Для средневекового селянина жизнь определялась работой. К восходу солнца тягловые животные были запряжены в плуги: сегодня мы решили бы, что люди покидают деревню, собираясь работать за ее пределами. В Средневековье все виделось иначе. Поле для крестьян было такой же частью деревни, как пыльные улицы и утопающие в грязи переулки. Если уж на то пошло, земля, которая в буквальном смысле слова обеспечивала их хлебом насущным, являлась деревней даже в большей мере. В географическом смысле средневековая деревня была противоположностью современного города, где люди работают в центре с его офисными небоскребами, а едят и ночуют в спальных районах.
Нам неизвестно, сколько полей было в Элтоне, если говорить о конце XIII века, — два или три. Так или иначе, они подвергались двойному делению: сначала на фурлонги (относительно прямоугольные участки «длиной с борозду», a furrow long), затем на селионы — длинные, узкие полосы, включавшие в себя несколько борозд. Длина такой полосы варьировалась в зависимости от местности и могла составлять несколько сот ярдов: крестьяне стремились делать как можно меньше поворотов при использовании большого плуга. Полоса как единица обработки земли возникла очень давно, возможно еще до появления системы открытых полей. То был участок, который можно спокойно вспахать за день, площадью примерно в пол-акра. Происхождение полосы, вероятно, связано с дроблением земельных наделов — результатом роста населения. К концу XIII века расположение полос стало хаотичным: у одних крестьян их было много, у других — мало, и все они были разбросаны по разным местам и перемешаны. Несомненно одно: каждый, кто владел землей, имел полосы на всех полях (двух или трех), чтобы получать урожай каждый год, независимо от того, какое поле оставалось под паром.
Фурлонг — совокупность полос — был единицей, использовавшейся при посеве: все полосы фурлонга засевались одной и той же культурой. В элтонских судебных записях неоднократно встречаются упоминания о фурлонгах с указанием их принадлежности: «Генри Ин Зе Лейн [оштрафован] на шесть пенсов за плохую вспашку фурлонга в Холиуэлле» — свидетельство того, что господские земли были разбросаны так же, как крестьянские{379}. В пределах каждого фурлонга имело место параллельное расположение полос, но сами фурлонги, устроенные в соответствии со схемой водоотведения, примыкали друг к другу под различными углами; между ними попадались неровные участки. Для разделения полос служила двойная борозда или невспаханная земля. Между фурлонгами иногда оставляли свободное пространство для разворота плуга. Клинья земли (gores), образовавшиеся из-за асимметричного расположения фурлонгов и особенностей местности, могли обрабатываться мотыгой{380}. Многие деревни «открытой равнины» сохранили свою структуру до наших дней, и их вид сверху поражает сочетанием правильной геометрии одних участков с беспорядочным расположением других.
За пределами «лоскутного одеяла» пахотных земель простирались луга, пустоши и леса площадью во много сотен акров, которые также были частью деревни и использовались ее жителями в основном для добывания средств к существованию и исполнения обязательств перед сеньором. Но важнейшим признаком деревни «открытой равнины» всегда были два или три больших обрабатываемых поля. Между двух– и трехпольной системами было меньше различий, чем может показаться на первый взгляд. Если использовались три поля, одно из них весь год лежало под паром, второе осенью засевали озимой пшеницей или каким-нибудь еще злаком, на третьем весной сажали ячмень, овес, горох, бобы, другие яровые культуры. На следующий год посевы чередовались.
При двуполье одно поле оставалось под паром, второе же делилось на две части: одна половина отводилась под озимые культуры, другая — под яровые. По сути, двуполье являлось трехпольем, при котором обширные территории лежали под паром. Эта система не имела видимых изъянов, если пахотной земли было в достатке. Но если население деревни росло, что вело к уменьшению количества продовольствия, или крестьянам трудно было устоять перед соблазном продать зерно на рынке ввиду высокого спроса, двуполье могло превратиться в трехполье. Так поступали жители многих деревень в XII и особенно в XIII веке — площадь пашни увеличивалась на одну треть{381}.
Встречалось, особенно на севере Англии, и многополье. Кое-где сохранилась древняя система из двух полей, «внутреннего» и «внешнего»: первое, небольшое по размерам, постоянно обрабатывалось с внесением удобрений, второе же рассматривалось как земельный резерв. Часть второго поля можно было возделывать несколько лет подряд (что облегчало вспашку), а затем еще на несколько лет оставлять под паром{382}.
Однако в английском Мидлендсе и большей части Северо-Западной Европы преобладала классическая двух– или трехпольная система, характерная для земледелия «открытой равнины». Вот три ее ключевых элемента: неогороженная пашня, разделенная на фурлонги и полосы; соглашение относительно посева культур, ухода за ними и сбора урожая; совместное использование лугов, пахотной земли, пустошей и стерни.
Все это требовало еще одного, четвертого элемента: свода правил, регулирующих все детали, вместе с механизмами, позволявшими обеспечить их соблюдение. Такие правила вводили, независимо друг от друга, тысячи деревень в Британии и на континенте: сначала они существовали в устной форме, а к концу XIII века обрели и письменную, сделавшись официальными постановлениями. При несоблюдении правил обращались в манориальный суд. Сохранившиеся судебные записи содержат разнообразные постановления и извлечения из множества других. В соответствии с ними для управляющих, бейлифов, старост, свободных держателей и вилланов вводились ограничения и запреты на пахоту, сев, сбор урожая и его перевозку. Особое внимание уделялось воровству и всяческим хитростям, от кражи зерна или «борозды» у соседа до захода с плугом на его землю, что было «серьезным правонарушением в аграрном обществе» (Морис Бересфорд){383}. «Реджинальд Бенит, имеющий один перч, присвоил под Вестерестоном три борозды из всех полос, прилегающих к его перчу, и в другом месте, в Арневассеброке, — три борозды из всех полос, прилегающих к его запашке». За это манориальный суд Элтона в 1279 году оштрафовал его на двенадцать пенсов{384}.
В постановлениях указывалось, когда можно убирать урожай (только в светлое время суток), кому разрешается перевозить его (посторонние не приветствовались) и кому позволено подбирать колосья после жатвы. Во время страды в поле выходили все трудоспособные взрослые. «И [присяжные] говорят, что Парнел осенью подбирала колосья вопреки постановлениям. Поэтому она оштрафована на шесть пенсов»{385}. «Жена Питера Ро подбирала колосья… несмотря на осенний запрет»{386}. В постановлениях указывалось, когда на стерне можно выпасать животных и каких именно, когда овец нельзя пускать на луга, когда арендаторы должны восстанавливать канавы, ставить, снимать и чинить заборы. (Постоянной изгородью можно было обносить только господскую землю, и лишь в том случае, если она представляла собой цельный участок.) В течение года скотину неоднократно загоняли на открытые поля и выводили с них; колосящееся поле, стерня и пашня сменяли друг друга.
Регулирование права выпаса имело принципиальное значение для земледелия «открытой равнины». Особенно тщательно оберегали от посягательств владения сеньора: «Роберт Атте Кросс за то, что его тягловые животные нанесли ущерб в господском фурлонге, засеянном ячменем, [оштрафован] на шесть пенсов»{387}. В некоторых поместьях право на выпас скота зависело от размера надела. По данным переписи, проведенной в Гластонбери (1243 г.), владельцу одной виргаты полагалось пастбище, рассчитанное на четырех волов, двух коров, одну лошадь, три свиньи и двенадцать овец: предполагалось, что именно такое количество скота позволит его земле сохранить плодородие{388}.
Таким образом, земледелие «открытой равнины» не имело ничего общего со свободным предпринимательством. Все действия строго регламентировались и должны были соответствовать жесткой схеме, которую приняла для себя община. Но нельзя говорить и о каком-либо социализме. Полосы находились в частном владении. У некоторых крестьян их было много, у большинства — лишь несколько, у самых бедных — ни одной. Животные, сельскохозяйственные орудия и другое движимое имущество также были распределены неравномерно. Неимущие коттеры пытались свести концы с концами, работая на сеньора и на зажиточных соседей, у которых не хватало рабочих рук для обработки всей принадлежавшей им земли. Последние, продавая излишки продукции, могли получить прибыль и пустить ее на приобретение новых участков.
Сколько времени крестьянин посвящал обработке своего надела? Это отчасти зависело от его статуса (свободный или несвободный), отчасти от размера землевладения (чем обширнее оно было, тем больше обязательств держатель имел перед сеньором), а отчасти — от местности. В Англии «территория, где вилланы несли тяжелые повинности, от двух дней в неделю, была сравнительно небольшой»; в основном речь шла о восточных графствах{389}. Что касается остальной страны, то в каждом поместье, конечно, действовали свои правила, но обычно вилланов эксплуатировали не так сильно. В некоторых графствах на востоке и северо-востоке повинности были очень легкими или вовсе отсутствовали.
Хантингдоншир, включавший аббатство Рэмси и Элтон, находился в самом центре региона, где обязательства были обременительными — как правило, два дня барщины в неделю. В Элтоне свободные арендаторы, числом около дюжины, несли небольшие, можно сказать, символические повинности. На коттеров, малоземельных или безземельных, почти не налагали обязательств. Лишь два десятка вилланов-виргатариев еженедельно выполняли тяжелую работу, что в сумме составляло 117 дней в году (девять полувиргатариев трудились пятьдесят восемь с половиной дней){390}. Кроме того, у элтонского виргатария имелась особая повинность — обрабатывать пол-акра господского надела летом и зимой, в том числе засевать землю пшеницей, используя собственные семена, убирать урожай, вязать снопы и перевозить их в господский амбар{391}.
Не вполне ясно, какой была продолжительность рабочего дня, предусмотренная для держателей. В сборнике кутюмов аббатства Рэмси применительно к поместью Эбботс-Риптон говорится о «целом дне» летом «со вторника второй недели после Пасхи до окончания сбора урожая» и «целом дне зимой», но во время Великого поста — только «до девятого часа (середины дня)»{392}. Кое-где рабочий день длился до девятого часа, если работников не кормили, а при желании удлинить его сеньор был обязан предоставить питание. Еще одним фактором, влиявшим на продолжительность рабочего дня, была выносливость вола (уступавшего в этом смысле лошади){393}.
Если говорить о количестве рабочих дней в неделю, то в Элтоне год делился на три части. С 29 сентября (Михайлов день) до 1 августа следующего года виргатарии работали два дня в неделю. С 1 августа до 8 сентября (Рождество Пресвятой Богородицы) — три дня в неделю плюс полтора дня работы в «недостающие» три дня (получавшиеся в результате сложных расчетов для приведения «юлианского» года в соответствие с солнечным). Этот период, когда продолжительность работы на господской земле увеличивалась, назывался «осенние работы». И наконец, с 8 по 29 сентября — пять дней в неделю (так называемые «послеосенние работы»){394}. Таким образом, «осенние» и «послеосенние» работы отнимали у элтонского виргатария тридцать один с половиной день — половину самых важных месяцев, августа и сентября, когда ему нужно было собрать, обмолотить и провеять свое зерно.
Основной разновидностью отработок была вспашка. В Элтоне проживали восемь пахарей и погонщиков, трудившиеся только на господском наделе, но обычные арендаторы со своими плугами и тягловыми животными выполняли осеннюю и весеннюю вспашку, а также летнюю пахоту для уничтожения сорняков. Тот, кто не выполнял эти обязательства, представал перед манориальным судом: «Джеффри из Брингтона уклонился от вспашки половины акра господской земли. [Оштрафован на] шесть пенсов»{395}. «Джон Пейдж уклонялся от вспашки господской земли между Пасхой и Троицыным днем, в течение семи дней, то есть по пол-акра каждую пятницу. Штраф отменен, так как после этого он оплатил пахоту»{396}.
Вспашка была главным видом работы и тогда, когда виллан трудился на собственной земле. В течение всего сельскохозяйственного года он попеременно работал то на сеньора, то на себя.
Плуг (который имелся не у каждого виллана) был железным, с сошником, отвалом и, вероятно, колесами. Это позволяло регулировать глубину вспашки, изменяя положение колеса, и тем самым заметно экономить усилия. У виллана могла иметься деревянная борона, сделанная им самим из сучьев или изготовленная плотником и в этом случае более совершенная. Вероятно, только в господском хозяйстве применялась борона с железными зубьями, над которой трудились кузнец и плотник. Как правило, у виллана были лопата, мотыга, вилы, серп, коса, молот, нож и точильный камень. Большинство виргатариев, вероятно, владели еще несколькими орудиями труда, такими как молотки, крюки для прополки, сита, ручные мельницы, ступки и песты, кривые ножи, ведра, буравы, пилы, молотки, зубила, лестницы и тачки. У некоторых селян имелись двухколесные телеги. Те, кто держал овец, обзаводились широкими плоскими ножницами, которые использовались также для резки ткани{397}.
Плуги и тягловые животные, принадлежавшие различным крестьянам, образовывали плужные упряжки, которые использовались совместно. Такого рода соглашения встречаются в судебных документах. Некогда среди исследователей велись споры относительно расхождений между «Книгой Страшного суда», где неоднократно упоминаются упряжки из восьми волов, и иконографическими свидетельствами, согласно которым число животных никогда не бывало таким большим. Возобладало мнение, что величина упряжки варьировалась — до восьми волов, а иногда и больше. Самые большие упряжки требовались для освоения целины; чуть меньшего размера, но все равно больше обычных — для первой вспашки после Михайлова дня или весной. Средневековые животные по габаритам уступали сегодняшним, а весной, вероятно, были к тому же ослаблены, так как всю зиму получали скудное питание{398}. В «Книге Страшного суда» говорится о небольших упряжках (речь идет о крестьянских наделах, а не о господском): «трое свободных мужчин» пашут на двух волах; свободные люди пашут на трех волах; «две свободные женщины пашут на двух волах». Как указывает Роберт Троу-Смит, «плужные упряжки времен „Книги Страшного суда“… использовавшиеся на вилланских землях, конечно же, далеко не всегда включали восемь быков». Это справедливо и для более позднего времени{399}.
При обработке и вилланских, и господских наделов лошадей и волов часто объединяли в одну упряжку, но отнюдь не по совету Уолтера из Хенли — брали тех животных, которые были под рукой. В ход шли даже коровы, правда современные опыты показывают, что они тянут плуг с большой неохотой. Коров держали в основном для того, чтобы разводить волов. Приучение вола к плугу занимало два года, а служил он в среднем всего четыре года. Таким образом, упряжка из четырех волов требовала полной замены каждые четыре года, без учета болезней и несчастных случаев{400}. Когда лошадей и волов запрягали вместе, это делали попарно — пара лошадей и пара волов, — поскольку для них требовалась разная упряжь (хомут и ярмо). Такое «сотрудничество», распространенное в Англии еще и в Новое время, само по себе требует больших упряжек.
Первую весеннюю вспашку производили, чтобы избавиться от остатков колосьев, сорняков и трав, — достаточно рано, так что органические отходы успевали перегнить{401}. Вторая, более мелкая, позволяла насытить почву кислородом и подготовить ее к севу. Пахарь шел вдоль центральной линии полосы, делившей ее надвое, выполнял нелегкий поворот в конце и опять следовал вдоль центральной линии, но уже с другой стороны{402}. Горох и бобы сажали в борозду, зерновые — на гребень. Сеять начинали, когда почва прогревалась и исчезала угроза заморозков{403}. Средневековые борозды и гребни до сих пор видны на аэрофотоснимках; границы участков иногда обозначаются при помощи межи или камней.
Пахота на господском наделе прекращалась в девятый час или во время вечерни, но если человек работал на своей земле, он мог ходить за плугом дольше, в зависимости от личных обстоятельств или погоды. Первая вспашка озимой пшеницы в апреле, после того как на других полях завершался сев яровых, была неглубокой. Вторая, в июне, и третья, в середине лета, были глубже первой. Затем поле боронили, а последние комья разбивали мотыгой или деревянным молотом с длинной ручкой{404}. Для посева семена зерновых насыпали в соломенную корзину. На каждый акр приходилось от двух бушелей семян{405}, которые не разбрасывали небрежно. В 1320 году четыре элтонца были оштрафованы — на три пенса каждый — за небрежность при посадке, причем один из них бросил «четыре или пять бобов» в одну лунку, «причинив ущерб господину»{406}. Помимо навоза, которого не хватало, при посеве добавляли в почву мергель — глину, содержащую карбонат извести, — которого также не хватало{407}.
Уолтер из Хенли предупреждал, что слишком глубокая и слишком ранняя весенняя вспашка может привести к тому, что ко времени посева поле превратится в сплошную грязь{408}. Яровые культуры — ячмень, овес, горох, бобы, вика — обычно высаживались гуще, чем озимые, из расчета четыре бушеля на акр или около того{409}. Осенью создатель «Трактата о хозяйстве» рекомендовал делать небольшие борозды с узкими гребнями и сеять достаточно рано, чтобы семена успели пустить корни до заморозков{410}. Сильный дождь, прошедший в течение недели после посева, и ударивший вслед за этим резкий мороз могли уничтожить урожай озимой пшеницы.
Вероятно, в Элтоне имелись собственные луга. Если так, они, несомненно, распределялись, в соответствии со старинным обычаем, по жребию между всеми владельцами пахотных земель, свободными и несвободными{411}. Сена всегда недоставало — из-за отсутствия приемлемых систем орошения и, как следствие, рукотворных лугов. Оно чрезвычайно ценилось как лучший зимний корм для скота, намного превосходивший все остальные.
Для косьбы требовались внимательность и опыт. Траву следовало тщательно высушить (проворошить), подготовляя ее к хранению, а если шел дождь — проворошить снова{412}. На господском наделе Элтона этим занимались исключительно вилланы, причем работа не вызывала особого энтузиазма: зафиксировано множество штрафов за ее плохое выполнение. Видимо, крестьяне были недовольны тем, что их отрывают от косьбы на своем участке. Некоторые старались стимулировать косарей, выставляя им барана для жарки или объявляя, как в некоторых поместьях аббатства Рэмси, игру «счастливый случай»: в конце рабочего дня владелец поместья давал каждому косцу столько сена, сколько он мог унести на кончике своей косы, а если та ломалась или касалась земли, он лишался сена и должен был выставить своим товарищам эля на полпенни. В Элтоне, по крайней мере до 1311 года, косарям полагалось денежное вознаграждение{413}.
После сенокоса луг нужно было оставить в покое на три-четыре недели, чтобы трава успела вырасти, поэтому община принимала еще одно постановление — о вторичном открытии луга для выпаса. Хороший урожай сена на всю зиму обеспечивал пропитание для животных, хороший урожай зерна — для людей. После июньской страды для крестьян наступала передышка — в июле производили только прополку, — но в августе и сентябре, когда созревал урожай, приходилось трудиться с удвоенной силой. Первостепенной задачей была работа на господском наделе. Не только вилланы ad opus, но и свободные держатели, цензуарии, коттеры, ремесленники, женщины и дети — все, кроме тех, кто был «настолько стар или настолько слаб, что не мог работать», выходили, чтобы жать, подхватывать колосья, вязать снопы, складывать их, уносить и собирать то, что осталось в поле{414}. Даже если виллан был достаточно богат, чтобы использовать наемный труд, он не освобождался от работы. Правда, обычно его не заставляли орудовать серпом, а лишь просили «стоять над своими работниками с палкой» — выражение, которое встречается в сборниках кутюмов{415}.
Слово «boon» (или «bene») в английских выражениях «harvest boon» и «boon works» (жатвенная страда) буквально означает «дар», то, что дается добровольно. Однако использование этого слова не могло скрыть иронии ситуации, о чем повествуют судебные записи: «Джеффри Гэмео… не выполнил добровольные осенние работы. Шесть пенсов»{416}. «Ричард Ин Ангуло опоздал на добровольные работы по переноске. Шесть пенсов»{417}. Но в то же время участники жатвы получали на редкость сытное питание — прямо в поле. В 1298 году на жатву явились 329 элтонцев, и управляющий Александр Атте Кросс составил перечень съеденного ими: восемь рингов (тридцать два бушеля) пшеницы, почти столько же других зерновых, бык, корова, теленок, восемнадцать голубей и семь сыров. На второй день потребовалось всего 250 человек, которые, однако, потребили одиннадцать рингов, восемьсот сельдей, соленую треску стоимостью семь пенсов и пять сыров. Третий рабочий день был неполным; шестидесяти вилланам предложили сыры и остатки от выдач [поместья]{418}. Всего из элтонских документов нам известно о девятнадцати сезонах жатвы на господском наделе, и только этот продолжался три дня. Еще семь длились два дня, одиннадцать – один день.
Пища, доставляемая во время таких работ, была важной составляющей давнишних соглашений между сеньором и держателями. Размер и состав караваев зернового хлеба обычно оговаривались письменно. В Холиуэлле двое мужчин должны были разделить три каравая «так, чтобы количества, равного одному караваю, хватило для одного приема пищи двоим», хлеб же следовало печь из смеси пшеницы и ржи с преобладанием первой{419}. В поместье Бротон, относившемся к аббатству Рэмси, арендаторы в 1291 году прекратили работу из-за недостаточного, по их мнению, количества хлеба и возобновили ее лишь после того, как сверка с записями из картулярия аббатства показала, что они ошиблись. Жнецы обычно запивали пшеничный хлеб большим количеством эля — согласно подсчетам одного исследователя, в день на человека приходилось в среднем по галлону (четыре с половиной литра), хотя «некоторые жнецы потребляли вдвое больше»{420}.
Пшеницу срезали серпом, на середине стебля или ниже, после чего колосья раскладывали на земле. Вязальщики составляли из них снопы, которые затем собирали в копны для просушки. На господском наделе один вязальщик следовал за четырьмя жнецами, вместе они обрабатывали два акра в день{421}. Вполне вероятно, что на своей земле крестьяне организовывали такую же групповую работу. Овес и ячмень скашивали косами, совсем близко от земли{422}. При сборе всех трех культур получалось много остатков, уборка которых имела большую важность — даже первостепенную, по мнению Уоррена Олта: он считает всецело справедливым знаменитое утверждение английского юриста Уильяма Блэкстоуна в XVIII веке о том, что по общему праву и обычаю Англии беднякам разрешается «приходить на чужое поле и подбирать колосья после сбора урожая, не будучи виновными в проникновении во владения другого человека»{423}. В средневековой деревне подбирать колосья разрешалось лишь старым, немощным и детям, не столько из милосердия, сколько ради сбережения рабочей силы: все трудоспособные взрослые обоих полов были заняты на более тяжелых работах по уборке урожая. Деревенские постановления обычно запрещали подбирать колосья всем, кому предлагали справедливую плату за уборку; последняя чаще всего равнялась «одному пенни в день и пище» или двум пенсам без питания (Уолтер из Хенли советовал платить два пенса мужчине и один — женщине){424}. Крестьяне — что также отразилось в постановлениях — охотно приветствовали чужаков, желавших поучаствовать в уборке урожая, но не подпускали их к сбору колосьев.
Когда колосья были сжаты и связаны в снопы, а последние — уложены в копны, жители деревни перевозили урожай в свои амбары и сараи. Там зерно обмолачивали, для чего использовали древний инструмент — цеп (две палки, свободно соединенные между собой), а потом провеивали, подбрасывая в воздух на куске материи или в корзине и при необходимости обмахивая веялкой. Помимо уборки зерновых, следовало производить «выдергивание гороха», который созревал в конце сентября и должен был тщательно охраняться от воров.
Урожаи, собираемые крестьянами на своих полях, едва ли могли сравниться с урожаями на господском наделе, имевшем множество преимуществ. Приемлемым показателем для пшеницы считалось сам-третей с половиной, для ячменя норма была чуть выше, для овса — чуть ниже. При этом всегда сохранялась угроза неурожая. Согласно расчетам Родни Хилтона, в поместье епископа Вустерского средний крестьянин мог прокормить семью из трех человек, заплатить десятину Церкви и собрать достаточно зерна, чтобы продать его на двенадцать или тринадцать шиллингов: вырученные средства шли на внесение арендной платы и исполнение других денежных обязательств{425}. Если от него требовали денежный оброк вместо барщины, ему приходилось дополнительно продавать домашнюю птицу или шерсть либо рассчитывать на доходы жены или сыновей. Как отмечает Фернан Бродель, «оставаясь рабом своих сеньоров, крестьянин оказывается и рабом самого хлеба»{426}.
В период уборки урожая действовало больше деревенских постановлений, чем в течение остального года. «Записи манориальных судов пестрят упоминаниями о штрафах за кражу снопов в поле; за амбаром тоже нужно было пристально следить», — замечает Олт{427}. Небольшой размер средневекового снопа — до двадцати штук в бушеле — вводил в соблазн. В «Seneschaucie» перечисляются места, где обычно прятали украденное: «за пазухой, под туникой, в сапогах, в карманах, в мешочках, спрятанных возле амбара»{428}.
Для выпаса скота на стерне после жатвы требовалось отдельное соглашение между жителями деревни. Иногда устанавливалась общая для всех дата, например Михайлов день, — к этому времени каждый заканчивал уборку урожая. В некоторых постановлениях указывалось, что пасти скотину на своем участке можно лишь после того, как с прилегающих соседских земель уберут урожай на глубину в один акр. С коровами, способными пастись на ограниченном пространстве, проблем не возникало, но овцам и свиньям приходилось ждать конца осени{429}.
Молотьбу и провеивание сначала производили на господском наделе, а затем уже на крестьянских землях. Для этой работы семьи в очередной раз кооперировались между собой. Зимой наступало затишье — конечно, относительное. Нужно было ухаживать за животными, чинить упряжь и плуг. Следовало также поправлять заборы, изгороди и канавы, как на господской земле, так и на крестьянской, чтобы они служили преградами там, где пашня примыкала к дороге или тропе для скота. Требовали ухода дома, коровники, загоны и сараи, а также сельскохозяйственный инвентарь: «Хороший хозяин сам изготовляет хотя бы некоторые орудия и принадлежности»{430}.
Настоящими мастерами на все руки были коттеры. Не имея ни плугов, ни скота, они редко принимали участие в пахоте, а вместо этого занимались «ручной работой» — орудовали лопатой и вилами, стригли овец, сооружали плетни, сажали бобы, рыли канавы, скашивали жниво, варили эль и даже охраняли задержанных, ожидавших суда. Коттеров обычно нанимали состоятельные крестьяне во время уборки урожая за плату в виде одиннадцатого, пятнадцатого или двадцатого снопа. Жены и дочери коттеров занимались прополкой и различными подсобными работами{431}.
Коттеры стояли в самом низу деревенской социальной лестницы, но даже они были способны отстаивать свои права, о чем свидетельствует примечательная запись в элтонских судебных документах, относящаяся к 1300 году. Одной из немногочисленных повинностей элтонских коттеров была помощь в заготовке сена на господском наделе. Несколько человек, в том числе три женщины, были привлечены к суду «за то, что они не пришли грузить сено на телеги сеньора для его перевозки в поместье, как делали в прошлом, по свидетельству Хью, булавоносца. Они пришли и утверждают, что должны следовать этому обычаю только из любви (amor), по просьбе распорядителя или управляющего. И они просят, чтобы трое свободных держателей и другие люди расследовали это. Явились назначенные для этого присяжные и сказали, что названные крестьяне должны заготавливать господское сено на лугу, а также во дворе господина аббата, но не обязаны грузить его в телеги на лугу, если только это не делается из особой любви, по просьбе господина».
Итак, по решению суда сено хозяина поместья, собранное в копны, оставалось на его лугу, коттеры же могли ждать, пока его не привезут во двор господского дома. Управляющий признал, что не может разрешить спор без ссылки на правила и предшествующие случаи, а это предполагало сверку с записями аббатства Рэмси, и постановил, «что названные коттеры должны обсудить это требование с господином аббатом и войти в соглашение с ним». Чем закончилось дело, мы не знаем{432}.
Трогательная картина в «Видении о Петре Пахаре» — супруги вместе пашут, муж идет за плугом, жена направляет упряжку, рядом с ними младенец и ребенок постарше — говорит о том, что жена бедняка участвовала во всех работах, какие требовались в хозяйстве{433}. Однако в большинстве крестьянских семей существовало традиционное разделение между работой «вне дома» и «домашней» работой. «Домашняя» работа, которая выпадала на долю женщин, далеко не всегда выполнялась в помещении. Помимо прядения, ткачества, шитья, сыроварения, приготовления пищи и уборки, женщины занимались добыванием съестного, садоводством, прополкой, сенокосом, переноской грузов и уходом за животными. Они участвовали в уборке господского урожая, если только не освобождались от этого, и помогали в перевозке зерна для своей семьи. Нередко женщины выступали в качестве наемных работниц и иногда получали такую же плату, как и мужчины{434}. По мнению Родни Хилтона, крестьянки в целом пользовались большей свободой и «занимали внутри своего класса более выгодное положение, чем женщины, принадлежавшие к аристократии или буржуазии, — возможно, даже более выгодное, чем женщины в капиталистической Англии раннего Нового времени»{435}. Это не означает, что жизнь крестьянок была легче, чем у более состоятельных женщин, — просто на них налагалось меньше ограничений в рамках своего класса. «Важнейшая особенность их существования, о которой следует помнить, — добавляет Хилтон, — заключается в том, что они принадлежали к трудящемуся классу и участвовали в ручном сельскохозяйственном труде»{436}.
Для многих деревенских женщин одной из главных ежедневных забот был уход за домашним скотом. По традиции женщина обихаживала птиц, но, кроме того, она часто кормила, доила, мыла и стригла различных животных.
Если говорить о скотине, главная трудность состояла в том, чтобы прокормить ее зимой: нехватка корма, как долго считалось, вынуждала крестьян ежегодно устраивать «забой на Михайлов день». Учитывая высокий уровень естественной убыли, такой забой при небольшом размере стада угрожал его существованию{437}. Нехватка кормов, безусловно, сыграла свою роль в снижении численности животных, но некоторые зажиточные крестьяне, несомненно, умели решать эту проблему. В Бауэрчоке (Уилтшир) 23 держателя владели 885 овцами, то есть на одного владельца приходилась 41 овца; в Мертоне у 85 держателей имелось 2563 овцы, а у одного из них — 158{438}. Чтобы каждый мог найти своих овец в деревенском стаде, их клеймили или наносили знаки при помощи красной охры, о покупке которой неоднократно говорится в записях{439}.
И крестьяне, и сеньоры считали овец «денежными» животными. Овца стоила всего один-два шиллинга (для сравнения: свинья — два с половиной), но давала пять продуктов, годных для продажи: шерсть, мясо, молоко, навоз и шкуру (последняя, благодаря своим особым свойствам, после выделки становилась чрезвычайно долговечным материалом для письма). Время ягнения приходилось на раннюю весну, между окончанием зимы и весенним севом, чтобы ягнята, отнятые от матерей в возрасте двенадцати недель, могли вместе с ними пастись на прошлогоднем пшеничном поле{440}. Овец стригли в середине июня, после чего шерсть отвозили на рынок — для элтонцев, вероятно, речь шла о Питерборо, расположенном примерно в восьми милях от их деревни. В Средневековье с овцы состригали от полукилограмма до килограмма с небольшим, что гораздо ниже современного показателя (два килограмма){441}.
Во время «забоя на Михайлов день» охотнее всего закалывали свиней, поскольку они главным образом шли на приготовление пищи, а их мясо хорошо сохранялось. Свиноматка приносила приплод два раза за год и, согласно «Трактату о хозяйстве», должна была приносить семь поросят в каждом помете{442}. Судя по записям Стивенеджа (Хартфордшир), относящимся к концу XIII века, свиноматки приносили до девятнадцати поросят в год, что «достаточно хорошо даже по современным стандартам»{443}. На второй год их можно было «с выгодой» съесть: свиньи служили источником жира, которого всегда не хватало в рационе средневекового человека{444}. Свиньи сами добывали себе пропитание, ища желуди, буковые орехи, дикие яблоки, лесные орехи и листья с лесной подстилки. За право выпаса свиней, осуществляемое в основном осенью, их владельцы платили сеньору так называемый паннаж: в Элтоне он составлял от четверти пенса до двух пенсов, в зависимости от размера свиньи{445}. Вероятно, первоначально паннаж был штрафом за чрезмерное поглощение свиньями плодов лесных деревьев, что могло лишить пищи диких кабанов, любимой дичи сеньоров. Зимой достать корм для свиней было труднее, но можно было давать им сыворотку, побочный продукт сыроварения{446}.
В отличие от овец, свиньи были способны самостоятельно защищаться от хищников, и их отправляли на свободный выпас. Это часто приводило к неприятностям, когда они забредали в чей-нибудь сад, особенно зимой. Результатом стали многочисленные деревенские постановления, требующие вставлять свиньям в нос кольца — куски изогнутой проволоки, — начиная с Михайлова дня или другой даты, приходившейся на осень{447}.
Дороже всего зимой обходилось содержание крупного рогатого скота, но быков и коров забивали редко. Коровы давали от 120 до 150 галлонов молока (450–570 литров) в год, намного меньше, чем сегодня, но, так как галлон стоил полпенни, это было серьезным подспорьем для крестьянина. Процент отелов был высоким: факт, опровергающий мнение о том, что зимой коров сильно недокармливали{448}. Зажиточные элтонцы — Джон из Элтона, Николас Бландел, Ричард из Бартона и Ричер Чаплин — покупали траву, росшую на господском наделе или на земле мельника. В ход шли также омела и плющ, которые приносили из леса{449}.
Козы, как считалось, приносили меньшую выгоду, нежели овцы, поэтому они редко встречались в низменных местах (хотя в Эбботс-Риптоне, относившемся к Рэмси, было стадо коз), но в гористых областях не имели конкурентов{450}. Почти все жители деревень держали домашнюю птицу. Предпочтение отдавалось гусям, приносившим, как сказано в «Трактате о хозяйстве», пять гусят в год{451}. Птиц продавали главным образом на Рождество, перед Великим постом и в преддверии Троицына дня.
Почти все селяне — вилланы, коттеры, свободные держатели — проводили день в поле, идя за плугом, орудуя косой или серпом, нагружая телегу. Почти, но тем не менее не все. В деревне проживали два пекаря (по одному в каждом конце), кузнец, плотник, а также мельники и сукновалы, которые держали три мельницы на берегу реки Нин. Энергия воды с давних времен использовалась для помола зерна, но ее применение для выделки ткани в рассматриваемый период было новшеством. На протяжении веков сукновалы (fullers или walkers, откуда происходят английские фамилии Фуллер и Уокер) работали ногами, топча грубую шерстяную ткань, погруженную в корыто с водой; предварительно следовало натереть ее сукновальной глиной, которая обладала абсорбирующими свойствами и помогала избавиться от жира. Теперь же место ног заняли колотушки, приводимые в движение водяным колесом. Когда ткань слегка подсыхала, ее начинали обрабатывать, сначала получая ворс, а затем срезая его огромными плоскими ножницами. То была подготовка к последнему этапу — окрашиванию{452}.
На мельнице для зерна колесо — то же самое, что и на сукновальной мельнице, или другое — вращало один из двух жерновов, а именно верхний, в котором проделывали отверстие для подачи зерна. Жернова стоили дорого и иногда привозились из-за границы. Если мельницу сдавали в аренду, управляющий мог потребовать, чтобы жернова измерили до начала срока аренды и после его окончания. В этом случае с арендатора взимали плату за их износ.
Все три мельницы находились под надзором бейлифа, который составлял годовую отчетность (так, в 1297 году он записал, что сукновалы изготовили 22 локтя шерстяной ткани для аббата){453}. Он продавал муку, получаемую в качестве платы за помол. Крестьянам было некуда деваться — манориальный суд строго охранял права сеньора: «Эндрю Саладин [оштрафован] за то, что держит ручную мельницу в ущерб хозяину», а саму мельницу у него отобрали (1331 г.){454}. Обычные держатели могли молоть зерно дома, только если мельницу затапливало, причем в этом случае они были обязаны починить ее{455}. Мельники обеспечивали сеньору и разнообразные побочные доходы: собирали плату с тех, кто использовал мельницу в качестве моста, продавали угрей из мельничного пруда, лен, выращенный на его берегах, и траву, сдавали в аренду лодки{456}.
Манориальный суд защищал также исключительные права пекарей. В 1300 году трое жителей деревни были оштрафованы за то, что «не пользовались общей печью, принадлежащей хозяину», в 1306 году такой же штраф наложили на восьмерых человек, кроме одной женщины — «потому что она бедна»{457}. Еще позднее троим элтонцам пришлось раскошелиться за приготовление хлеба дома: Уолтера Эббота, Роберта, сына капеллана, и Ателину из Нассингтона застали за «обычным хлебопечением», и с каждого постановили взыскать двенадцать пенсов{458}.
Кузнец и плотник упоминаются в элтонских записях в связи с починкой мельниц, а также господских плугов и телег. Кузнец изготавливал подковы для лошадей — из «господского железа» либо из «своего железа» — и для волов, которых часто «обували» (это не означало, что животное каждый раз подковывали на все четыре ноги). Кроме того, он выделывал лезвия для ножей, обычные или изогнутые, вставлявшиеся в деревянную рукоятку, а также котлы, чайники, чашки, серпы, садовые ножи, пилы и крепеж{459}. Кузница, расположенная в центре деревни, была оснащена инструментами, восходившими к доисторическим временам, — наковальней, молотом и щипцами, при помощи которых кузнец все время поворачивал заготовку в горне. Вероятно, имелось и недавнее по тем временам изобретение — мехи. Нам известны некоторые выплаты кузнецу со стороны поместья — от нескольких пенсов за подковывание лошадей аббата до четырех шиллингов и шести пенсов за починку господских плугов{460}. Кузнец и плотник нередко работали вместе, изготавливая плуги и бороны, тачки, вилы или лопаты. Плотник, согласно счетам поместья, сооружал голубятню, чинил часовню и зернохранилище, крыльцо амбара, мельничные механизмы, аббатские лодки, в которых продукты перевозили по реке Нин{461}.
Остальные деревенские ремесленники, вероятно, оказывали услуги лишь время от времени. Коттеры, мастера на все руки, несомненно, специализировались на том или ином виде деятельности. Дубильщиков, представителей очень важной профессии, в Элтоне, видимо, не было — по крайней мере, на постоянной основе. Но известно, что один из элтонцев, сын Джона Даннинга, переселился в Хейхем и стал там Джоном Таннером (Джоном Дубильщиком), «состоятельным человеком, обладателем многочисленного имущества»{462}. Элтонцы, вероятно, сами выделывали шкуры, мастерили упряжь, выполняли другие работы. Среди странствующих торговцев и ремесленников, проходивших через деревню, были кровельщики, плиточники, лудильщик («человек, починяющий медные кувшины и сковороды»), возчики («двое мужчин с телегами навоза во время косьбы» и «двое возчиков, доставляющих камень»), особые люди для «клеймения животных» и «выкармливания молочных поросят», «женщина, доящая овец», «три работника, ведущие животных сквозь болото», «девушка, сушащая солод», «отлученный от церкви писец, помогающий свинопасу в лесу» и «различные другие работники»{463}. В деревнях, относившихся к аббатству Рэмси, а также в Питерборо, Стэмфорде и прочих близлежащих городах работали сапожники, шорники, бондари, стекольщики, кожевники, портные и другие торговцы и ремесленники.
Развитие ремесел в городе способствовало повышению качества жизни в деревне. Как заметил Анри Пиренн, старые помещичьи мастерские, где работали крепостные, производили орудия труда и ткани «едва ли вполовину так же хорошо, чем отныне — ремесленник в соседнем городе»{464}. В то же время отток ремесленников приводил к тому, что на долю крестьян оставались плуг и серп — унылый и однообразный труд. Город не только обещал более разнообразную жизнь, но и манил своей свободой. На континенте давно закрепилось правило, гласившее, что «свободный воздух делает человека свободным»: проведя в городе год и один день, крестьянин переставал быть крепостным. В Англии для выхода из крепостного состояния человек должен был проживать в городе, обладавшем королевской хартией, или на королевских землях. Чтобы воспользоваться этим шансом, требовалось овладеть каким-либо ремеслом: сделать это в деревне было нелегко, но все же возможно. По словам Джеймса Рэфтиса, отъезд вилланов из поместья Рэмси «происходил постоянно и зафиксирован в самых ранних судебных записях»{465}.
Одно из деревенских ремесел практиковалось так широко, что им занимались не одни лишь профессиональные ремесленники. Свои варщики эля имелись не только в каждой деревне, но и на каждой улице. Правильнее, впрочем, говорить «варщицы» — многие, если не большинство, были женщинами (в Элтоне — почти все). Эль был нужен жителям средневековой английской деревни не меньше хлеба, но если помол и выпечка хлеба были монополией сеньора, которая строго охранялась, то изготовлять эль разрешалось каждому, и этим правом пользовались вовсю. Совершенно непонятно, как феодалы упустили из виду эту динамичную отрасль (правда, они нашли способ получать с нее доход, штрафуя пивоваров за слишком слабый эль или за недолив). В процессе варки использовались ячмень (обозначающее его английское слово «barley» этимологически связано со словом «beer» — пиво) и, кроме того, овес, пшеница и солод. Чтобы стать пивоваром, нужно было приготовить партию эля, водрузить вывеску на доме и превратить его во временную таверну. Требовалось обзавестись кое-какой утварью, прежде всего большим котлом, но это не препятствовало бедным женщинам заниматься пивоварением. Все двадцать три человека, осужденные по обвинению элтонских пробователей эля в 1279 году, были женщинами. Семь осужденных помиловали, приняв во внимание их бедность{466}.
Деревенская жизнь в конце XIII века ни в коем случае не предполагала изобилия. «С учетом плодородия почвы, технических знаний и капиталов, которыми обладали крестьяне, бремени арендных платежей и налогов людей было больше, чем могла прокормить земля», — заключают Майкл Постан и Дж. З. Титоу, пожалуй с излишним пессимизмом{467}. Разумеется, обычные мужчины и женщины, и свободные и несвободные, временами испытывали нужду в той или иной степени. Деревня давала безземельным арендаторам, свободным и несвободным, относительную безопасность, требуя взамен непрерывного труда. Неудивительно, что многие жаждали лучшего, более легкого существования. Народные сказания повествовали о баснословной стране Кокань, «где чем больше спишь, тем больше зарабатываешь», и где «можно есть и пить все, что хочешь, без опаски»{468}.
Как представляется сегодня, ежедневный тяжелый труд и скудные доходы средневековых крестьян были следствием не столько социального строя, сколько тогдашнего состояния технологий. Манориальная система, как и все предшествовавшие ей социальные структуры, в основном была выгодна для господствующего класса — но не исключительно для него. «Поместье не существует лишь для удовлетворения потребностей сеньора, но точно так же оно не существует лишь ради блага крестьян», — отмечает Пол Виноградофф, один из первых современных историков средневекового поместья{469}.
Конечно же, имело место и недовольство. Во многих деревнях вспыхивали протесты и мелкие бунты — из-за барщины, тальи и меркета, права покупать и продавать землю, обязательной косьбы на господской земле и других повинностей, наложенных на вилланов{470}. Такой же была обстановка на Европейском континенте в течение всего XIII века. Крупномасштабных движений пока не возникало, однако потенциал для восстаний был налицо. Петр Пахарь одобрял существующий порядок, но настаивал на том, что в основе его должно лежать справедливое отношение господина — философская максима с ограниченным практическим применением. Возмущение виллана вызывали не только разнообразные обязанности, но и само его положение, в котором представители господствующего класса не могли удерживать его вечно.