Зубы никогда не были моей визитной карточкой, а лет в двадцать начали прорезываться третьи моляры — сразу четыре. Это был ад. И если на верхней челюсти восьмерки прорезались быстро и не доставили особых хлопот, то нижние беспокоили меня постоянно. Особенно зуб справа. Рос он криво, в щеку, гнил, болел, от него воспалялась и нарывала десна.

Измученный, я отправился к стоматологу. Я мало чего боялся в этой жизни, но от одного запаха стоматологического кабинета у меня портилось настроение.

Приговор был однозначен — удалять. Отступать было некуда. Мне сделали укол, спустя какое-то время доктор постучал по зубу, поскреб, спросил, чувствую ли я что-то? Я уверенно (насколько это возможно было в той ситуации) ответил, что нет. Стоматолог взял щипцы и... как сказала однажды мать, вспоминая роды мной: "Я не знала, что могу так кричать".

...Я был уверен, что готов безболезненно отпустить Алесю на все четыре стороны, что ничего не чувствую. Но стоило ей прийти и "прощупать мою чувствительность", стало ясно, что ссоры, взаимные упреки, крики, обвинения не подействовали, как и тогда укол новокаина.

Мне по-прежнему было с ней хорошо, и я пока передумал "удалять" её из своей жизни. Почему я должен отказываться от того, что (в отличие от больного зуба) приносит мне удовольствие?

Щекотливость ситуации усугублялась тем, что и на другом фронте наметился успех.

Ильзе писала мне постоянно. Как жаль, что бедняга Хессе кормил червей. За бокалом шнапса мы бы от души посмеялись над содержанием надушенных голубых и розовых конвертов.

Они кишели пикантными намеками и двусмысленными историями. Например, Ильзе писала про экскурсию в серпентарий, где ей на плечи положили огромного питона. Она наслаждалась "тяжестью теплого, упругого тела", скользящего по ее шее, груди и талии. Потом она привела с собой подруг, и они все сошлись во мнении, что «экзотические ласки питона» очень яркие и незабываемые.

Наверное, в Берлине было плохо дело с мужчинами.

Одно я знал точно — нельзя упускать жирного кролика, который сам прыгал в руки. Да, я получил хорошее наследство. Даже без продажи дома и без учета собственных сбережений мне хватило бы денег до конца жизни. Но я мог получить больше, не рискуя и не жертвуя любимой девушкой — жениться на рейхсдойче, а Алесе снимать жилье где-нибудь в пригороде.

Однако сначала следовало разобраться в ситуации, определить, верны ли мои предположения, и что мне готов предложить дядюшка Вольфи. Словом, нужен был удобный момент.

* * *

Насвистывая песенку, я поднялся по лестнице. Несмотря на понедельник и начало рабочего дня, у меня было хорошее настроение. По дороге меня остановил Карл, мы перекинулись рабочими новостями, и, бросив беглый взгляд на площадку второго этажа, я вдруг заметил знакомое виляние кормой.

«Чарли?» — подумал я. Какого черта она делала в гестапо?

Чарли смотрела по сторонам, читала таблички на дверях, вглядывалась в лица проходящих мимо сотрудников, но, похоже, не была уверена, стоит ли к ним подходить.

Я пожелал Карлу хорошего дня и, поднявшись наверх, окликнул:

— Шарлотта?.. Шарлотта Линд. Чарли!

Наконец она обернулась и напряженно ответила:

— Харди? Доброе утро. Я тебя не узнала.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

— Кажется, я потерялась. Мне нужен девятый кабинет. Или девятнадцатый… У вашего болвана на проходных ужасная дикция. В общем мне нужен в вашем заведении кто-нибудь позлее. Прямо ротвейлер с мертвой хваткой, чтобы вцепился и не выпустил. Мясник-маньяк! Знаешь такого?

— Ну, профессионалов своего дела здесь много. Назови хотя бы сферу? Монархисты, сектанты, аборты, — подчеркнул я и снова отвлекся на очередное рукопожатие с проходящим мимо коллегой.

Чарли стояла, недовольно поджав губы. Она не была настроена на диалог со мной, и это настораживало.

— А что, проблемы? — спросил я.

— Проблемы? Проблемы у твоей невесты с психикой, — заявила Чарли и обернулась, посмотрела на серые стены с полотнами свастики, высокие мраморные колонны, и многозначительно произнесла: — А ты здесь чем занимаешься? Кого ловишь?

— Никого. В архиве подшиваю дела, — ответил я.

Чарли язвительно хмыкнула, но отходить не спешила. Мялась, подозрительно оглядывалась. Не в Алесе ли было дело? И я пригласил Чарли в свой кабинет. Может, я мог быть ей чем-то полезен? Представил это как извинение за неподобающее поведение моей невесты.

Чарли села на диван, попросила закурить.

— У меня появилась головная боль, — сказала она, прикусывая мундштук.

— Конкурентка? — предположил я.

— Можно и так сказать. Тебе что-нибудь говорит имя Барбары Харц?

— Харц… Какая-то писательница?

— Какая-то? О, она не какая-то! Это псевдоним Анны Бисвангер. Лучшей студентки моего мужа и дочери руководителя его диссертации. Помнишь жирдяя, которого я выгнала с показа? Вот он. Я знала, что эта дурочка увивается за моим муженьком, но не догадывалась, что успешно. А теперь выясняется, эта сучка родила, и Кики подает на развод, потому что ребенок его!

Я удивленно присвистнул.

— Бывает. Ну и что? Ты же хотела от него избавиться, — сказал я.

— Хотела, — скрежетала Чарли, будто у нее сводило челюсть. — Пока не узнала, что настоящим автором книг является не Анна. Когда она отправила свои первые рукописи в издательство, ей их вернули. Бездарная писанина. Она расстроилась, поплакалась своему кумиру в ширинку — моему идиоту, и он помог. Помог так, что теперь эти книги расходятся, как горячие пирожки.

— Барбара — это Кики? Он пишет женские книжки? — почти рассмеялся я. Утро было насыщено новостями!

— Книжки, за которые хорошо платят, — уточнила Чарли. — Ей! А не ему. Этот простофиля не взял с нее и процента!.. Я консультировалась с юристом, если Барбара Харц — их общий псевдоним, то по крайней мере половина гонорара принадлежит Кики. Но можно попытаться полностью признать авторство моего болвана через суд. Представляешь, какие это деньги? И теперь, когда я узнаю, что он не очкастый неудачник, и я готова признать, что он чего-то стоит в этой жизни, я согласна помочь ему в суде и найти адвоката, он вдруг объявляет, что уходит от меня! Она же на двенадцать лет его моложе! Она ничего не умеет, кроме как раздвигать ноги и рожать ублюдков!

Чарли не могла усидеть на месте и вскочила, расхаживая взад-вперёд. От негодования она то краснела, то белела. Даже красивая женщина дурнеет, когда злится. Чарли вовсе превратилась в сварливую ведьму. А вот Кристиану я хотел пожать руку. Несмотря на жанр литературы, которым он себя прославил, малыш-Кики впервые показал характер.

— А сюда ты зачем пришла? — спросил я.

Чарли нервно потрогала меховой воротник и злорадно ответила:

— Сказать правду, о которой больше не могу молчать. Что мой муж — гомосексуалист и связан с британской разведкой. Нормальному мужчине не придет в голову писать под псевдонимом Барбара Харц.

— Но это псевдоним Анны Бисвангер? Он его не выбирал.

— Не нравилось — не писал бы! Извращенец! Ну ничего, здесь ему покажут. Он получит свою розовую нашивку на концлагерную робу.

— А зачем? — не понимал я. — Ты сама сколько раз говорила, что терпеть его не можешь. Разводись, езжай в Берлин. Ты богатая, независимая, свободная женщина! Все!

Чарли скорчила гримасу, словно я наступил ей на ногу.

— Да не еду я никуда! — простонала она.

— Как? А контракт?

— Исчез. Лопнул. Обнулился… Чтобы его заполучить, я все лето ублажала вялую плоть одного влиятельного овоща! А потом у его жены обнаружили сифилис. И эта свинья обвинила меня! Угрожал меня уничтожить, растоптать... Сказал, что моя карьера кончена. Как будто ни он, ни его стерва не могли подцепить эту заразу от кого-то еще!.. Может быть, все было наоборот, и именно он заразил меня!

Чарли нервно затягивалась. Яркие губы тряслись. Напудренное лицо стало белым, как гипс.

— И давно у тебя сифилис? — напрягся я. Прикинул, что последний раз спал с Чарли еще весной.

Пустой и подавленный взгляд Чарли был красноречивее всяких слов.

— Узнала с месяц где-то, — хрипло ответила Чарли, потушила сигарету и бросила мундштук обратно в сумочку, — Пошла сдаваться, когда поняла, что дело — плохо.

— Значит, когда ты приходила с платьем, ты уже знала?

— Да, знала. Знала! — почти бравировала Чарли. — И с тобой, и со своим шофером, и с мужьями клиенток!.. А почему только у меня все могло рухнуть так, в один миг?.. Чем вы лучше?!.

Чарли выдохнула и взяла себя в руки.

— Ладно, не будем об этом. У меня нет времени. Отведи меня к кому-нибудь. Я хочу, чтобы Кики хорошо прочистили мозги, и он понял, что уходить от законной жены — аморально и низко! А уж с его гадиной и ее выродком как-нибудь сама разберусь.

Передо мной стояла даже не женщина, а какая-то жуткая пародия. Я не узнавал ее. Ловкая маленькая девочка с грустными серыми глазами и рыжими пружинками, убранными под косынку, она разносила тонкими ручками выпивку пьяным морякам. Когда она превратилась в такое чудовище? Почему ее развратила не грязная забегаловка в вонючем портовом городишке, а большой старинный Мюнхен, куда я привез ее, полную надежд на будущее...

— Ну ты и тварь, — сказал я, подошёл в плотную к Чарли и пнул ее по ногам. Она вскрикнула и упала, как подкошенная. Визг оборвался, когда ударил ее сапогом в брюхо. От пальто отлетела пуговица, а сама она сложилась пополам и беззвучно открыла рот. Пока корчилась и хрипела, добавил еще раз, и еще. Последний удар пришелся по лицу. На паркет брызнула кровь, а Чарли неподвижно застыла у стены, куда я забил ее, как мяч в ворота.

Я подошёл к столу и закурил, чтобы успокоиться. Нажал кнопку вызова охраны. Попросил конвойного проверить пульс фрау. Приложив пальцы ей на шею, он кивнул. Тогда я сказал привести фрау Линд в чувство и отпустить, а также позвать уборщицу.

* * *

Придя домой, я положил ключи на тумбочку и разделся. На подносе для писем я увидел письмо лично от Хольц-Баумерта. Недолго думая, я распечатал его. Старик сообщал, что начался сезон охоты на косулю, и заядлый охотник приглашал меня принять участие. Это был тот самый момент, которого я ждал.

Я позвал Алесю, но никто не ответил. Из-за закрытых дверей доносилась музыка, и я вошел в зал.

Мебель, картины, напольные часы, большая хрустальная люстра, которая по праздникам сияла, как солнце, — все было накрыто чехлами. Алеся играла так прекрасно, что от густых, бархатистых звуков у меня по спине и рукам побежали мурашки. В тусклом свете камина ее профиль казался изящным и воздушным, как будто я видел привидение в пустом доме, какую-то картинку из прошлого.

— Холодно? — спросила Алеся, когда я подошёл к камину погреть руки.

— На улице? Да, замерз, как щенок. Ветер северный, — ответил я. Поленья весело потрескивали, как на Рождество, рассыпая искры. Языки пламени лизали решетку, отбрасывая на стены и пол причудливые фантастические тени. — Что на ужин? Я ужасно голоден.

Алеся быстро собрала ноты и, закрыв крышку рояля, вышла. Я подвинул кочергой угли поближе к краю, как вдруг из темноты появилась кошка и мягкими прыжками потрусила за Алесей.

— Откуда она взялась? — спросил я, входя на кухню. Кошка нетерпеливо терлась о ноги Алеси, вставала на задние лапы и противно мяукала.

— Кто? А-а-а, это Илья Ильич, — ответила Алеся и поставила блюдце с едой на пол. Кошка с жадностью набросилась на еду.

— Я спросил, откуда?

— С кладбища.

Я закрыл глаза и открыл их снова.

— Ты что забыл? У твоей сестры земля под памятником просела, и могильщики должны были поправить, — объяснила Алеся. — Сам же просил съездить после тридцатого посмотреть. Я поехала сегодня. Все в порядке. Листвы налетело немного — убрала. Цветы поменяла.

— Это я понял, — сказал я. В самом деле забыл про это дело. — А кошка?

— Кот. Я уходила, вдруг слышу, визг, свист, хохот. Смотрю, а там мальчишки. Они ему керосином хвост облили и хотели поджечь. Хорошо, что спички у них промокли. Я их прогнала, а кота забрала. Вымыла, вычесала. Он еще так вальяжно развалился на диване, как барин. Точно Обломов.

Я посмотрел на тощего кота. Он трясся, когда ел. Да, блохастому повезло. Облить керосином хвост... Какая жестокость. Кем вырастут эти юные глупцы?

— Ты молодец, что вспомнила про кладбище. А кота завтра отнеси обратно, — сказал я.

— Почему? — нахмурилась Алеся. Она стала похожа на ребенка, которому отказали купить леденцов. — Он красивый и ласковый. Пусть останется. Хоть одна живая душа. К тому же... вчера на кухне, мне показалось, я видела мышь!

— Я сказал, завтра кошки здесь нет, — ответил я и сел ужинать.

Свиные котлеты с соусом были превосходны, как и все остальное. Наполнив желудок и покурив в саду, я немного смягчился. Алеся к тому времени убрала посуду и снова села за рояль. Злополучный кот вылизывался в кресле напротив. Стоило мне подойти и посмотреть на него, как он прижал уши и зашипел, затем спрыгнул и убежал.

Я облокотился на черную лакированную крышку рояля.

— Сердишься? — спросил я.

— Нет, — ответила Алеся, играя.

— Милая, дом выставлен на продажу. Ободранные обои и клочья шерсти повсюду — не то, что хотят видеть покупатели. А если он пометит мебель? Эту вонь не выведешь ничем. Ты же знаешь, я не люблю кошек. Тем более с кладбища. Ну?

— Я все поняла. Я отнесу его Флори. Она сказала, с удовольствием возьмёт Илью Ильича... Заодно заберу платье.

— У тебя мало своих?

— Но не таких, в котором можно пойти в оперу.

— Какую оперу? Когда?

— "Тангейзер". Мы же договорились вместе пойти на следующих выходных.

Я вздохнул, присел на корточки перед Алесей и снял с клавиш ее руку. Как и кладбище, "Тангейзер" совершенно вылетел у меня из головы. Тем более, кто знал, что он совпадет с приглашением Хольц-Баумерта поохотиться?

— Никак. Меня отправляют в командировку на три дня. Прости, малышка, — и я частыми мелкими поцелуями покрыл ее пальцы. — Когда вернусь, обещаю, мы сходим в театр вдвоем. Потом купим мышеловку. А еще один мой приятель разводит шпицев. Маленькая симпатичная собачка. Выберешь щенка, который понравится, и тебе не будет одиноко.

— Спасибо. В этом нет необходимости.

— Что ж, тогда… я буду твоим котом, — предложил я и мяукнул.

Алеся неловко и коротко улыбнулась, хотела повернуться, чтобы продолжить игру. Но я уткнулся лицом ей в колени, мурлыча, залез под юбку и легонько укусил за ногу.

— Харди, не надо. Пожалуйста, — Алеся мягко, но настойчиво отодвинула мою голову от своих ног. Она говорила по-немецки почти без акцента, но мое имя произносила как-то по-особенному, не как все, и меня это чертовски заводило.

— Расслабься, — прошептал я. Уже не кусал, а ласкал ее бедра, попутно стаскивая с нее нижнее белье.

— Я же попросила, прекрати!.. — закричала она и, оттолкнув меня, подошла к окну и распахнула его. Подышав несколько секунд, она вдруг прикрыла рот ладонью, содрогнулась и убежала.

В ванной шумела вода, но я отчетливо слышал, что Алесю рвало. Она вышла бледная, с остекленевшими глазами и красными, как будто налитыми кровью губами. Я невольно посмотрел на ее живот: плоский, даже впалый, обтянутый тонким ремешком. Дело в том, что этот приступ внезапной рвоты был не первым. В предыдущих случаях Алеся объясняла его отравлением, побочным действием таблеток от бессонницы, противным приторным одеколоном, которым меня надушили в парикмахерской...

— Ты беременна? — спросил я прямо. На этот раз не стал ждать ее пояснений.

Алеся обхватила себя руками, словно защищаясь от моего вопроса, и отрицательно покачала головой.

— Тогда что с тобой?

— Переутомление, — неуверенно проговорила она, как будто не отвечала, а наоборот, спрашивала. — У меня такое было, перед экзаменами... Харди, сколько всего произошло за последний месяц. На мне этот огромный дом, сад, оранжерея... Еще твои поручения. Кладбище, квитанции, натереть паркет, окна мыть через день... Мне тяжело, я устала. Я не могу!.. У меня времени не остается позаниматься. Только ночью. Я сегодня села за инструмент, и не могу тремоло плавно сыграть!

И она вдруг сползла по стене, закрыла лицо руками и тихо, без всякой причины, заплакала. Я не произнес ни одного осуждающего слова!

Какой смысл плакать? Да, убрать большой дом требовалось больше времени, чем мою служебную квартиру. Но я не просил чинить крышу или краны. Я даже не просил, чтобы убиралась во всем доме. Моя спальня, кабинет, гостиная, бильярдная, холл, кухня и столовая, ванная и туалет соответственно. В саду я также не требовал идеального порядка, который обеспечивали моя мать и садовник. Достаточно было поддерживать его в приличном состоянии, как и оранжерею. Все!

— Ну хорошо, не плачь. Я позвоню Марте. Пусть она поможет тебе, — не стал возражать я и помог Алесе подняться на ноги. Подумав, все-таки спросил: — Послушай, может, тебе все-таки стоит обратиться к женскому доктору?

— Я была у него вчера. Я не беременна, не бойся, — ответила она и ушла.

— Даже не думал, — сказал я ей вслед и снова посмотрел на ее талию — тонкую, как щепка.

Что ж, время покажет, решил я и отправился в кабинет. Следовало ответить Хольц-Баумерту, что я польщен его приглашением и с радостью его приму.