники, служившие лично, и те, кто лишь получал поступления с прихода, в целом различались по социальному статусу. Первые, как правило, были местными жителями, сыновьями свободных крестьян или ремесленников, иногда вилланов, платившими за свое обучение и рукоположение. Вторые чаще всего были младшими сыновьями дворян, которые принимали сан и получали доход с приходских церквей, а не с земли, сдаваемой в аренду.

Одни «отсутствующие» священники имели в своем распоряжении лишь несколько приходов и тщательно надзирали за ними. Другие, обладатели многочисленных приходов, не уделяли им должного внимания. Печально известный пример — Бого де Клер, младший сын графа, который в 1291 году имел двадцать четыре прихода, принадлежавшие ему полностью или частично, плюс другие церковные синекуры, в сумме дававшие огромный ежегодный доход — 2200 фунтов стерлингов. За год Бого тратил только на имбирь больше, чем платил заместителю в одном из своих приходов, который почти не вызывал у него интереса. Монах, посетивший одну из церквей Бого в Пасхальное воскресенье, обнаружил вместо ретабло (декоративной композиции над главным алтарем) лишь «грязные старые палки, испачканные коровьим навозом»^{475}.

Церковь осуждала злоупотребления, подобные тем, что наблюдались во владениях Бого; архиепископ Джон Пэкхэм называл его «скорее грабителем, чем настоятелем»^{476}. Были приняты меры по ограничению числа приходов, закрепленных за одним человеком, епископы стали чаще навещать приходы, проверяя, нет ли нарушений. В 1172 году папа Александр III постановил, что викарии должны иметь определенные гарантии занятости и получать треть доходов, приносимых церковью, где они служат. Четвертый Латеранский собор (1215 г.) осудил обычай, согласно которому «патроны приходских церквей и некоторые другие лица, притязающие на доход с них, оставляют священникам, назначенным для служения, столь малую часть, что те не могут жить подобающим образом», и постановил, что священник, не проживающий в своем приходе, непременно должен назначить туда викария и выделить ему твердую долю поступлений^{477}.

К концу XIII века в Англии насчитывалось около девяти тысяч приходов, и, вероятно, четвертую часть их составляли те, где служили викарии. Богатые приходы обычно привлекали людей, которым требовались деньги. Как следствие, во многих рыночных городах и крупных селениях службы совершал викарий, а в небольших деревнях — священник, за которым была закреплена церковь^{478}.

«Бедный приходской священник» из «Кентерберийских рассказов» — брат пахаря (о котором говорится: «За век свой вывез в поле он навоза // Телег немало»). «Он не держал прихода на оброке, // Не мог овец, коснеющих в пороке, // Попу-стяжателю на откуп сдать». Несмотря на свое крестьянское происхождение, чосеровский пастырь, «знаньем закаленный», «прихожан Евангелью учил»^{479}[9]. Не все его собратья в сельских приходах могли похвастаться такой ученостью. Архиепископ Пэкхэм обвинял священников в «невежестве, бросающем людей в пропасть заблуждений». Роджер Бэкон (ок. 1214–1294 гг.) утверждал, что они повторяют «чужие слова, нисколько не понимая их смысла, подобно попугаям и сорокам, которые произносят человеческие звуки, не понимая, что говорят». Хронист Джеральд Уэльский развлекал своих читателей рассказами о невежестве приходских священников: один не отличал Варнаву от Вараввы, другой, перепутав святого Иуду с Иудой Искариотом, советовал прихожанам во время праздника святых Симона и Иуды воздавать почести только Симону. Еще один, малосведущий в латыни, не понимал, что в притче о двух должниках (Лк. 7: 41–43) один был должен пятьсот динариев, а другой — пятьдесят. Как заметил его экзаменатор, если суммы одинаковы, притча не имеет смысла, священник же ответил, что речь идет о разных монетах: в одном случае — об анжуйских пенни, в другом — о стерлингах^{480}.

Епископы, совершавшие хиротонию или посещавшие приходы, часто выясняли, что ждущий рукоположения либо тот, кого уже посвятили в сан, неграмотен (illiteratus), то есть не знает латыни, а следовательно, не знаком со Священным Писанием и обрядами. Декан Эксетера, объезжая в 1301 году девонские приходы, обнаружил, что прихожане почти во всех случаях довольны своими священниками — и как проповедниками, и как наставниками^{481}.

Возможностей для обучения священников было очень мало. Многие из тех, кто собирался вступить на этот путь, могли лишь обратиться к другому приходскому священнику, чтобы овладеть начатками латыни, получить элементарные сведения о служении мессы и основных обрядах. Те немногие счастливчики, которые попадали в соборные и монастырские школы, а также университеты, чаще становились учителями, церковными чиновниками или секретарями в знатных семействах, чем приходскими пастырями. Однако священникам иногда давали отпуск для изучения богословия, канонического права и Библии^{482}.

В XIII веке начинают появляться руководства для приходских священников, благодаря чему их профессиональная подготовка заметно улучшилась. Одним из наиболее распространенных трактатов стал «Oculus Sacerdotis» («Око священника»), созданный в 1314 году Вильгельмом Пагульским, викарием из Уинкфилда, Беркшир. Стихотворное «Наставление для приходских священников» Джона Мерка — частичный вольный перевод сочинения Вильгельма Пагульского — давало сведения о том,

Независимо от того, проживал священник в своем приходе или нет, денежные поступления шли из одних и тех же источников. В Англии исстари существовали три разновидности настоятельских доходов: «плужный взнос», «сбор за душу» и «взнос на церковь». Первый сбор — с каждого плуга — вносился на Пасху, второй уплачивался священнику в случае чьей-либо смерти, а третий взимался натурой (обычно зерном) со всех свободных мужчин в День святого Мартина. Все они были относительно невелики. Церковь жила прежде всего за счет десятины, которая упоминается уже в Ветхом Завете, но стала обязательной для всех христиан лишь в Средние века. Джеральд Уэльский рассказывает о крестьянине, ко времени стрижки овец задолжавшем кредитору в Пембруке десять стоунов шерсти. Обнаружив, что овцы ровно столько и дали, он, несмотря на возражения супруги, отправил один стоун (6,35 килограмма) — десятую часть — в свою церковь, а остальные девять послал кредитору, попросив его продлить срок выплаты. Но когда тот взвесил шерсть, оказалось, что в ней десять стоунов. Джеральд замечает: «Шерсть чудесным образом умножилась, как масло Елисея, и многие… либо стали перечислять десятину, либо утвердились в своей готовности платить ее»^{484}.

В ряде документов, происходящих из аббатства Рэмси, подробно говорится о десятине. Так, в Холиуэлле настоятель получал с аббатского надела десятину в виде снопов. Эти снопы поступали с шестиакрового поля под названием «Бладдикас», два акра которого были засеяны пшеницей, один — рожью, один — ячменем и два — овсом, а также от крестьян в Саутфилде и «с поля западнее амбаров в Нидингворте». Кроме того, «в счет десятины» крестьяне платили по пенни в год с каждой курицы, по полпенни с теленка или овцы, по четверти пенни за козленка, «а если у них семь овец или козлят, настоятель получит одного из них и [возместит разницу] серебром, чтобы ему причиталась стоимость десятой части». Священник ежедневно получал десятую часть молока, надоенного каждой семьей^{485}. В Уорбойсе он также имел право на десятую часть шерсти, льна, свиней, гусей и овощей с огорода^{486}.

Десятина была своего рода подоходным налогом с членов прихода. Пользуясь духовной властью над жителями деревни, священник также собирал добровольные пожертвования во время мессы, в годовщину смерти кого-либо из прихожан, на свадьбах и похоронах, после исповеди. Подношения могли быть разными: хлеб для причастия, воск и свечи, яйца на Пасху, сыр на Троицу, птица на Рождество. В Бротоне на Рождество Пресвятой Богородицы каждый прихожанин, будь то свободный или виллан, вручал настоятелю караваи по числу своих пахотных животных: треть их причиталась церкви, две трети — нищим прихода^{487}.

Наконец, настоятель получал доход от своей glebe — принадлежащей церкви земли, которой он пользовался на правах свободного держателя, не отрабатывая барщину и не неся других повинностей. Он обрабатывал ее так же, как любой другой земледелец в деревне. Согласно обычаю, такая «церковная земля» должна была равняться двум обычным вилланским наделам, но на практике все было иначе. В 1279 году настоятель элтонской церкви владел одной виргатой — вероятно, на нескольких полях, — а кроме того, еще десятью акрами земли и фермой, которые располагались рядом с церковью^{488}. В описях других деревень, относившихся к аббатству Рэмси, о настоятельских землях говорится подробнее. В Уорбойсе священник владел двумя виргатами земли, домом и двором, а также общим пастбищем «в лесу, на болоте и в других местах»^{489}. Настоятелю Холиуэлла принадлежали одна виргата земли, «половина луга, называемого Пристсхолм», трехакровый луг, разделенный на «много участков», десятая часть деревенского луга, часть пастбища и болота^{490}. Священник в Эбботс-Риптоне имел одну виргату, дом при церкви, три дома, где проживали арендаторы, и «общее пастбище в Вествуде»^{491}.

Элтонский настоятель также арендовал участок земли под названием Ле Брач. Кое-какие поступки священника вызывали нарекание у манориального суда: присяжные жаловались, что он «выкапывал ямы на общей земле в Бродмуре»^{492}, а позже — что он «вырыл яму и вывез глину в Гусхолме, ко всеобщему неудовольствию»^{493}. Возможно, он добывал мергель для удобрения полей или глину для починки построек. Средневековые моралисты порой тревожились из-за того, что хозяйственные дела могут отодвинуть духовную жизнь священника на второй план, что его «станут занимать только амбары, овцы, коровы и доходы, он примется копить золото и серебро»^{494}. Возможно, по этой причине «церковная земля» иногда передавалась мирянину, который платил настоятелю деньги за аренду и получал прибыль от продажи урожая.

О домах элтонских настоятелей в XIII веке мы не знаем ничего, но сохранились сведения о других подобных зданиях: несколько каменных построек даже дошли до нашего времени, хотя и в заметно измененном виде. По размерам и внутреннему устройству дом средневекового приходского священника, очевидно, представлял собой нечто промежуточное между резиденцией феодала и жилищем состоятельного крестьянина. Так, дом настоятеля в Хейле (Линкольншир) имел один зал, две небольшие спальни — одна для постоянных обитателей, другая для гостей, — отдельную кухню, пекарню и пивоварню^{495}. Когда монахи аббатства Эйншем в 1268 году строили дом для викария церкви, отошедшей к ним, они указали, что материалом должны служить дубовые бревна, размеры зала будут составлять двадцать шесть футов на двадцать (примерно восемь на шесть метров), в одном конце его поместится кладовая для провизии, а в другом — спальня и уборная^{496}. Дом священника или викария был окружен амбарами, загонами и сараями; в этом духовные лица ничем не отличались от крестьян.

В записях есть упоминания о тех, кто помогал настоятелю или викарию в его работе и повседневной жизни: это капеллан, замещающий священник, писец, паж. При этом нет никаких указаний на то, был ли их рабочий день полным или неполным, а также сведений об оплате их труда. Нередко у священника имелась жена или наложница. Безбрачие священнослужителей в Средневековье было идеалом, который чаще декларировался, чем достигался. Два Латеранских собора в XII веке подтвердили это правило, но, как отмечает современный специалист по каноническому праву, в XIII веке «каждый, кто получал духовный сан, давал обет целомудрия, однако почти никто не соблюдал его»^{497}. Джеральд Уэльский утверждает, что «почти все» английские священники были женаты; правда, согласно другим источникам, таковых было меньшинство^{498}. Роберт Мэннинг приводит рассказ о женщине, которая много лет жила с «любвеобильным священником» и родила ему четверых сыновей, из которых трое пошли по стопам отца, а четвертый стал ученым. После смерти отца четверо сыновей призвали мать раскаяться в «смертном грехе». Та заявила, что не будет делать этого, «пока у меня есть вы, три священника, чтобы молиться за меня, и распевать песнопения, и добиться для меня вечного блаженства». Мать умерла «раньше, чем хотела». Три ночи сыновья сидели у ее тела. В первую ночь, в полночь, к их ужасу, «тело затряслось». На вторую ночь это повторилось, внезапно появился дьявол, схватил покойницу и потащил к двери. Сыновья вскочили, отнесли ее назад и привязали к гробу. На третью ночь, опять в полночь, в дом ворвался целый сонм чертей и

Сын-ученый пустился в странствия, советуя женщинам не становиться «бабами при священниках», чтобы избежать участи, постигшей их мать^{499}.

В «Хронике Ланеркоста» рассказывается менее нравоучительная и более забавная история: наложница викария, узнав, что епископ велел ее любовнику расстаться с ней, взяла корзину с пирогами, цыплятами и яйцами, рассчитывая по пути встретить епископа, что и произошло. Тот спросил ее, куда она идет. Женщина ответила: «Несу эти дары любовнице епископа, которая недавно разрешилась от бремени». Пристыженный епископ пошел дальше, направляясь к своему викарию, и больше не заводил разговора о своей любовнице или его наложнице^{500}.

О важности приходских церквей для деревенского уклада говорит то обстоятельство, что почти все они были перестроены в камне: этот процесс, начавшийся в конце англосаксонского периода, в основном завершился к XIII веку. Многие деревенские церкви, построенные в Средневековье, дошли до нас, хотя и не всегда целиком (от элтонской, например, осталась лишь заалтарная арка). В небольших деревнях церковь часто имела одно большое внутреннее помещение. В обширных приходах (включая и Элтон) нередко сооружали церковь с абсидой, в которой неф, где собирались прихожане, соединялся арочным проемом с алтарной частью. Иногда к алтарной части примыкали часовни, а к центральному нефу добавлялись боковые^{501}.

В 1287 году эксетерский епископ Квинел перечислил утварь, которая обязательно должна иметься в церкви: серебряный потир, возможно с позолотой; серебряный или оловянный киворий для Святых Даров; ящичек из серебра или слоновой кости для хранения остатков освященных просфор и еще один ящичек для неосвященных просфор; оловянная мирница; ладанница и кадило; оскулаторий (дощечка для лобзания мира); три ампулы (сосуды с вином и водой); сосуд для святой воды. В церкви, указывал Квинел, должны быть как минимум один каменный алтарь с покровом, завесой и фронталом; каменная купель с замком, чтобы крестильную воду не брали для колдовства; изображения святого покровителя церкви и Девы Марии. Для Страстной недели и Пасхи были предусмотрены специальные подсвечники, а также два больших переносных креста: один использовался для процессий, другой — во время посещения больных (в последнем случае священник брал фонарь и колокольчик, также хранившиеся в церкви)^{502}. В списке, составленном архиепископом Уинчелси (1305 г.), мы находим, помимо вышеуказанных предметов, великопостный покров, которым закрывали главный алтарь, знамена для «дней ватаг», «колокола с их шнурами», а также гроб для переноски умерших^{503}. В церкви не было ни скамей, ни стульев; прихожане стояли, сидели на полу или приносили с собой табуреты.

Предполагалось, что в церкви есть два комплекта священнических облачений: праздничный и повседневный. Епископ Квинел советовал священнику для облегчения его труда пользоваться книгами: руководством по совершению обряда крещения, венчания и погребения; служебником с указанием служб на весь церковный год; миссал для совершения мессы; молитвенник; «легендарий» с наставлениями из Писания и отрывками из житий святых; наконец, книги, содержащие песнопения, градуал для мессы, тропарион для особых служб, венитарий для псалмов, исполняемых во время утрени, антифонарий для канонических часов, псалтырь, сборник гимнов. Книги и облачения хранились в церковном сундуке^{504}.

Церковный двор, где хоронили умерших, был постоянным источником препирательств. От имени тех, кто лежал там, «ожидая одеяния славы», священники осуждали его использование для таких святотатственных дел, как «танцы, гнусные и бесчестные игры, порождающие непристойность», и судебные разбирательства, «особенно те, которые сопровождаются кровопролитием». Церковное начальство то и дело напоминало о необходимости обнести церковный двор стеной и поддерживать ее в порядке, чтобы звери не топтались на могилах^{505}. Роберт Мэннинг повествует о виллане из Норфолка, упрекавшем рыцаря, чье поместье «было неподалеку от церкви», в том, что тот позволял своим животным заходить на кладбище: «Как часто случается, / Стены церковного двора были разрушены». Крестьянин говорит рыцарю так:

Ответ рыцаря был, «можно сказать, мерзким»: почему нужно уважать «кости таких чурбанов»? Виллан пояснил:

Рыцарь, устыдившись, восстановил стены церковного двора — «пусть ни одно животное не зайдет туда, чтобы попастись или осквернить это место»^{506}.

По воскресеньям в приходской церкви обычно совершались три службы: утреня, обедня (месса) и вечерня. Обедня служилась ежедневно; кроме того, священники должны были каждые три часа читать молитвы канонических часов без паствы, в одиночестве^{507}. Воскресная месса была самой посещаемой службой. Роберт Мэннинг рассказывает о человеке, лежащем в постели воскресным утром: он слышит звон церковных колоколов, «призывающий людей в церковь», но предпочитает

Дьявол шепчет ему в ухо, веля не ходить на утреню:

Женщины из-за склонности к кокетству иногда опаздывали на мессу, как, например, дама из Эйншема, описанная проповедником XIV века: она «так долго приводила в порядок свои волосы, что едва успевала прийти в церковь до окончания мессы». Однажды на ее прическу спустился дьявол в обличье огромного паука. Молитвы, обряд экзорцизма, святая вода оказались бессильны против него, и лишь при виде Святых Даров паук убрался восвояси. Надо полагать, впредь дама приходила в церковь вовремя^{509}.

Вильгельм Пагульский замечал, что людей вообще трудно зазвать в церковь: «Он вечно оправдывается, говоря: „Я стар или болен“ или „На улице холодно, а я немощен“. Или же он оправдывается так: „У меня большое хозяйство“, или вспоминает о каком-нибудь деле, но, несмотря на все эти отговорки, если кто-нибудь послушает его и скажет: „Я хорошо заплачу тебе [за посещение церкви]“, он перестанет оправдываться и придет на службу, как велит ему долг»^{510}.

Мессу служили на латыни, от прихожан почти ничего не требовалось; причащались, как правило, только раз в год, на Пасху. Поборники нравственности жаловались, что во время мессы собравшиеся болтают, сплетничают и флиртуют друг с другом. Джон Мерк осуждал нерадивых прихожан, которые прислоняются к колонне или стене вместо того, чтобы встать на колени. Во время чтения Евангелия следовало вставать, а когда оно заканчивалось — снова опуститься на колени. При звуках колокола, возвещавших об освящении Даров, верующие должны были воздеть руки к небу и читать молитву^{511}.

Проповеди в XIII веке читали редко. Вместо этого священник порой просвещал своих прихожан, повествуя об исповедании веры, семи смертных грехах, таинствах, либо читал что-нибудь из сборника проповедей на английском языке, хотя такие книги все еще были мало распространены. Между тем искусство проповеди переживало возрождение благодаря странствующим монахам, доминиканцам и францисканцам. Члены этих нищенствующих орденов стали появляться в Англии с 1220-х годов, проповедуя в приходских церквях, с разрешения настоятеля, или под открытым небом. Произносимые ими яркие речи разительно отличались от скучных воскресных служб. Монахи ссылались на личный опыт, усыпали свое повествование притчами и занимательными историями, вовлекали прихожан в общение. Так, например, проповедник окликал женщину: «Прекрати болтать», а та немедленно отзывалась: «А ты? Болтаешь тут уже полчаса». Такие пикировки влекли за собой смех, рукоплескания, дальнейшее безобидное подшучивание^{512}.

Монахи и приходские священники в своих проповедях следовали установленным образцам. Вначале проповедник объявлял, какие слова из Писания будут в центре его речи (thema), затем переходил к вспомогательной теме (antethema), обычно состоявшей из молитвы и призыва или приглашения к молитве. Приводим один из таких призывов (на день Успения Пресвятой Богородицы):

Господь Всемогущий, чья сила и благость изливаются на всякую тварь, по мольбе преславной Матери Твоей, всемилостивейшей Госпожи, и всех Твоих святых, восполни нашу немощь своей силой, наше невежество — своей мудростью, нашу слабость — своей благостью, чтобы мы имели от Тебя постоянную помощь и благодать и, наконец, вечное блаженство. Блаженство, которое Ты даровал нашей всеблагой Госпоже и ныне, и присно. Аминь^{513}.

После этого проповедник вновь напоминал тему. Затем шло вступление, которое могло начинаться с «авторитетного источника» — цитаты из Библии или одного из Отцов Церкви, или речи, составленной с учетом конкретных обстоятельств либо конкретной аудитории, или exemplum, наглядного примера («Примеры действуют сильнее наставлений», — указывал святой Григорий). Наконец, священник мог поведать просто «что-нибудь удивительное, искусно придуманное и любопытное» или нагнать на слушателей страху рассказом о бесах, сценах, имевших место на смертном одре и адских муках. Источников было множество: притчи, хроники, эпос, роман. Одна история — должно быть, особенно популярная у крестьянок — начиналась так: «Из хроник я узнал, что некогда жила достойная женщина, более семи лет ненавидевшая одну нищенку». Когда «достойная женщина» пришла в церковь на Пасху, священник отказался причащать ее, если она не простит ту, к которой питает вражду. Женщина неохотно согласилась, «скорее стыдясь ближних, нежели боясь Бога», и смогла причаститься.

И вот по окончании службы… соседи пришли в дом этой достойной женщины с подарками, чтобы ободрить ее, и возблагодарили Бога за состоявшееся примирение. Но потом эта окаянная сказала: «Думаете ли вы, что я простила этой женщине причиненную мне обиду сердцем моим, так же как устами моими? Нет! Как если бы я поклялась Богу, что никогда не подниму вот эту соломинку у моих ног». Она наклонилась, чтобы подобрать соломинку, и дьявол тут же задушил ее. Итак, пусть те, кто заключает мирные соглашения, делает это без всякого притворства, и да будут сердце и язык согласны между собою^{514}.

Основная часть проповеди обычно содержала три раздела: повествование о трех пороках, или объяснение символического значения Троицы, или рассказ о символических чертах знакомого всем предмета — замка, шахматной партии, цветка, человеческого лица.

Наконец, наставало время торжественного заключения: нередко священник просто подытоживал сказанное ранее, но иногда, особенно если прихожане дремали, произносил зажигательную речь об адском пламени. Он мог, например, сравнить муки грешника в аду с ощущениями человека, которого прокатили милю в бочке, утыканной изнутри раскаленными гвоздями. Пастыри любили поговорить о бесах с «обожженными и черными» лицами. Один был настолько ужасен, что «ни один человек ни за что на свете не взглянул бы на него». В преисподней раздавались «жуткий рев дьяволов, и плач, и скрежет зубовный, и стоны проклятых, которые вопили: „Горе, горе, горе, сколь велика эта тьма!“». Тот, кто хочет лакомств и прохладительных напитков, получит «не сласти и разносолы, но огонь и серу… Тот, кто отдал бы тысячу фунтов за каплю воды, не получит ни одной… Там будут мухи, жалящие плоть, и одеяния грешников будут полны червей… говоря коротко, там есть всевозможные мучения для всех пяти чувств, но главное — кара проклятия: мука оттого, что ты лишен небесного благословения, страшнейшая из всех мук… Подумайте об этих страданиях; клянусь Богом, они отвадят вас от выпивки!»^{515}.

Порой в завершающей части проповеди описывались Страшный суд и предшествующий ему конец света: пятнадцать дней, полных жутких знамений, громадные волны, море, сделавшееся кровью, землетрясения, пожары, бури, гаснущие звезды, зияющие могилы, люди, обезумевшие от страха. Затем наступает окончательный расчет, от которого не спасут ни посулы, ни влияние, ни мирская власть, «ибо, если тебя уличат в смертном грехе, ни Богоматерь, ни все святые, что молятся за тебя, не будут услышаны»^{516}.

Можно было также завершить проповедь, напомнив прихожанам, что они смертны. «Эти юнцы думают, — восклицал один проповедник, — что никогда не умрут, особенно до того, как состарятся!.. Они говорят: „Я еще молод. Когда буду стар, я исправлюсь“». Таким советовали идти на похороны родителей: «Вот какими вы станете, столь красивые, столь мудрые, столь сильные, столь веселые, столь легкомысленные». Смерть была неизбежным концом, причем не слишком далеким. А земное существование — чем-то незначительным и не слишком приятным: «Что есть человек, как не зловонная грязь, мешок с навозом, корм для червей?»^{517}

Средневековому прихожанину напоминали о его судьбе не только проповедники, но и фрески на стенах церкви, которых сохранилось очень мало^{518}. Часто они располагались над заалтарной аркой, символическими воротами в иной мир. Христос сурово восседал в позе верховного судьи, виднелись разверстые могилы, обнаженные грешники падали в пасть чудовища с огромными острыми клыками или, будучи скованы цепями, оказывались в когтях демонов.

Одной из важнейших обязанностей приходского священника было обучение прихожан. Дети должны были знать наизусть Символ веры, молитвы — «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», — десять заповедей. Вильгельм Пагульский считал, что религиозные наставления следует перемежать практическими советами: пусть священник советует матерям кормить детей грудью, не оставлять их без присмотра, отчего они могут задохнуться в постели, и не связывать, когда они лежат в колыбели; осуждает ростовщичество и магию; просвещает относительно сексуальной морали и брака. О браке стоит поговорить, отмечал он, ведь лошадь, осла, вола или собаку можно испытать, прежде чем купить, но качества жены приходится принимать на веру. Бедную жену трудно содержать; жизнь с богатой женой — несчастье. Что лучше — взять красивую женщину или некрасивую? С одной стороны, трудно удержать жену, которую осаждают другие мужчины, с другой — досадно, когда твоя супруга никому не любезна. В целом же некрасивая жена приносит меньше страданий^{519}.

Наставления для взрослых звучали главным образом во время исповеди, когда священник испытывал не только нравственность кающегося, но и его религиозные познания:

В исповедальных руководствах для священника содержались вопросы относительно поведения кающегося: «Занимался ли ты колдовством, чтобы женщины ложились с тобой?»; «Давал ли ты клятву верности и нарушал ее?»; «Проводил ли ты воскресенье, занимаясь стрельбой из лука, борьбой и другими играми или сидя в таверне?»; «Крал ли ты что-нибудь или грабил кого-нибудь?»; «Находил ли ты что-нибудь и оставлял себе?»; «Брал ли ты что-нибудь взаймы и не возвращал?»; «Приписывал ли ты себе милосердное деяние, совершенное другим?»; «Не медлил ли ты обучать своих крестников молитве „Отче наш“ и Символу веры?»; «Опаздывал ли ты в церковь?»; «Слушал ли ты какую-нибудь проповедь равнодушно?»; «Радовался ли ты в сердце своем, когда ближнего настигала беда, и огорчался ли, когда ему сопутствовала удача?»; «Ел ли ты с такой жадностью, что извергал все из себя?»; «Грешил ли ты распутством?»; «Если твои дети скверно ведут себя, учил ли ты их примерному поведению?»; «Уничтожал ли ты зерно, траву или другие посевы?»; «Имеешь ли ты обыкновение проезжать по зерну, когда можно проехать сбоку от него?»^{520}.

Признаваться в грехах следовало полностью и безоговорочно. Убивший человека должен был сказать, кого он лишил жизни, где и почему. «Согрешивший распутством» мог не называть имени женщины, но был обязан сообщить о ее статусе (замужняя, незамужняя, монахиня), о том, где совершался грех и как часто, происходило ли это по праздникам. Считалось, что епитимья должна соответствовать прегрешению и не быть слишком тяжелой для кающегося: иначе он может пренебречь исповедью, опасаясь, что она обойдется ему дороже отказа от нее. «Лучше легкая епитимья, которая отправит человека в чистилище, — писал Джон Мерк, — чем чрезмерно тяжелая, которая отправит его в ад». Вот еще более мудрый совет: муж женщины не должен знать о епитимье, наложенной на нее, чтобы между супругами не возникло трений^{521}.

Но главное, подчеркивал Мерк, священник должен учить своим примером. Его проповеди ничего не стоят, если он ведет порочную жизнь. Грехи, от которых он предостерегает больше всего, — те самые, в которые он сам склонен впадать. Он должен быть целомудренным, правдивым, сдержанным в словах и в делах. «Пьянство и чревоугодие, гордость, леность и зависть — все это ты должен отринуть». Священник должен отказаться от посещения таверн, торговли, борьбы, стрельбы из лука, охоты, танцев. «Я запрещаю тебе заглядывать на рынки и ярмарки». Следует носить «пристойную одежду», а не «доспехи и перевязь», приличествующие лишь рыцарям. Необходимо брить подбородок и макушку. Нужно проявлять гостеприимство в отношении как богатых, так и бедных. И наконец,