— Неужели?! — спрашивает Зоя, смотрит на меня, щурится, пытаясь отыскать подвох в моем взгляде и в том, что я говорю.

Но обмана нет: я правда ее понимаю.

Когда мы с ней были детьми, а потом — подростками, наша мама и вправду высказывала порой слишком рьяную заботу, гиперопеку, контроль.

Я думаю, что это в принципе свойственно большинству мам в мире — они ведь любят нас и боятся потерять, боятся, что кто-то навредит нам, сделает больно, — но... порой это вовсе не помогает, а наоборот — делает только хуже. И, кажется, история Зои — конкретный тому пример.

— Можно поподробнее?! — просит сестра, которая пока мне не верит. — Что ты об этом думаешь?!

— Я думаю, что, во-первых, ей в принципе не следовало следить за вами и выяснять, что этот Ной из себя представляет. Она вмешалась в ваши отношения, в твою личную жизнь, и в этом нет ничего хорошего. Была бы ты ребенком — другое дело! Но тебе было восемнадцать!

— Вот именно! — обиженно выпятив нижнюю губу, соглашается Зоя.

Кажется, контакт установлен, и это отлично.

Я продолжаю:

— Во-вторых, если уж ее сжирали тревожность и страх за тебя, ей не сиделось на месте, и она выяснила, кто этот Ной и чем он занимается, следовало решать вопрос не через него, а через тебя! Я не понимаю, почему она не поговорила с тобой...

— Решила, что я слишком упряма, что я не послушаюсь ее, — пожимает плечами сестра. — Что обвиню во вмешательстве в мою личную жизнь! К тому же, я была так влюблена, что любое мнение мне было бы по барабану...

— Возможно, но это не оправдание. Она даже не попробовала!

— Угу.

— Ну и в-третьих, если бы вы поговорили, и ты ее послала...

— Так бы и было! — перебивая, насмешливо фыркает Зоя.

— Да, тогда она могла и вправду поговорить с Ноем, но именно поговорить, а не дать ему денег, чтобы он свалил! Например, она могла расспросить его о том, чем он занимался... возможно, все было не так страшно и опасно, как она думала?! А если и опасно — следовало разговаривать словами через рот, а не игнорировать тебя и выставлять условия ему!

— Да! — соглашается Зоя и, неожиданно для меня, тянется, чтобы обнять.

Я с удовольствием обхватываю ее руками, и в моих объятиях она становится наконец не вечно всем недовольной надменной колючкой, а теплой, уютной, податливой и чертовски недолюбленной девочкой.

Оно и неудивительно: с ее характером и своими обидами, она сама не дала родителям себя долюбить...

— Спасибо, брат! — благодарит она, и ее голос наконец звучит расслабленно и мягко. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...

— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашиваю я. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!

— Нет, — она качает головой. — Мне было стыдно.

— Тебе нечего стыдиться. Пожалуйста, сходи с этим вопросом в терапию. У тебя ведь есть замечательный психотерапевт.

— Да, я хожу к нему уже пять лет, — подтверждает сестра.

— Ну вот! Пришло время разобраться с этим.

— Думаешь?! — морщится она недоверчиво.

— Я уверен в этом, Зоя!

— Ла-а-адно, — соглашается она.

Видно, что она пока сомневается, но я уверен, что это временно. Процесс пошел — а значит, она решится... и довольно скоро, я надеюсь.

Не успеваем мы с сестрой разомкнуть объятия, как из-за угла снова появляется отец.

Судя по его мрачному виду, с тетей Агнией он ни о чем толковом, устраивающем обе стороны не договорился.

Возможно, она теперь сомневается, передавать ли ему акции, и это его злит.

Но я такому положению вещей только рад.

— Что, тискаетесь?! — спрашивает он иронично, и Зоя моментально отлипает от меня, даже как будто с отвращением, а потом рыкает:

— Не твое дело!

— Да ладно тебе! — нервно смеется отец. — А папочку обнимешь?!

Он распахивает объятия, но Зоя лишь делает шаг назад:

— Обойдусь как-нибудь.

— Ой... уже и пошутить нельзя!

— Так себе время для шуток, — напоминаю я, невзначай защищая сестру.

Отец понимает, что остался в меньшинстве, и быстро меняет тему разговора:

— Новостей нет?!

— Пока нет, — я качаю головой, но именно в этот момент вижу, что к нам направляется Светлана Ивановна Черовадже, заведующая травматологией, та самая, что звонила мне и отцу, чтобы сообщить о случившемся.

Мы все трое сразу напрягаемся.

К тому же, по мере ее приближения становится ясно: хороших новостей нет, потому что лицо у нее уж больно мрачное...

Но есть ли плохие?!

— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она к нам. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать.

У меня сердце падает вниз.

Она продолжает:

— Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...

— То есть, она теперь в коме?! — с ужасом спрашивает Зоя, и я, чтобы немного успокоить, сжимаю ее ладонь своей.

— Можно сказать и так, — кивает Светлана Ивановна. — Но я хочу, чтобы вы понимали: это сделано для ее блага. Чтобы организму было проще собрать все свои ресурсы и пустить их на восстановление.

— Сколько она пробудет в таком состоянии?! — спрашиваю я.

— Пока сложно сказать, но вряд ли меньше недели.

— Она может... умереть?! — спрашивает Зоя.

— Мы делаем все, чтобы этого не произошло...

— Вы уходите от ответа, доктор! — настаивает сестра.

— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что. Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...

— Ясно, — ледяным тоном говорит Зоя и быстрым шагом направляется прочь.

Я, конечно, бегу за ней.