Они не виделись больше полугода. Ни разу с того завтрака, когда после особенно страстного и затянувшегося утра Лафкин сказал будто между делом: — Селли, моя любимая, я не думаю, что нам стоит больше видеться. По крайней мере, не так, — он сделал всеобъемлющий жест рукой. — То, что началось как радостный роман между двумя взрослыми людьми, стало сложным.

— Сложным? — Она выглядела поражённой. — Что ты имеешь в виду?

— Я уже на пути к тому, чтобы влюбиться в тебя.

— И что в этом сложного?

— Я примерно на тридцать лет старше тебя.

— Тридцать пять, если быть точным.

— Ты права, Селли, тридцать пять. Вот в двух словах: когда ты достигнешь преклонного возраста тридцати пяти лет, мне будет семьдесят.

— Не глупи, Грэм. — Она никогда раньше не называла его Грэм. — Когда мне исполнится семьдесят, тебе будет сто пять.

Лафкин перегнулся через стол и поцеловал её в лоб. — Ты моя драгоценность. Ты можешь подумать, что я сошёл с ума… ты можешь даже злиться, но со временем ты поймёшь, что это разумнее.

Теперь она позвонила ему. — Грэм, — сказала она, — это Селестина. Я бы хотела тебя увидеть.

— Селли, как твои дела? — Голос Лафкина был необычно тихим.

— Усердно работаю.

— Было бы заманчиво увидеть тебя снова, но…

Селестина перебила его:

— Профессор, я хочу назначить встречу в Вашем кабинете.

Как только Селестина села, она тут же начала объяснять, зачем пришла. В прошлом году, напомнила она ему, она последовала его совету и теперь закончила свой первый год обучения в аспирантуре у профессора Джин Ардли. Её исследовательский проект по выделению и описанию недавно открытого гормона тараканов, аллатостатина, продвигался хорошо. Лафкин начал стучать средним пальцем правой руки по столу. Он знал все это. Какова была реальная цель её визита?

Видя, что он теряет терпение, Селестина перешла к тому, что стало для Грэма неожиданностью, небольшой нюанс академического жизни, о которой он пока не знал. Было ли бы разумно для неё бросить шестилетнюю программу бакалавриата и докторантуры после четвёртого курса, чтобы последовать за своим руководителем диссертации на Средний Запад, где та получила новую постоянную должность доцента?

— Полагаю, я не могу винить Джин в желании уйти, — размышлял Лафкин, — получение должности в другом месте после всего лишь трех лет работы доцентом в Хопкинсе — неплохой шаг. Но если ты пойдёшь с ней, это означает отказ от ускоренного обучения в Хопкинсе и поступление на стандартную программу обучения в аспирантуре. Это легко может означать потерю двух лет. Ты готова это сделать?

— Именно поэтому я и пришла. Ты единственный, кто знает, почему я выбрала Джин. Ты дал мне хороший совет. Но два дополнительных года?

Она проявила здравый смысл, решив проконсультироваться у Лафкина по поводу своей профессиональной карьеры. Он не был преподавателем химического факультета и не был лично заинтересован в возможной потере очень многообещающего аспиранта. Даже их личные отношения закончились несколько месяцев назад.

— Ты работаешь над чертовски захватывающим проектом, — сказал он. — Тебе будет очень трудно продолжать исследования здесь, когда Ардли находится за сотни миль отсюда. Если она уйдёт, держу пари, что здесь даже инсектария поддерживать не будут. Что тогда ты будешь делать, просить её, чтобы она присылала тебе свежих тараканов каждые несколько дней? Возможно, тебе даже придётся начать работу над другим проектом с новым научным руководителем. Это наверняка будет стоить тебе года или двух. Селли, если твои исследования с Джин оправдаются, если ты сможешь установить структуру гормона, если…

— Что ты хочешь сказать? — в голосе Селестины появилось нетерпение.

— Я хочу сказать, что два года — это не так уж много, если ты добьёшься успеха с проектом такого масштаба. И особенно, если вы публикуете его вместе с руководителем, который ещё не слишком известен. — Это было все, что Селестине нужно было услышать. В конце учебного года она собрала чемоданы и последовала за Джин Ардли в свой новый университет.

Селестина только притворялась спящей. На самом деле она размышляла о том, как университеты повлияли на её опыт серьёзного общения с мужчинами. Гленн Ларсон почти не считался. Она была слишком пресыщена им: когда в Браннере она решила, что пришло время потерять девственность, она отнеслась к этому, как к эксперименту, а не романтической интерлюдии. Лафкин был другим: он больше походил на наставника. А теперь Стаффорд. Селестина не могла не сравнивать их. Дело не в том, что ей не нравилось, как рука Джерри скользила по гладкой, как яичная скорлупа, коже её бедра. Он просто ещё не научился искусному прикосновению Грэма Лафкина. Но Лафкин был штатным профессором биологии с многолетним опытом, тогда как Джеремия Стаффорд — едва получивший докторскую степень — только что избавился от своей баптистской зажатости. Она была уверена, что Стаффорд всему научится. Это была всего лишь их вторая ночь вместе, и сегодня утром он уже действительно старался не торопиться. Единственное, в чем она не была уверена, это сможет ли она преодолеть его нежелание произнести хоть одно слово во время занятий любовью. В нём всё ещё слишком глубоко сидело его южно-баптистское воспитание. Даже во время длительной прелюдии он использовал только одно баптистское слово для описания мужских и женских гениталий или самого полового акта. И это слово было: «это». С другой стороны, Селестина под опекой Грэма Лафкина стала очень словоохотной любовницей. Она очень подробно объясняла Стаффорду, что хочет, чтобы он сделал с ней и объявляла со всеми похотливыми подробностями, что собирается делать с ним; она вожделенно вскрикнула и рассмеялась над его молчаливым кивком, в ответ на её вопрос: — Прекрасный секс?

— Господи, ты знаешь, который час? — Селестина вскочила с кровати, стягивая одеяло со Стаффорда. — Уже восемь сорок. Я не попадаю в лабу раньше десяти. У меня не остаётся времени даже на тренировку. — Сегодня утром ты уже достаточно потренировалась. Возвращайся в постель и отдай мне это чёртово одеяло. Холодно.

— Нет, мы не можем, Джерри. Мне нужно в лабу. У нас новая партия corpora cardiaca тараканов, и мне их ещё нужно утром их извлечь.

Знаешь как Джин разозлится, если я не лиофилизирую их сегодня днём.

— Проклятые corpora cardiaca, — сказал он с притворным раздражением, — я даже не знаю, что это такое. Мне нужен твой corpora.

— У меня только один corpus, доктор Стаффорд. А у таракана есть два corpora cardiaca — органа, выделяющих мой драгоценный гормон. У тебя когда-нибудь была латынь? — В душе она спросила: — Почему у тебя вдруг появилось так много времени? Я думала, ваш профессор Кантор такой требовательный. Последний раз, когда ты был здесь… — Что ты имеешь в виду под "в последний раз"? Это вообще-то был единственный раз. Хотел бы я, чтобы у тебя не было соседки по комнате.

— А какие проблемы с Лией? Это было охрененно мило с её стороны — уйти на ночь.

— Вчера вечером — да. Но как ты думаешь, часто она будет это делать? — Он намыливал ей ягодицы.

— Мм, это приятно, — промурлыкала она, — дай мне мыло, моя очередь.

Пока они сушили друг друга, она продолжила: — А если серьёзно, откуда у тебя столько времени? Я думала, ты всегда в лаборатории, ни свет ни заря уже там, или ты соврал, когда напевал мне, как вы там все день и ночь с головой в своей клеточной биологии? — Селестина познакомилась со Стаффордом на семинаре химического факультета, посвящённом спиновой маркировке. Докладчиком был Харден МакКоннелл из Стэнфорда, разработчик метода, использующего стабильные свободные радикалы и электронноспиновый резонанс, которые оказались весьма полезными при работе с клеточными мембранами. Кантор хотел, чтобы Стаффорд разобрался в этой методике. В отличие от многих биологов, профессор никогда не рассматривал инструменты, как просто черные ящики, которые генерируют данные. Он настаивал на том, чтобы его студенты изучали теорию, лежащую в основе каждого инструментального метода. И вот Стаффорд оказался рядом с Селестиной Прайс. Он почти ничего не знал о свойствах органических стабильных свободных радикалов — он не изучал органическую химию со второго курса Университета Южной Каролины — и обратился за разъяснениями к своей соседке. Селестина сразу заметила его огромные глаза, особенно выделявшиеся на узком лице с широким ртом, которые, казалось, смотрели не прямо на тебя, а на два объекта одновременно.

В тот же вечер они встретились за кофе и десертом в студгородке, а два дня спустя Стаффорд научился с ней заниматься любовью. Это сильно отличалось от его предыдущего и пока единственного сексуального опыта — очень короткого и довольно неуклюжего знакомства двух девственников в Колумбии, Южная Каролина. Стаффорд был ослеплён, он был на крючке. Селестина же была покорена научным интеллектом Стаффорда, вдохновением, с которым он говорил о своих исследованиях и его академических амбициях, и в то же время тронута его сексуальной наивностью. Новая роль наставника возбуждала её.

— Айси должен вернуться не раньше полудня. Он проводит семинар в Гарварде у Краусса. Ты знаешь, кто такой Краусс? — Селестина покачала головой. — Кто?

— В нашей области, наверное, самый влиятельный парень в стране. Я удивлён, что он не получил Нобелевскую премию. В его честь даже названа саркома.

— О, тогда да. Саркома!

— Не говори так. По уровню он не уступает Пейтону Роусу.

— А это кто? — Голос Селестины зазвучал резко. Ей не нравилось, когда кто-то сыпал научными именами, которые были ей совершенно незнакомы. — Это явно кто-то не из биохимии беспозвоночных.

— Нобелевский лауреат. Я к тому, насколько важной может быть саркома. В любом случае, у Айси появилась новая идея об опухолях и двустороннем прохождении белков через клеточную мембрану, и он впервые рассказывает о ней где-то, кроме нашего обеденного семинара. По-моему, он даже нервничал по поводу презентации своего доклада в Гарварде — я никогда раньше не замечал за ним этого. У него впечатляющая идея, но я думаю, он волнуется о том, как на неё отреагируют наши прямые конкуренты. Вот почему по дороге он остановится, чтобы предварительно увидеться с некоторыми людьми: Бенасеррафом в Гарварде и Лурией в Массачусетском технологическом институте. Они его друзья. Они оба получили Нобелевские премии.

— У тебя какой-то пунктик насчёт Нобелевской премии?

— А что такого? — Стаффорд занял оборонительную позицию. — Это правда. Все они получили Нобелевскую премию.

— Я верю тебе. Просто мне интересно, почему ты всегда упоминаешь это каждый раз, когда произносишь имя человека. — Они одевались, и Стаффорд нагнулся, чтоб надеть туфли, но выпрямился и посмотрел на Селестину. — Думаю, это потому, что в последнее время мы много говорили об этом в нашей группе. Если гипотеза Кантора о том, что у всех случаев возникновения рака есть одна причина, верна, он может получить её тоже. Конечно, это большое "если".

— Слушай, Джерри, я ничего не знаю о раке. Но разве не крайне маловероятно, что за всеми опухолями стоит один механизм?

— Это вряд ли, да. Но это и не невозможно. Айси считает, что всё начинается с незначительного изменения в структуре определённого белка. Вот тут-то и возникает большое "если". Конечно, ему придётся всё проверить, и сейчас никто не имеет ни малейшего представления, как это сделать. Мне повезло, что я не работаю над этим. Я не мог бы позволить себе пойти на такую авантюру. В этом году мне придётся опубликовать ещё несколько статей за первым авторством, если я хочу получить работу, которая мне нужна.

— Это я понимаю. Но скажи мне, почему ты остался постдоком с тем же руководителем, с которым защитил докторскую? Не разумнее ли было бы пойти куда-нибудь ещё?

— Это да. Но Айси, понимаешь, он особенный. У него могла бы быть исследовательская группа в три раза больше нашей — как у суперзвёзд в Беркли или Массачусетском технологическом. В конце концов, у него тот же уровень. У него наверняка нет проблем с получением грантов ни от Национальных институтов здоровья, ни от Американского онкологического общества. Но парень все ещё работает в лаборатории! Просто назови ещё одного человека его уровня, который продолжает сам работать в лаборатории.

— Джин Ардли все ещё работает в лаборатории. Почти каждый день. — Джин Ардли?

— Да, Джин Ардли, — твёрдо повторила она. Стаффорд видел, как раздуваются её ноздри.

— Но, Селли. — Пытаясь действовать примирительно, он только усугубил ситуацию. — Ардли не исследователь уровня Айси Она просто… — Он собирался сказать "молодая женщина", но потом пошёл на компромисс: — Она начала работать всего несколько лет назад.

— Как всё было, рассказывай!

— Это было так мило с твоей стороны, не прийти домой вчера вечером. — Это не то, что я спросила. Как прошёл вечер? Как он?

— Он — великолепен. — Селестина накрыла на стол. — У нас будет курица по-флорентийски и коричневый рис. А на десерт я взяла твой любимый: вишнёво-ванильный Haagen-Dazs. Ты по-настоящему заслужила его прошлой ночью.

Лия Вудсон обняла свою соседку по комнате. — Не за что. Я, как бы, выросла не в монастыре. Ты сказала, что он великолепен. Я знаю, что у вас, учёных, словарный запас ограничен, но великолепен как? В постели? Отличный собеседник? Великолепен — что? — Селестина с набитым ртом указала в качестве объяснения на цветы в вазе у окна. — Я не заметила их, когда пришла. Он прислал их тебе сегодня? — спросила Лия.

— Посмотри на записку.

— Ты сегодня определённо немногословна, — сказала Лия, потянувшись за распечатанным конвертом.

Дорогая Селли, ты так изящна и мила. Форма твоя величественна, постоянство твоё кардинально, превосходство твоё королевское. Изучая тебя, я отметил твой ясный взгляд, твой светлый лик, твою потрясающую талию. Какая безупречная шея, какие знатные скулы, какая феноменальная кожа! Какие великолепные плавные формы, какие стройные фланги, какие прямые ноги, какая сводящая с ума грудь, какие мускулистые руки, какие удлинённые пальцы, какая нижняя губка, какие острые зубки, какой злой язычок! Неудивительно, что тебя назвали Селестиной. Когда снова откроешь мне дверь?

Чтение Лии прерывалось хихиканьем, которое, наконец, завершилось громким смехом.

— Что? — Голос Селестины звучал раздражённо. — Ты не считаешь это очаровательно?

— Очаровательно? Это прелестно, мило и… так смешно. Не пойми меня неправильно, Селли, у тебя отличные фланги. Но кто это написал? Не Иеремия?

Селестина кивнула: — Это его записка.

— Селли, возможно, он и написал это, но он не мог это сочинить. Ты сказала, что он биолог. Они так не пишут. На самом деле никто так не пишет, по крайней мере, в конце двадцатого века. Поверь мне. — Лия положила руку на плечо подруги, — послушай, это очаровательно, но я уверена, что он это скопировал. Посмотри сюда, — указала она, — "твоя форма величественна… твоё постоянство кардинально". Этому по крайней мере пару сотен лет. На самом деле, теперь, прочитав это снова, я беру свои слова обратно. Он не сплагиатил, он просто перефразировал. Должно быть, он взял кое-что из Нортона, а остальное нашёл в словаре. "Мускулистые руки" и "быстрые ноги" не идут в ногу с "кардинальным постоянством". Ты должна спросить его! — Селестина кивнула.

— Сделаю это, когда он придёт в следующий раз. — На её лице начала появляться улыбка. — А Ричард когда-нибудь писал тебе любовные письма?

— Нет ещё. Он больше по разговорам.

— Могу поспорить, он боится записать на бумагу хоть что-то, потому что знает, как ты это будешь разбирать. Зная твой талант деконструктивиста, я бы не решилась.

— Деконструктивиста? Селли, ты не знала значения этого слова, пока не встретила меня.

Десять дней спустя Лия Вудсон, закутавшись в халате и свернувшись калачиком в единственном мягком кресле их маленькой гостиной, пила третью чашку кофе и читала. Перевернув страницу, она услышала, как открылась входная дверь.

— Кто тут крадётся в девять пятнадцать утра, мисс Прайс? Что будет с нашей наукой?

— Я возвращаюсь обратно в постель. Я измождена. — Проходя мимо кресла Лии, Селестина заглянула через плечо подруги. — Что ты читаешь? — Лия держала в руках "Лондонское книжное обозрение".

— Статья Митчелла о золотом веке критики. Если кто не знает, сейчас золотой век, и тема моей работы над диалогизмом находится на переднем его крае. Посмотри, что он написал о литературной критике, — она сунула открытую страницу Селестине: — "Экспериментализм связан с поиском нового, неизведанного, причудливого или извращённого". — Неплохо, да? Так как прошёл вчерашний вечер? Причудливо или извращённо?

— Вообще-то, я хочу поговорить с тобой об этом.

— Ты хочешь? — Лия изобразила похотливый взгляд. — Наконец-то! Когда дело доходит до сексуальных вопросов, ты слишком скрытна. Я вся во внимании!

— Лия, хватит шутить, я серьёзно. Вчера вечером Джерри спросил, не согласна ли я жить с ним.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что подумаю об этом.

— И ты действительно думаешь о том, чтобы жить с ним?

— Да, я бы хотела, — сказала Селестина после паузы. — Он порядочный парень, он честный. Он говорит, что влюблён в меня. Кроме того, Джерри привёл хорошие доводы. Мы оба находимся на той стадии наших исследований, когда нам придётся работать изо всех сил. Его профессор Кантор поручил ему какой-то секретный сверхсрочный проект, и мы с Джин тоже собираемся приступить к самой трудной части наших экспериментов. Он сказал, что стабильные отношения будут полезны для наших исследований. — Селестина замолчала; когда она наконец подняла глаза и увидела лицо Лии, она спросила: — Что случилось?

— Кто тебе расскажет о Бахтине?

Селестина обняла подругу. — Ты права, кто? Если я упомяну Бахтина в лаборатории, они, наверное, спросят: "А где он публикуется?" До встречи с тобой год назад я ничего не знала ни о Бахтине, ни, если уж на то пошло, о семиотике, диалогизме, постструктурализме и всех других причудливых измах, которыми вы раскидываетесь. Я буду скучать по ним. Но особенно по тебе, моя Лиичка. — Она ещё раз обняла её.

— Итак, ты решила?

Селестина кивнула. — Я ещё не сказала Джерри, но да.

— Селли, а почему бы тебе не поймать двух зайцев?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты не думала о том, чтобы предложить ему переехать к нам?

— Нет. — Селестина выглядела растерянной. — И ты не возражаешь? — Теоретически нет. Все, что вам нужно сделать, это купить двуспальную кровать. И я бы сэкономила немного денег на аренде. Но сначала мне нужно взять у него интервью.

Интервью превратилось в веселье, когда цветочное письмо Стаффорда было "деконструировано". Он признал, что его источником было любовное письмо эпохи Возрождения, которое он нашёл в «Жизнеописаниях куртизанок», он только изменил прилагательные и даже предоставил оригинал.

— Селли, — хихикнула Лия, перечитывая текст, — ты знала, что в эпоху Возрождения твоё постоянство было "папским", а кожа "чудесной"? — Она повернулась к Стаффорду, пронзая его взглядом. — Как получилось, что ты читаешь "Жизнеописания куртизанок"? — спросила она.

— Я нашёл их, когда пошёл в книжный магазин, чтобы купить сборник стихов Элиота. — Он поднял руку, чтобы она не перебивала. — Я знаю. "Почему Элиот?" Профессор Кантор посоветовал мне прочитать его.

— Тогда остаётся ещё один вопрос.

— Ладно-ладно. Почему Кантор посоветовал мне Элиота?

— Именно! Даже если бы я не занималась художественной критикой, мне все равно было бы любопытно, почему один биолог советует другому почитать Т. С. Элиота.

— Когда профессор впервые заговорил об объединяющей теории возникновения опухолей, он процитировал строку, которая запомнилась мне: "У нас был опыт, но мы упустили смысл, А подход к смыслу восстанавливает опыт_" Позже я спросил его, откуда эти слова, и он ответил: "Четыре квартета" Элиота. Он сказал, что его наполнены множеством смыслов, они как маленькая Библия. Поэтому, будучи бывшим баптистом, читающим Библию, или, скорее, бывшим баптистом, читавшим Библию, я пошёл купить экземпляр.

— А ты помнишь, из какого это квартета? — спросила Лия.

— "Сухие остатки", — торжествующе произнёс Стаффорд и подтолкнул Селестину локтем: — Знаешь, Селли, Элиот тоже получил Нобелевскую премию.