На следующий день, вернувшись со службы, я подозвал Алесю и отдал паспорт. Она мыла в кухне полы, но быстро вытерла руки о передник, забрала его и с недоверием пролистала. Убедившись, что я не обманул, поблагодарила. В ответ я сообщил, что выполнил ее просьбу и хотел бы, чтобы она сделала то же самое. Я планировал навестить Хорста и Флори вечером, и хотел, чтобы она составила мне компанию. После этого она может свободна.

Около семи мы подошли к двухэтажному дому по Рёммерштрассе. Хорст открыл дверь и просиял:

— Старина! Сколько лет, сколько зим. Я думал, ты не читаешь мои письма и забыл обо мне!

— Тебя трудно забыть, — улыбнулся я и отдал ему бутылку вина. — Не думал, что ты ограничишься медовым месяцем и не продлишь его хотя бы до полугода. Фрау Майер, вы очаровательны, — я поцеловал Флори руку. Она приветливо улыбнулась, явно польщенная своим новым статусом и новой фамилией. Но еще больше обрадовалась, увидев Алесю, и сразу же увлекла ее болтовней.

Хорст еще раз обнял меня, похлопал по спине и пригласил в комнату, где был накрыт стол и звучала музыка.

...В доме наконец-то появилась хозяйка — это было сразу заметно. Везде царил порядок, все лежало на своих местах, не как в прошлый раз, когда я был здесь. На стенах и полках появились тарелочки, салфетки, вазочки, фотографии и прочая уютная мелочь.

За ужином, как обычно, Хорст рта не давал никому раскрыть. Он рассказывал о свадебном путешествии в Италию, наверное, что-то приукрашивал. Флори это понимала, но не перебивала его, а смотрела с той нежностью и любовью, с какой мать смотрит на своего ребенка.

— …О, а какая у нас была хозяйка! Сеньора Франческа, dolce bella Donna! М-м-м! — Хорст томно приложил к губам пальцы и чмокнул. — Только представьте. Знойный итальянский полдень, оливковые рощи, домики… И вдруг слышу голос нашей хозяйки: «Виттория! Белла Виттория!» — Хорст взвизгнул пронзительным фальцетом с итальянским акцентом и как бы в сторону, уже обычным тоном добавил: — Для тех, кто не знает, «белла» у итальянцев — обращение к женщине, как бы подчеркивающее ее красоту. И тут я вижу эту "беллу Витторию", которая выглядывает из окна дома напротив, из какой-то гирлянды панталон. Мамма мия! Тощая карга со вздыбленными волосами, ну точно со Страшного Суда!

— Милый!.. — Флори с укором посмотрела на мужа. — Расскажи другую историю...

— Не могу, я уже начал! Так вот, сеньора Франческа спрашивает: «Помнишь, моя дорогая, ты как-то переживала, что у тебя маленькие груди?». И после паузы с огоньком в глазах добавляет: «Я тебе принесла».

Хорст задумчиво помолчал.

— Надо было видеть, друзья мои, лицо сеньоры беллы Виктории… — продолжил он. — «Что, — говорит, — принесла?..» Она и до того на "беллу" мало похожа была, а тут бабуле совсем плохо стало. И не ей одной! У меня тоже холодок по спине пробежал. «Что-что… Вымя коровье! Ты же просила вчера, тётён собиралась на выходных стряпать!»

Все рассмеялись. Даже Флори прикрыла улыбку рукой.

— Тётён — это блюдо местное, — пояснила она. — Что-то вроде берлинского шницеля. Кстати, очень вкусное. Я взяла рецепт. Хочу попробовать приготовить. На первый взгляд ничего сложного.

— Да-да, такие вот старушки живут в Валле-д'Аоста на севере Италии посреди живописнейших Альп… — промочив горло вином, Хорст снова перехватил инициативу в разговоре. — О! А как я заблудился во время экскурсии в Ла-Тюиль! Так вышло, что накануне я получил приглашение на дегустацию местного вина в…

— Хорст!.. Мне кажется, нам с гостями нужно немного отдохнуть от твоих историй, — на этот раз Флори была строга. Хорст поджал губы и запечатал их ладонью. Вероятно, эта история была еще пикантнее предыдущей.

Когда девушки ушли на кухню, мы с Хорстом пересели в кресла, чтобы докончить бутылку вина за разговором.

— Вижу, тебя не особо балуют в твоей счастливой гавани, — сказал я. Но Хорст лишь отмахнулся:

— Ты про Флори? Ерунда. Ей рожать через полгода. Гормоны, волнения, страхи. Вот и ворчит. Ну а ты как? — Хорст больше не строил из себя клоуна: — Я слышал про бомбёжку и твоем несчастии. Очень жаль, Харди… Я думал прервать отпуск, но потом не решился оставлять Флори одну в чужой стране. А тащить на похороны, в ее положении...

— Верное решение. Ей сейчас нужно беречь себя, — согласился я и налил себе еще вина.

— О! Мне тут барон прислал письмо. Целый трактат! — ухмыльнулся Хорст. — Пожаловался, что Каролина наняла дорогого адвоката и грозится отвоевать поместье с сыроварней. Он в ответ нанял адвоката еще дороже. Теперь в конце ноября суд. Я написал ему, помирись с женой, и адвокаты не понадобятся. Больше не отвечает. Наверное, обиделся... Плохо быть богатым. Столько головной боли.

— Бывает.

Мы немного помолчали. Хорст хлопнул меня по плечу:

— Ну, старик, понимаю, мои слова тебе отца не вернут, но жизнь продолжается. Сама темная ночь перед рассветом, я говорил тебе еще в прошлый раз. И ведь обошлось!

— Моя темная ночь затянулась, Хорст. Это даже не ночь… Я как будто стою в яме и не могу выбраться, — ответил я и глотнул вина.

— Ты о чем?

— Обо всем. Все летит к черту... Брось, Хосси! Барон наверное тебе не только про деньги написал?

— Да, не только, — вздохнул Хорст. — Написал, что ты съехал с катушек, что едва не сдох от морфия… Мне неприятно это было читать, Харди? Так понимаю, последствия операции?

— Сначала — да. Потом… Понимаешь, Хосси, так легче. Особенно на службе. За эти полгода в гестапо я столько повидал, столько грязи… На фронте было не так.

— Ну, ты ведь сам выбрал этот ад, — ответил Хорст. — Тебя в нем никто не держит.

— Я хотел угодить отцу. А теперь…

— А теперь ты свободен, — перебил Хорст. — Поступай, как хочешь. Уверен, Алис твоя только перекрестится.

— Вряд ли. Ты ведь тогда оказался прав, про бомбу замедленного действия. Помнишь? Сказал, что Алис не сторонница Рейха, и ей ближе другие идеалы.

— Пф! Мало ли я болтаю! Слушай меня больше, — фыркнул Хорст, достав портсигар. Я тоже взял сигарету. Закурили.

— Нет-нет, ты был прав, — выдохнул я дым. — Все хорошо шло, пока она не залезла в мои документы и не нашла наградной лист. Мы крупно поссорились. Очень.

— Да, я заметил за столом. Что-то между вами пробежало. Но это нормально. Кто не ссорится? Как совет — покажи ей Италию. Ей понравится. Сам проветришься. И все у вас будет, как прежде. И голопопый амурчик снова пронзит ваши сердца страстью.

— Как прежде уже не будет, Хосси, — ответил я. — Она ненавидит меня. Ненавидит за мое прошлое.

— Ну, старик, она могла бы об этом догадаться и без справок. Потом, это женщины: сегодня они ненавидят, завтра сами бросаются в объятья... Черт их разберет, что у них в голове... Сказать по правде, Флори тоже намекает, чтобы я ушел из "Фелькишер". Ей нравится, сколько я получаю, но не нравится за что. Представляешь? Мы не ссоримся, нет, но я и сам все чаще думаю, что хочу чего-то другого в жизни...

— Опять? — усмехнулся я. — Ты не исправим. Что на этот раз тебя разочаровало в профессии журналиста?

— Не в профессии, — ответил Хорст серьезно. — Знаешь, Харди, один мой знакомый как-то признался — после порядочно выпитого, естественно! — когда-то он был счастлив, что служит Рейху. Он боготворил Фюрера, который объединил Германию, и на одном дыхании, в страстном порыве сочинял восторженные статьи... А теперь все потихоньку расползается. Позолота облезает, и ему становится все труднее не замечать, что реальность другая. Он больше не верит в то, что пишет... Вот.

Хорст нервно сглотнул, стряхнул пепел.

— Бывает. Это усталость. Война. Сейчас всем тяжело. Но кто-то должен поддерживать боевой дух, — ответил я. Мне не нравился этот разговор, не нравился серьезный тон, которым говорил Хорст. Лучше бы он нес очередную веселую чушь.

— Нет, он не устал. Он, как и ты, как и все мы, очень гордился, что немец, что в нем течет святая германская кровь. Но из Советского Союза и, не только, в Германию тысячами вывозят детей. У кого-то берут кровь для переливания солдатам, а если внешность арийская, то таких детей отправляют в лебенсборн, где обучают немецкому языку, онемечивают, а затем отдают в немецкие семьи под видом немцев. Он чего-то не понимает, или все проще, и никакой германской чистой крови нет?.. Все вздор. Красивый миф, который ежедневно уносит жизни тысяч солдат, но о котором он должен писать каждый день... Как ты думаешь?

— Я не думаю о таком. И тебе не советую.

Хорст улыбнулся, глядя в темноту.

— Я тоже не думаю. Это он. Знакомый... Алис говорила, ты недавно похоронил друга?

— Да, мы вместе учились в военном училище.

— Вот и мой знакомый говорит: сколько еще не вернулось оттуда, или вернулись калеками. И какого дьявола? Ради территорий? Да будь они прокляты! Они достаются нам слишком дорого. Ради фюрера?.. Он больше не верит ему. Фюрер говорил, что в ноябре пройдем парадом по Красной площади, потому что Россия — колос на глиняных ногах. Ложь! Россия — наша могила. Чем раньше мы это поймем, тем больше жизней сохраним…

Я долго молчал, потом затушил окурок в пепельнице и спросил:

— Как зовут твоего знакомого? Мне кажется, с ним надо побеседовать.

— Зачем?

— Развеять его сомнения.

Хорст внимательно посмотрел на меня:

— Я забыл его имя... — пробормотал он и разом осушил свой бокал.

* * *

В эту ночь я долго не ложился спать. Было холодно, особенно в тех комнатах, где ветер задувал в окна. Старый вяз снаружи раскачивался и скрипел, как будто на его ветках болталась как минимум дюжина висельников.

Я курил, пил коньяк, прокручивая в голове наш разговор с Хорстом. Я не ожидал такого откровения от журналиста "Фелькишер" — в том, что это были именно его мысли, а не какого-то знакомого, я не сомневался. И даже если так, Хорст явно был с ними согласен.

Я был обязан сообщить о таком хотя бы своему начальству. Может, не сразу, но это нужно было сделать. Хотя я не мог отрицать тот факт, что "знакомый" Хорста был прав — не во всем, но во многом. Более того, и мне было что добавить. Например то, что фюрер объявляет евреев врагами всего мира, что они должны быть уничтожены. Но в то же время сотни, если не тысячи евреев числятся в списках гестапо как агенты, осведомители, провокаторы... Да, они, как черви, полезны. Но душок какой-то неприятный, и мне это не нравилось, как и переливание славянской крови, онемечивание чехов или приемные дети в немецких семьях. Я бы не хотел, чтобы во мне текла кровь унтерменшей. Не хотел, чтобы мой дети играли с голубоглазыми и светловолосыми суррогатами...

Но я не думал об этом. О таком нельзя было думать. За меня думал фюрер.

Наконец, усталость взяла свое, я пару раз зевнул, снял халат, одежду и лег в холодную постель.

Я начал засыпать, как вдруг вздрогнул — показалось, кто-то постучал в дверь. Я нащупал пистолет под подушкой. Открыл глаза.

— Спишь? — тихо спросила Алеся из темноты.

— Нет. В чем дело? — выдохнул я. Взял с прикроватного столика часы и попытался разглядеть на циферблате, который час.

Алеся зашла в комнату, прикрыла дверь.

— Становится холодно… Я завтра возьму немного угля, чтобы обогреть комнату? Сыро, как бы грибок опять не пошел по стенам.

— Какой к черту уголь? Полночь! Иди спать! — разозлился я и лег на бок.

— Не могу, — спокойно, даже как будто капризно ответила она. — Дом пустой, как будто мертвый. Мне страшно…

Я включил свет. Сел на кровати.

Когда мы еще возвращались от Хорста, Алеся время от времени как-то странно на меня поглядывала. Но я был погружен в свои мысли и не придал этому особого значения. Теперь она стояла в шелковом пеньюаре, который я ей подарил, и смотрела так, как умеют смотреть только женщины.

— Что тебе нужно? — спросил я. — Я отдал тебе паспорт.

Вместо ответа Алеся развязала пояс. Полупрозрачная ткань соскользнула с ее плеч и упала к ногам. Алеся мягко прошла по ковру и остановилась передо мной.

Одного взгляда на ее обнаженное тело хватило, чтобы мой пульс участился, а сонливость исчезла.

Не говоря ни слова, Алеся села на меня, положив руки мне на плечи. Она убрала волосы с моего лба, пригладила их назад, разглядывая лицо... Черт возьми! Уверен, даже через одеяло она чувствовала мой член. Я хотел ее, но, как пес, ждал отмашки. И как только она коснулась моих губ своими, я отбросил одеяло, схватил ее и, перевернув на спину, накрыл собой.

…За тусклым темным окном все еще дул ветер. Опавшие листья липли к стеклу. Начался дождь. Алеся лежала у меня подмышкой. Я гладил ее по спине, она водила пальцами по волосам у меня на груди, потом поднимала голову, чуть вытягивала шею ко мне, и мы долго целовались.

— И все же, что это было? Прощальный подарок перед отъездом? — спросил я после очередного такого поцелуя, и потянулся за сигаретами.

— А ты хочешь, чтобы я уехала?

— Ты предложила. Блефовала? — улыбнулся я. Почему-то так и подумал с самого начала.

Алеся отрицательно покачала головой.

— Я тогда сорвалась на тебя, на эту… Шарлотту. Как увидела ее в твоей постели, в глазах потемнело от злости... А потом успокоилась, подумала, вдруг ты ее до сих пор любишь? А она тебя. Больно, обидно. Ну вот бывает так! Я и решила не мешать. Все-таки первая любовь все-таки, первые чувства, первая близость...

Я ухмыльнулся. Готов был поспорить, без участия австрийского аристократа здесь не обошлось.

— А сегодня случайно услышала, как ты говорил с Хорстом... — прошептала она и потерлась щекой о шрам на моем плече, который когда-то сама и оставила. — Ты правда любишь меня, Харди? — спросила она. Смотрела как раньше — доверчиво, трепетно, нежно.

— Больше жизни, — улыбнулся я и поцеловал ее. Даже не знаю, чего в моем ответе было больше, игры или правды...