Накануне отъезда я был у доктора. Я спокойно и уверенно отвечал на вопросы, говорил, что все осознал и никогда не вернусь к тому, что меня убивает. Естественно, я умолчал о флакончике в рабочем сейфе, как часто в последние дни мне снится, что я колю морфин, и о многом другом.

После мы с Алесей немного посидели в пивной. Я взял пару бокалов вайцена, Алеся заказала воды, но постоянно таскала у меня соленые орешки. Потом мы покормили уток в озере и прогулялись до «Грюнвальдена».

Возле стадиона было многолюдно, кучковались компании, делались ставки, больше осторожные. Алеся заметила, что в городе в последнее время прибавилось калек.

Я подошел к стенду, где вывешивались обзоры матчей, таблицы плей-офф и другие новости. За результатами игр я следил не так фанатично, как когда-то, однако все-таки старался не пропустить что-нибудь интересное. Ведь случалось разное. Вспомнить хотя бы первый розыгрыш Чаммер-Покаля[125] в тридцать пятом. Кто бы поверил, что клуб региональной лиги «Беролина» Берлин сумеет сенсационно выбить из турнира сразу два клуба Гаулиги: гамбургскую «Викторию» и «Форвертс Разенспорт» Гляйвиц? Хорошо, что Гессен Ханау-93 в одной восьмой поставил берлинцев на место.

А в декабре того же года, в Дюссельдорфе мы мерзли с Хорстом и Кристианом на трибуне Райнштадиона. «Нюрнберг» тогда забил «Шальке» два немыслимых гола.

Тридцать пятый... Прошло каких-то семь лет, а кажется, целая вечность.

— Отслеживаешь полет Золотого Фазана? Не тревожься, твои львы[126] пока держатся. Но до финала вряд ли доберутся даже с арийским параграфом.

Я обернулся.

Кристиан был нагружен покупками, но улыбался, как счастливый болван. Рядом с ним стояла приятная, хорошо одетая девушка. Она качала коляску и немного застенчиво улыбалась.

— Ну, в любом случае, ваша еврейская «Бавария» уже вылетела, — ответил я скорее в шутку и тепло поприветствовал старину Кики. Он представил меня своей невесте, Анне. Девушка ответила, что наслышана обо мне много хорошего.

Алесю она обняла, как старую знакомую. Стоило Алесе наклониться к коляске, губы ее сложились в умильную трубочку, а руки потянулись внутрь:

— Это кто здесь не спит? Плюшечка моя сладенькая!..

Кристиан прикрыл ухо рукой. Сквозь визги и сюсюканье спросил:

— Харди, ты не обиделся, что крестным отцом будет Хосси?

— Брось, хватит с меня и двух крестников.

— Слава Богу. Ты не ответил на мое приглашение, я решил, что это протест.

— Что за приглашение? — спросил я.

— Как? — удивилась Анна тонким, почти детским голоском. — Завтра крестины. В одиннадцать. Разве вам не передали?

Кристиан и Анна посмотрели на Алесю. Покачивая ребенка на руках, она ответила с некоторой неохотой:

— Я говорила. Разве нет?

В этот момент малышка закричала, и Анна взяла ее на руки, сказав, что им пора. Кристиан тоже засуетился, попрощался до завтра и поспешил за невестой. Случайная встреча закончилась так же внезапно, как и началась.

Осенний парк был тих и малолюден. Алеся собирала в букет опавшие листья, какие-то веточки с ягодами, поздние цветы. Закончив, указала на скамейку возле небольшого мостика и предложила передохнуть. Я смахнул листья и сел. Алеся устроилась рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела в серое небо.

— Как ты могла забыть про крестины? — спросил я.

— Забыла. Или ты ничего не забываешь? К тому же ты все равно завтра уезжаешь в командировку.

— Это будет поздно вечером. В одиннадцать я успеваю быть на крещении. Кристиан — мой друг. И это важное событие для него.

— Такое важное, что ты даже не спросил, кто у него родился, — съязвила Алеся.

— Завтра узнаю, — ответил я.

От порыва ветра деревья над головой зашелестели, и на нас посыпались листья. Алеся рассмеялась, отряхиваясь, сняла с моей шляпы большой желтый лист и добавила в свой букет. Затем снова прижалась ко мне. Ее лицо почти касалось моего, а губы были совсем близко.

—...Харди, можно я кое-что спрошу? Что меня очень беспокоит, — прошептала она после поцелуя.

— Конечно, спрашивай, — как пьяный заверил я. Впрочем, вопрос меня отрезвил.

— Харди, людей арестовывают пачками и бросают в концлагерь... Не надо ничего делать, достаточно сказать лишнее, или наоборот, промолчать, когда все вокруг осуждают или восхищаются… Иногда мне очень страшно. За тебя, за себя...

— Милая, ты ищешь черную кошку в темной комнате, где ее нет. Я тоже беспокоюсь о тебе и твоей безопасности. А чтобы я был спокоен, держись поближе ко мне и как можно дальше от всякого сброда. Дружба с одним красным дьяволом стоила моей сестре жизни. Рисковать тобой я не хочу, — ответил я.

Мимо нас прошла фрау с детьми.

— Хочешь сказать, если бы не Клаус, жизнь твоей сестры сложилась счастливее? — задумчиво спросила Алеся, когда мы снова остались одни. — Не думаю...

— Что ты имеешь ввиду?

— Помнишь, ты как-то просил разобраться на чердаке? Я случайно нашла там тайник Евы, а в нем ее дневник, несколько писем, фотографии, рисунки...

— Дневник? — удивился я. Не знал, что Ева вела дневник. — Почему ты не отдала мне его сразу?

— Так получилось. Не хотела, чтобы мы опять поссорились. Видишь ли, там все по-другому, не так, как ты тогда мне рассказал.

Алеся все еще обнимала меня, но по ее голосу было ясно — это упрек. Это после того, как сама призналась, что читала чужие мысли.

— По-другому? — усмехнулся я. — Что же? Что этот урод не вскружил ей голову, и не из-за него она полезла в петлю?

— Ничего он ей не кружил! Он выступал на тайном собрании Коммунистической партии Германии[127], вместе с отцом, и произвел на нее огромное впечатление. Пять страниц ее дневника об этом вечере. Зарисовки, цитаты… И полное согласие с тем, что он говорит, — сказала Алеся и осторожно добавила: — Харди, ведь Ева отдалилась от тебя не потому, что влюбилась в коммуниста. Ты окончательно принял сторону национал-социалистов, хотя от социалистов там ничего и нет. Ты принуждал ее посещать с тобой партийные мероприятия и восхвалять фюрера...

— Она просто не понимала до конца красной угрозы. Сколько крови они бы принесли.

— Крови? А с какой жестокостью вы убивали Розу Люксембург и Карла Либкхнехта[128]? После пыток, издевательств утопили тело женщины в речном канале!

— Это было в кайзеровской Германии.

— Но нацисты подхватили этот штандарт и достойно понесли дальше.

— Было необходимо избежать раскола в обществе. Это спасло Германию.

— Спасло? А может, наоборот, это ввергло ее в лапы безумцев, нашедших угрозу в евреях, славянах и коммунистах. Посмотри, в России власть была дана коммунистам, и какую страну мы построили. А в Германии — фашизму, и вы построили концлагеря. Нет, не для преступников, для людей... детей, которые были виноваты лишь в том, что они не немцы! Лозунг коммунистов призывает объединяться, а нацизм? Отбраковывать, отделять, уничтожать... Нет, Ева очень хорошо понимала угрозу нацизма и изобразила Гитлера в виде играющего на дудке крысолова, который уводит в кровавую реку молодых девушек и юношей. Пророческий рисунок.

— Не знаю, что она там рисовала, — ответил я с некоторым раздражением, — Ева была тихой домашней девочкой, пока не встретила этого урода. Стала повторять за ним глупости, как попугай. Пошла против собственной семьи. Чем все это кончилось, ты знаешь. Так в чем я был не прав?

— Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь слышать? — Алеся подняла голову и недовольно посмотрела: — Они познакомились на партийном собрании! Как же она туда попала, тихая домашняя девочка, расскажи? Первая запись в ее дневнике сделана за полгода до встречи с Клаусом. Ева написала, что не понимает, почему никто в обществе не видит чудовищной угрозы, исходящей от нацистов? Почему бюргеры закрывают глаза на аресты коммунистов и членов профсоюзов? Более того, они сами выдают своих вчерашних соседей и называют антихриста-Адольфа «божественным»! Она рисовала Тельмана[129], разрывающего тюремные решетки. Писала, что Гитлера, как и других капиталистических марионеток, трясет от красной звезды, как черта от креста. Поэтому он и строит концлагеря и бросает их туда с такой ненавистью... И что ты заладил? Уродец, уродец... Клаус был очень красивым парнем! Я видела фотографии. Блондин, высокий, широкоплечий. Простой рабочий с завода, набивший крепкие кулаки в стычках с нацистами и полицией. Да он же… Спартак! Бунтарь-гладиатор! Разве в него можно было не влюбиться? А его письма? Он не писал пошлостей. Только о будущем Германии, о недопустимости войны, о том, что глупо умирать за чей-то капитал и людоедские идеи, которые ему служат... Он осуждал рабство и эксплуатацию в Америке и европейских колониях… Не смотри так, все это есть в ее дневнике, я ничего не выдумываю! Они называли друг друга в письмах Роза и Карл. Как Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Вместе читали Маркса, Ленина, восхищались рабочими в России, которым удалось революционным путем свергнуть многовековых паразитов и угнетателей и построить свое собственное государство... Первое в истории человечества свободное государство рабочих и крестьян!

Алеся захлебывалась комплиментами, глаза ее блестели. Она не просто симпатизировала этому недоноску, она им восхищалась! Но что гораздо хуже — она открыто восхищалась идеями. Предостережения отца снова вспыхнули, как сигнальный огонь.

— Что дальше? Что ты хочешь мне этим доказать? — перебил я и достал сигареты.

Алеся смутилась и менее эмоционально, скорее грустно ответила:

— Не знаю... Наверное завидую. Когда двое не только любят друг друга, но и разделяют одни и те же убеждения, даже готовы умереть за них, это больше, чем любовь...

— Убеждения были у него. У нее их не было.

— Были! Когда вы заставили Еву отказаться от Клауса, она продолжила рисовать антифашистские плакаты и карикатуры, за что попала в полицейский участок.

Чертов дневник…

Я стиснул зубы. Вспомнил, как с отцом обыскали комнату Евы и нашли в вентиляционной отдушине целую стопку листовок. Отец потребовал немедленно признаться, кто ей их дал, когда, зачем. Но Ева молчала. Это был первый и последний раз, когда отец ударил ее. В ответ она вскинула голову, подняла правую руку и сжала ее в кулак. Мне было больно смотреть, но, если бы этого не сделал мой отец, это сделал бы я. Красную ересь нужно выбивать любой ценой. Цель, как известно, всегда оправдывает средства.

— Харди, прости, что опять поднимаю эту тему. Ты спросил, почему рассказываю только сейчас? Мне кажется… нет, я уверена! Ева согласилась бы с тем, что сказал тебе Хорст. А ты? Что ты об этом думаешь?

— Ничего, — ответил я, вставая. Я понял, к чему клонит Алеся. Надо было закончить разговор и поспешить домой. Темнело, и ветер становился холоднее, к тому же я выпил слишком много пива. Но Алеся, казалось, не замечала, что зажглись фонари.

— Но почему? — спросила она. — Я тогда подумала, сейчас ты будешь спорить с ним... А ты выслушал его, не перебил ни разу, не возразил. Я удивилась.

— Малышка, просто в прошлый раз я был немного пьян и устал... Хорст тоже. И потом, скорее всего он просто нарвался на обычного провокатора. Зайди в пивную и краем уха непременно услышишь подобные рассуждения. Согласишься с ними — можешь не планировать пикник на выходных.

— Но он говорил правильные вещи. Разве можно арестовывать за правду?

Я набрался терпения. Поменявшийся тон не предвещал ничего хорошего.

— Милая, как бы то ни было, я счастлив, что ты услышала тот разговор. Ты снова со мной. Разве это не главное?

— Нет, не главное. Ответь, ты был согласен, с тем, что говорил Хорст?

— Не Хорст, его знакомый.

— Да или нет? — настаивала она, как на допросе.

— Нет! — ответил я, — Потому что это может стоить мне не только карьеры, но и жизни! Так что давай не будем возвращаться к этому. Идем домой? Холодает. Не хочу, чтобы ты простудилась.

Алеся не ответила, посмотрела на свой букет и, словно разочарованная, оставила его на скамейке. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по дорожке парка к выходу.

* * *

Вечер прошел ничем не примечательно. Алеся уточнила, во сколько я уезжаю, нужна ли ее помощь, а затем поднялась к себе в комнату. Я тоже был занят своими делами и только перед тем, как лечь спать, постучал к Алесе, чтобы забрать дневник сестры. Решил, что безопаснее будет держать такие вещи при себе.

За дверью послышалась какая-то беготня.

— Харди? Что случилось? — спросила Алеся, выглянув.

— Ничего. Просто ты забыла отдать мне дневник и пожелать приятных снов, — ответил я.

— Давай до завтра? Не помню, куда его положила, — сказала Алеся и поспешила зарыть дверь. Но я успел просунуть ногу в дверной проем и повторил, что хочу получить дневник сегодня. Алеся неохотно впустила меня.

Признаться, я подумал, что она подобрала очередную кошку или снова кроила не как положено, в мастерской, а у себя в комнате, поэтому и попыталась захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, зная, что это мне не понравится. Но в комнате было тихо и прибрано. Разве что кровать была разобрана, и горел ночник.

— Что делаешь? — спросил я.

— Сплю, — ответила Алеся и, накинув халат, вышла из комнаты. Она вспомнила, где оставила дневник.

Я подошел к кровати и потрогал простынь и подушку — они были холодные. Значит, спала… Оглядев комнату повнимательнее, я поднял с ковра вязальную спицу. В углу, возле кресла стояла корзина с рукоделием.

Вероятно, Алеся вязала, когда я постучал. Она в спешке побросала все в корзину, уронив при этом спицу. Алеся, скорее всего, не хотела признаваться, что у нее появилось свободное время после того, как Марта и прислуга вернулись в дом.

Я положил спицу в корзинку, и вдруг мне на глаза попался крошечный розовый носочек. Я порылся еще и нашел шапочку, которая налезла мне разве что на кулак, что-то вроде рубашки и другие вязанные детские вещи.

Алеся вернулась с толстой тетрадью в руках, но, увидев меня возле своей корзины, застыла. Она улыбнулась и быстро заговорила:

— Это подарок для Анны, малютке. Пообещала, а ничего не успеваю. Придется ночью вязать!..

Я смотрел на Алесю до тех пор, пока фальшивая улыбка не сползла с ее лица. Она положила дневник на стол и села на кровать, опустив плечи.

— Значит, все-таки не отравление и не одеколон? — спросил я. — И как давно?

— Доктор сказал, семь недель, — ответила Алеся, потирая шею.

Я посмотрел на календарь на стене, пытаясь отсчитать время. Алеся заметила и сказала:

— Тогда, в твоем кабинете.

— Ты поэтому хотела уехать? — спросил я.

— Александр сказал, что ребенок тебе не нужен. Он родится нездоровым, потому что от наркоманов дети не рождаются нормальными, и его сразу отправят в газовую печь… как генетический мусор... — и без того приглушенный голос Алеси стал еще тише. — Я хотела в Базель, куда меня приглашали… Подумала, Швейцария все-таки нейтральная страна... Возможно, оттуда потом мне было бы легче вернуться домой...

Я ухмыльнулся. Нейтральная Швейцария! на курортах и в лечебницах которой поправляет здоровье весь вермахт. Менее забавно, как получилось, что Алекс узнал о ребенке раньше, чем я. И совсем не смешно, что Алеся до сих пор не отказалась от своей безумной идеи вернуться в большевистскую Россию.

— Харди, — подняла на меня глаза Алеся и сказала, как ультиматум: — я не буду делать аборт. Это мой ребенок. Мой.

— Завтра поговорим. Ложись спать, — сказал я и вышел.