Говорить правду непросто, особенно когда предатели — твои самые родные и близкие люди, твоя собственная семья.

Но выбора у меня нет: я должен, просто обязан защитить маму и наш семейный бизнес.

— Мы не позволим ей умереть, — положив ладонь мне на плечо, говорит сестра. — Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.

— Надеюсь, — говорю я сдержанно.

У нас с Зоей всегда были близкие отношения, но теперь... мне кажется, мы вот-вот потеряем нашу крепкую связь.

Удивительно даже, что она не разрушилась уже сейчас, ведь мы — по разные стороны баррикад: она — на стороне отца, я — на стороне матери.

Конечно, Зоя не желает маме зла, она тоже испугана и взволнована, но... почему же тогда она за него, а не за нас?!

Отец доверия давно не вызывает.

У нас с ним и до их разлада с мамой не было какой-то особенной близости, а теперь, когда он предал ее, мне и вовсе не хочется с ним видеться и говорить.

Тетя... с ней мы всегда были в теплых отношениях.

Но теперь, когда пришло время выбирать, она тоже предпочла его сторону — и мне страшно.

Неужели можно так ненавидеть мою маму за ссоры многолетней давности, за какие-то конфликты, которые давно можно было обсудить и уладить?!

Взрослые люди, вроде бы, а ведут себя, как дети!

Я чувствую себя бесконечно одиноким в этой истории.

— Ну что же... — говорит тем временем тетя. — Я отойду, надо подышать...

Вид у нее довольно сконфуженный, видно, что ей некомфортно.

И на том спасибо: было бы хуже, если бы она чувствовала себя хозяйкой положения.

Раз стыдится чего-то — значит, еще не все потеряно, и она, может быть, передумает.

— Удачи, — рассеянно кивает ей Зоя.

Тетя Агния шагает прочь, отец бежит за ней, мы с Зоей остаемся в коридоре.

Некоторое время мы молчим, а потом, решившись, я спрашиваю у сестры:

— В чем причина?!

До этого тоже несколько раз спрашивал, но она никогда не отвечала, а я никогда не давил, понимал, что это не мои разборки и обиды, а ее с мамой.

Но теперь, когда мама на грани, я готов быть более настойчивым и требовательным.

— Мм?! — повернувшись ко мне, переспрашивает Зоя. Потом заглядывает в мои глаза и сразу все понимает. — Ой, ну перестань.

— Не перестану, — качаю я головой. — Пришло время рассказать об этом — если не ей, то хотя бы мне. Что такого произошло между тобой и мамой, что ты закрылась от нее и сейчас, когда отец изменил ей, встала на его сторону?! Ты ведь знаешь, что отцу нужны деньги, нужна наша авиакомпания.

— А мне-то что?!

— По нам это тоже ударит.

— Не ударит. Мы с отцом заключили договор — письменный, проверенный нашими адвокатами и заверенный нотариусом. Ты и я — мы будем в безопасности и продолжим заниматься тем, что нам нравится.

— Ты и за меня попросила?! — удивляюсь я, а Зою это обижает:

— Ну конечно! У меня никого нет роднее тебя...

— Тогда почему ты не можешь поговорить со мной откровенно, когда я прошу об этом?!

Она замирает, как будто задумывается, потом признается:

— Боюсь, что ты не поймешь.

— Почему?!

— Потому что ты парень, — она пожимает плечами.

— Мне кажется, ты меня недооцениваешь, — обижаюсь уже я. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я эмпат.

— Эмпат, кастрат, рогат, — отшучивается сестра, начиная придумывать рифмы. Она всегда так делала в детстве, чтобы увильнуть от прямого ответа.

Я закатываю глаза:

— Зоя!

Она тем же тоном, идеально меня копируя, передразнивает:

— Слава!

Вот она — ментальная связь!

У нас одинаковое чувство юмора, одинаковый уровень интеллекта, мы хорошо знаем друг друга, можем предугадывать слова и действия, мы друг друга любим, мы самые близкие в мире люди — и она признает это! — но говорить со мной отказывается.

— Мне обидно, — говорю я честно.

— Мне тоже. За себя — перед ней.

— Что она натворила?!

— Ты встанешь на ее сторону, если я расскажу.

Так вот в чем дело!

Она боится, что я отвернусь от нее, потому что она будет не права!

— А если я пообещаю, что останусь в нейтралитете?! — спрашиваю, глядя ей в глаза.

— Не знаю... — Зоя мотает головой, но я вижу, что она уже сомневается, а значит, я должен продолжать.

И я продолжаю:

— Обещаю. Я люблю тебя безусловно, ты — моя сестра, моя семья, моя кровь. Поделись со мной — и ты найдешь поддержку, а не осуждение. Даже если я буду с тобой не согласен, я не буду тебя стыдить, винить, ругать. Я останусь рядом — и мы придумаем, как исправить ваши с мамой отношения.

Она смотрит на меня и как будто испытывает взглядом:

— Ладно, я расскажу. Но если окажется, что ты солгал мне... — она качает головой.

— Я знаю. Ты страшна в гневе.

— Да, но хуже всего будет не тебе, а ей, — она кивает в сторону реанимации, где лежит мама.

— Договорились, — говорю я твердо.

И она рассказывает.

Про Ноя.

Про то, как она любила его, боготворила, отдала ему свое сердце и свои первые ночи.

Про то, как мать, решив, что персонаж был неблагонадежным, дала ему денег, чтобы тот бросил ее, и он правда бросил.

Про то, как мать забыла это, а она сама не смогла ни забыть, ни простить.

Про то, как с тех пор ни один парень не любил ее и не задерживался у нее дольше, чем на год.

И про то, как с каждым годом эта обида на мать и эта боль от потерянной любви росли, постепенно трансформируясь в нечто более темное и мрачное.

Закончив, Зоя поднимает на меня взгляд:

— Ну что, теперь ты ненавидишь меня?!

— Нет, — я качаю головой. — Я тебя понимаю.