Браннер, эксклюзивная академия для девочек, была единственной средней школой в Портленде, где латынь доходила до Овидия и даже Вергилия и где можно было два года изучать математику; это была одна из немногих обязательных остановок в Орегоне для рекрутёров Лиги плюща. Это также была школа, искренне верившая в mens sana in corpore sano[3] и настаивавшая на том, чтобы каждый ученик серьёзно занимался хотя бы одним видом спорта.

Вот почему в выпускном классе Селестина Прайс потеряла девственность в безбожные 6:15 утра. Соревнующиеся пловцы тренировались по три часа в день. Учитывая академический график Селестины, это означало, что каждое утро в шесть часов она заходит в бассейн, чтобы проплавать два часа перед занятиями и ещё один в конце дня. Обычно учителем физкультуры была женщина, но у четырёх лучших пловцов Браннера, отобранных для соревнований штата и Тихоокеанской конференции, был тренер-мужчина. Одиннадцать лет назад Гленн Ларсон почти попал в олимпийскую сборную США. Теперь он был программистом, который подрабатывал у Браннера, потому что, помимо дополнительного дохода, это давало ему возможность ежедневно плавать. Он всегда был в бассейне с девушками, и его великолепное тело было тому подтверждением.

В бассейне было достаточно возможностей для разного рода забав, которыми девушки — все, кроме Селестины, — воспользовались только для того, чтобы коснуться упругих мышц Ларсона. Дело не в том, что у Селестины не было подростковой склонности к эротическим играм; это, скорее, был вопрос самоконтроля. Она хотела быть единственной, кто отвечает за реализацию своих сокровенных желаний, и это относилось не только к сексуальным вопросам. Ещё справедливее это было в отношении её профессиональных амбиций, которые для семнадцатилетней старшеклассницы были прекрасно спланированы.

Прайсы были коренными орегонцами, когда-то зарабатывавшими на пиломатериалах, но теперь ставшими большой величиной в строительном бизнесе. Отец Селестины, умерший вскоре после того, как Селестина достигла подросткового возраста, был инженером. Она решила пойти по стопам отца. Мать согласилась, при условии, что Селестина получит образование у Браннера с его полным курсом латыни и математики. По мнению миссис Прайс, латынь была единственным подходящим входом в гуманитарные области, а математика — дверью в мужской мир науки и техники. К тому времени, когда Селестина перешла в выпускной класс, она переключилась с инженерных исследований на химию в качестве выбора своей карьеры.

Селестине никогда не надоедало плавать. Как только её руки и ноги достигали нужного темпа, разум настраивался на свой текущий список фантазий: получить медаль за последнее научное открытие; побить олимпийский рекорд на 200 м вольным стилем; выбрать мужчину, который познакомил бы её с блаженством секса… В последнее время она забавлялась идеей, что зрелый мужчина, такой как Гленн Ларсон, может быть подходящим кандидатом. У Ларсона было тело Адониса; маленькая татуировка в виде цветка окружала его пупок, а тонкий стебель исчезал в купальном костюме. Однажды пояс его плавок слегка соскользнул, и Селестина заметила это: — Так Вы любите цветы? — спросила она. Именно этот вопрос побудил Ларсона рискнуть немедленным увольнением, если их поймают.

— Селли, — ответил он, — нам следует ещё немного поработать над твоим баттерфляем. Как насчёт дополнительной практики? Я мог бы прийти в следующую субботу утром и провести с тобой пару часов. — В следующую субботу? — медленно переспросила она, — во сколько?

— Называйте время.

Ларсон никогда раньше не предлагал частных тренировок. Говорил ли это добросовестный тренер по плаванию, или за этими словами скрывалось что-то ещё? Она несколько секунд смотрела на татуировку с голубым цветком, прежде чем ответить:

— Обычное время. Никто не побеспокоит нас в шесть часов субботним утром. Кстати, это колокольчик?

Бассейн и раздевалки находились в отдельном здании, примыкающем к спортзалу Браннера. Ларсон пришёл раньше, чтобы открыть входную дверь, и быстро переоделся в плавки. В воде он начал с быстрого кроля, затем перешёл на более медленный стиль на спине. Когда он повернулся, чтобы начать новый круг, он увидел Селестину, прислонившуюся к двери тренерской раздевалки. На ней была длинная футболка с надписью на груди, гласившей, что "Место женщины наверху" — логотип женской группы, поднявшейся тем летом на гору Худ.

— Входи, — позвал он, плывя в её сторону, — я ждал тебя. — Она медленно направилась к бассейну, так что они достигли края одновременно.

— Я тоже, — сказала она, — но я ещё не готова. Почему бы Вам не выйти? — Несмотря на то, что с его тела капала вода, во рту у Ларсона пересохло, когда Селестина открыла дверь в его гримёрку. К тому времени, когда он вошёл, она стояла перед ним с полотенцем. — Вот, — сказала она, бросив в него полотенце, — у Вас здесь довольно маленькая комнатка. И только одна скамейка.

Как победительница National Mercurial, с её Вергилием, математическим анализом и чемпионатами по плаванию, Селестина могла сама выбирать колледжи. Ее мать предпочитала Брин-Мор или Маунт-Холиок, двавосточныхженскихколледжассильныминаучными факультетами. Однако окончательный выбор Селестина сделала, последовав совету своего учителя химии Браннера:

— И в Холиоке, и в Брин-Море есть отличные программы бакалавриата по химии. Тем не менее, профсоюзным билетом для серьёзных исследований является PhD степень. Получите её как можно быстрее. И если вы когда-нибудь захотите получить академическую должность в каком-нибудь из лучших университете, вы должны попасть в круг старых парней. Лучший способ осуществить это — сделать постдокторскую работу с двумя руководителями в двух разных учреждениях. Если вы добьётесь успеха, а я полагаю, что так и будет, к тому времени, когда вы выйдете на рынок труда, на вас будут претендовать трое мужчин из трёх университетов. Но только не стройте иллюзий. Химия по-прежнему остаётся мужским миром.

К удивлению своей матери, но не учителя, Селестина выбрала Университет Джона Хопкинса для шестилетней совмещённой программы бакалавра наук и доктора философии.

На втором курсе Университета Джона Хопкинса Селестина посетила семинар профессора Грэма Лафкина «Химическая коммуникация у беспозвоночных». Луфкин читал лекции с мельчайшими подробностями, как это мог делать только эксперт, работавший в этой области. Аудитория затихла, когда профессор рассказывал о феромонах, влияющих на кастовую систему термитов, и описал смерть их королевы, которая, отложив почти сто миллионов яиц за десять или более лет труда впечатляющей производительности, в конце концов становится бесплодной. «Толпа рабочих окружает её, — напевал Лафкин, — и начинает облизывать — но абразивно, а не нежно, как они делали это в расцвете её сил, — объедают её целыми днями напролёт, пока её тело не превратится в сморщенную кожу.» Девушка Селестина, которой самой была не чужда романтичность, навсегда запомнила эту лекцию. Но химик Селестина был особенно очарована, узнав об выделении в 1959 году немецким химиком Бутенандтом и его коллегами первого феромона. Они терпеливо собрали и препарировали почти миллион самок тутового шелкопряда в течение двадцати лет, чтобы установить химическую структуру их полового аттрактанта. Теперь, используя метод, разработанный химиком из Корнелля Венделлом Рулофсом, достаточно всего нескольких сотен насекомых для идентификации феромона в течение нескольких недель. Прикрепив микроэлектроды к усикам насекомых, Рулофс проверил многие химические вещества на их способность вызывать электрически обнаруживаемый ответ у исследуемого насекомого — сигнал, который был сильным только для настоящего полового аттрактанта насекомого противоположного пола. Перед Селестиной открылся целый новый мир: химическое знание теперь можно использовать для решения биологических проблем!

Через два дня после того, как она получила пятёрку по предмету Лафкина, Селестина появилась в его кабинете.

— Вы пришли узнать о своей оценке, мисс Прайс? — спросил он самым формальным образом, — Вы справились на отлично.

— Нет, я хотела бы у Вас кое-что попросить.

— Я слушаю, — Лафкин придвинул свой стул немного ближе, что служило признаком того, что его собственные антенны подняты и направлены в её сторону.

— Я очень хотела бы почитать что-нибудь дополнительно о биохимии насекомых. Вы можете что-нибудь порекомендовать? — Лафкин погладил подбородок, словно обдумывая её просьбу. На самом деле он рассматривал Селестину в её белой летней юбочке, футболке и сандалиях — её длинные ноги, мускулистые руки. Она отказалась от регулярного плавания, это отнимало слишком много времени, но поддерживала форму благодаря ежедневным упражнениям.

— Приходите в среду в моё обычное рабочее время, — наконец ответил он, — я подберу Вам литературу.

Грэм Лафкин был одновременно и обаятелен, и рационален. Сексуальные контакты между преподавателями и студентами он считал непрофессиональными. С другой стороны, контакты с бывшими студентами представляли собой совсем другое дело: частные отношения между взрослыми по обоюдному согласию, которые никого больше не касались. Его определение "бывшего" было весьма точным: в тот момент, когда он подписывал оценочные листы по своему курсу и отправлял их регистратору, студент становился "бывшим".

Луфкин сдержал своё обещание. Два дня спустя он принёс Селестине список публикаций, включающий работу Блоха по метаболизму стиролов у насекомых; исследование Наканиши о выделениях из растений фитоэкдизонов — гормонов линьки насекомых, которые, вероятно, растения используют для защиты; статью Роллера, посвящённую выделению и идентификации ювенильного гормона, который удерживает насекомых на личиночных стадиях, и другие работы. Луфкин продолжал произносить имена и титулы, а Селестина была слишком взволнована, чтобы уловить изменение в его голосе, когда он вдруг закончил перечисление словами: — Кстати, у меня есть лишний билет на пятничное выступление квартета "Кронос". Не хотели бы Вы присоединиться ко мне?

Селестина всё ещё записывала последнюю ссылку: — Ой… — сказала она, — а у меня есть тётя, которая играет камерную музыку. Да, я бы с удовольствием. — Он даже не предложил забрать её: они просто встретились в концертном зале. Селестина мало знала о современной камерной музыке, которую играл Кронос, поэтому она живо реагировала на полные вдохновения и глубокого знания комментарии Лафкина, которые он нашёптывал ей в соответствующие моменты исполнения, и вздрагивала всякий раз, когда его дыхание слегка касалось её уха. Она слышала о Филипе Глассе, но не о Терри Райли или Альфреде Шнитке, и даже имя Альбана Берга — четвёртого композитора в сегодняшней программе — было знакомо ей только понаслышке.

— Самые известные произведения Берга — две его оперы, "Воццек" и "Лулу". Вы их когда-нибудь слышали? — Ах, не слышала. — Была ли Селестина когда-нибудь в опере? — Ах, не была. — Вам стоит увидеть Лулу. Тип характера, который почти убеждает вас в том, что некоторые человеческие женщины выделяют феромоны. Вот что я тебе скажу, Селестина, — она даже не заметила, как он перешёл на "ты", — я живу всего в пятнадцати минутах отсюда. Давай заглянем ко мне домой после концерта, выпьем кофе, и я поставлю тебе последний акт Лулу, ту часть, в которой её убивает Джек Потрошитель. У меня есть новейшая запись, там дирижирует Булеза, с Терезой Стратас в главной роли. — Селестина была впечатлена Грэмом и его домом: ультрасовременная мебель, книги, гравюры художников, о которых она слышала, разговор, элегантность и остроумие этого мужчины. Через час Луфкин отвёз её домой.

Он выдержал паузу в пару недель, прежде чем однажды утром позвонил ей.

— Селестина? Это Грэм Лафкин. Надеюсь, я тебя не разбудил? — Узнав, что она только что закончила упражнения по поднятию тяжестей, он спросил: — Поднятие тяжестей? Вот почему ты в такой прекрасной форме. Ты делаешь это каждое утро?

— За исключением тех случаев, когда у меня с восьми занятия, — ответила она.

— Какого цвета костюм ты носишь, когда поднимаешь тяжести? — Селестина посмотрела на свою обнажённую блестящую грудь, и капли пота, скатывающиеся по животу.

— О, просто цвет кожи.

— Как насчёт того, чтобы поужинать со мной у меня дома в эту субботу? Я сносно готовлю и могу быть занимательным хозяином.

— Я это уже знаю, — сказала она.

— Ты придёшь?

— Конечно. Почему бы и нет?

Роман Грэма Лафкина и Селестин Прайс длился почти год. За все это время Селестина не посмотрела ни на одного другого мужчину. Луфкин никогда не требовал от неё моногамии, и она понятия не имела, спал ли он с другими женщинами. Ночей, а иногда и выходных — например, когда он взял её в Нью-Йорк на её первую оперу — было вполне достаточно. Она чувствовала, что качество общения с ним — как интеллектуальное, так и сексуальное — намного превосходило то, что могли предложить ей её сверстники. В конце третьего года обучения в Хопкинсе она почувствовала, что готова приступить к работе над докторской диссертацией.

И Грэм, и Селестина были единодушны в том, что их сексуальная близость исключает любую возможность профессиональных отношений. Однако это не помешало Лафкину дать ей совет по выбору руководителя: — Я знаю, что любой на твоём факультете скажет тебе: работай с одним из ведущих профессоров. — Он говорил с грубоватой краткостью самоуверенного человека, — у них больше денег, более крупные исследовательские группы, и зачастую они ведут сразу несколько исследований. — Обыгрывая пистолет со взведённым курком, он направил на Селестину правый указательный палец. — Будучи начинающим аспирантом, ты, скорее всего, будешь маленькой рыбкой в довольно большом пруду. Не отвергай сразу мысль о работе с молодым энергичным доцентом, который все ещё будет работать в лаборатории. Она скорее всего… — Она?

— Да, она. У меня есть для тебя кое-кто на примете — Джин Ардли. Она работает доцентом всего два года, но у неё отличный опыт. Получила докторскую степень по органической химии с другой женщиной в Брауне, а затем два постдока. — Лафкин перешёл на свой обычный стиль преподавателя, полный авторитета и пересыщенный деталями. — Одна позиция в Институте Солка в лаборатории Гиймена по пептидам (он получил Нобелевскую премию за исследования гормонов гипоталамуса) и ещё пара лет в Техасе с Роллером. Помнишь, он физиолог насекомых, открывший первый ювенильный гормон.

— Откуда ты так много о ней знаешь? Я почти не встречала её в нашем отделе. — Он пренебрежительно пожал плечами.

— Химия — это большой факультет. Я даже не знаю всех преподавателей бакалавриата. — Селестина с любопытством посмотрела на него.

— Она случайно не..

— Селли! Не говори так! — Лафкин не улыбался.

— Извини.

— Я немного знаком с ней лично, потому что она приходила ко мне за техническим советом. Она начинает чертовски интересное направление исследований, которое должно подойти такому химику, как ты, с серьёзными биологическими амбициями. — Лафкин поймал её взгляд, прежде чем продолжить, — с таким же успехом ты могла бы найти женщину-образец для подражания в аспирантуре и узнать, как ей это удалось. Каковы затраты. Как относятся к ней её коллеги-мужчины, — он указал на себя. — В академической химии все ещё так мало женщин, что ты вряд ли найдёшь хоть одну на постдоке. — Селестина наклонилась вперёд: — Так ты нашёл своего руководителя для докторской? Кто-нибудь провёл с тобой рекламную акцию…

— Рекламную акцию? — Лафкин начал расхаживать взад и вперёд. — Это то, что ты думаешь? Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь дал мне серьёзный совет по поводу профессоров кафедры, когда я приехал в качестве подающего надежды аспиранта. Нет, я делал это обычным способом: ходил приценивался, встречался с преподавателями и смотрел, кто из них покажется мне приятнее всего. Проблема в том, что во время таких интервью они обычно ведут себя наилучшим образом. Лишь немногие студенты осознают, что выбор руководителя докторской, вероятно, является единственным самым важным решением, которое они принимают, когда начинают свою дипломную работу. Это действительно похоже на то, как сирота выбирает себе нового отца.

— Разве ты не должен был сказать "маму"?

— Не обижай отцов, Селли. Кроме того, когда я поступал в докторантуру, на нашем факультете не было матерей.