— Где ты был, Джерри? — спросила Стефани, секретарь Кантора, — профессор Кантор хочет тебя видеть.

— Профессор? Я думал, что он вернётся из Бостона только сегодня днём.

— Он сел на самолёт прошлой ночью и был здесь ещё до моего прихода сегодня утром.

— А что случилось? — спросил Стаффорд.

— Он у себя, — Стефани кивнула головой в сторону кабинета, — лучше зайди сразу, я никогда не видел его таким возбуждённым.

— Входите и закройте дверь, — Кантор указал на один из стульев, стоящих напротив его стола, — не знал, что Вы блюдёте рабочие часы банкира.

Стаффорд не возражал против подразумеваемой жалобы, более того, он был благодарен за то, что она была сформулирована в терминах, которые у Кантора сошли бы за юмор. В отличие от большинства членов его исследовательской группы, Кантор не был "совой". Стаффорд и остальные члены группы Кантора полагали, что он проводит вечера, изучая литературу в своей области. Но Стефани, его секретарша, и очень немногие другие знали: он всегда был в своём офисе к восьми утра и ожидал, что его коллеги будут на связи. Аспиранты в большинстве вузов, как известно, поздно встают и работают намного дольше традиционных часов отхода ко сну. Кантор не возражал против того, чтобы они работали допоздна; он даже поощрял это. Но он также хотел, чтобы они были на работе, когда он сам был там. Стаффорда по-прежнему не волновала рутина, и, когда это было возможно, он пытался бороться с системой.

— Не банкира часы, Айси, — ответил Стаффорд, — постдока. И только когда Вы уезжаете из города, да и тогда лишь изредка.

На лице Кантора появилась лёгкая улыбка. Стаффорд знал, что он любимец профессора и что ему разрешена определённая доля легкомыслия, при условии, что она проявляется наедине. Для американского профессора Кантор был необычайно формальным. Он также был очень закрытым человеком. С момента его развода, почти двенадцать лет назад, он ни разу не пригласил к себе домой ни одного студента, даже Стаффорда. Жена Кантора обычно устраивала большой фуршет из индейки для всей группы на День Благодарения, день открытых дверей в канун Рождества, время от времени небольшие посиделки для жён иностранных сотрудников — но эти события принадлежали прошлому, которого его нынешние студенты уже не помнят.

— Я думал, что Вы будете не раньше полудня, Айси.

Кроме Стаффорда, никто в лаборатории никогда не называл Кантора "Айси" в лицо. "Профессор Кантор" или, иногда, "Проф" было установленным этикетом. Только посторонние или равные ему профессионалы называли его Кантором. Никто не помнил, когда Стаффорд присоединился к этому избранному клубу. И не то, чтобы его специально приглашали, просто однажды он оказался там. — Как прошёл Ваш доклад у Краусса? Вы их впечатлили?

Кантор повернулся в кресле к окну, боком к Стаффорду. У него был эффектный профиль с большими кустистыми бровями и большим носом, который одни называли семитским, а другие утверждали, что он напоминал им профиль на греко-римской монете, тщательно причёсанные довольно длинные волнистые волосы, темно-каштановые с оттенком седины. Они подвивались у воротника и частично скрывали его большие уши. Его губы были полными и всегда влажными. Все ещё глядя в окно, Кантор сказал: — Они разразились громовым, — он сделал паузу для эффекта, — смехом.

Сказав это, он тут же прокрутился в кресле в сторону Стаффорда. Это был один из его трюков, позволяющий застать врасплох собеседника. Кантору это удалось: на лице его ученика отразилось недоумение: — Смехом?

— Да, смехом. Настоящий взрыв… как только зажегся свет. — Стаффорд на мгновение растерялся. Ему было трудно осознать это по нескольким причинам. Во-первых, он не мог себе представить, чтобы хоть одна из безупречных речей Кантора когда-либо была встречена смехом, Кантора, который никогда не произнёс ни шутки во время своих лекций… И, во-вторых, даже если бы случилось невообразимое, и профессор на трибуне снёс бы яйцо, это было так несвойственно для него — раскрывать, как сейчас, такое личное унижение.

Кантор кивнул: — Ты выглядишь, должно быть, также, как я тогда. Я был ошеломлён. Но потом, взглянув на зал, я понял, что они смеялись не надо мной, а над чем-то позади меня. Знаешь, что я увидел, когда обернулся? — Стаффорд отрицательно покачал головой. — Кажется, ближе к концу я так увлёкся, что вместо того, чтобы делать отметки на плёнке оверхеда, я начал рисовать на самом экране. Когда я выключил оверхед и в комнате зажегся свет, на экране остались все эти черные и красные записи.

— Боже мой, Айси, — воскликнул Стаффорд, — Хотел бы я это увидеть! И что Вы сделали?

— Мне было так стыдно, что я достал свой носовой платок, плюнул в него и начал тереть одну из записей. Конечно, я только начал всё размазывать, что вызвало ещё больший смех. Но затем, Джерри, — Кантор поднял правую руку, чтобы остановить смех Стаффорда, — Краусс вскочил со своего места и сделал то, чего я никогда не забуду: он подбежал и схватил меня за руку. — "Не чистите экран, — сказал он, — просто подпишите его. Мы всегда можем повесить новый, а этот доклад войдёт в историю". И тогда все начали аплодировать, Джерри, все встали и зааплодировали.

Стаффорд был впечатлён. Он никогда не видел, чтобы Кантор так откровенно говорил о себе, чтоб демонстрировал такую гордость, исполненную энтузиазмом, а не холодной строгостью.

— Должно быть, Вам это понравилось, Айси, особенно от Краусса.

— Да, но это ещё не всё. После доклада, когда мы остались наедине, он сказал, что такая идея приходит в голову учёному только раз в жизни, как двойная спираль Уотсона и Крика. Конечно, он преувеличил. Но знаете, что он ещё сказал? — Кантор не стал ждать ответа, — Он сказал: "Они не получали Нобелевскую премию годами. Но Вы, — сказал он, — если только Вы сможете придумать эксперимент…" — было непонятно, это пожелание или вызов.

— У Краусса были какие-нибудь предложения по поводу эксперимента?

Ответ Кантора был мгновенным:

— Конечно, нет. Ни он, и никто из тех, с кем я разговаривал во время поездки. Всё, на что они были способны, это обычные аргументы, как будто я сам не обдумывал их десятки раз. Я прекрасно знаю, что метастазы — это не просто свойство злокачественных клеток, распространяющихся из органа в орган. Лимфоциты, наша естественная защита, также проникают в другие ткани, но там это спасает жизнь, а не забирает её. — Сам того не осознавая, Кантор переключился на чтение лекции, — Никто не должен напоминать мне, что частое деление клеток само по себе не является злокачественностью. Возьмём заживление ран или эмбриональное развитие. Другие место и время. Поэтому даже неясно, свойственна ли способность к быстрому делению всем опухолевым клеткам. Некоторые опухоли, кажется, растут только потому, что клетки не дегенерируют. Саркома Краусса, например.

Мысли Стаффорда начали возвращаться к тому, как он впервые выступил с докладом на втором году обучения в аспирантуре. Его попросили доложить о ходе своих исследований на семинаре, на котором присутствовали студенты из всех исследовательских групп факультета, а не только Кантора. Аудитория не смеялась, аплодировали небрежно. Он все ещё помнил скрытую зевоту, остекленевшие взгляды и опущенные веки. Профессор был чертовски порядочным. Вместо того чтобы критиковать Стаффорда публично, Кантор вызвал его к себе в кабинет: — Джеремия, — сказал он, тогда он ещё не начал называть его Джерри, — Ваш доклад был ужасен. Все, что Вы сказали им сегодня, это то, что вы повторяете работу той группы на Западе, изучая фосфолипиды морских губок, чтобы получить часть их материала для вашей работы с мембранами. Как Вы можете взять такие многообещающие результаты и заставить их звучать так утомительно скучно? Ради бога, Джеремайя, Вы должны научиться увлечь свою аудиторию, убедить её, что ваши исследования действительно важны. Я не имею в виду показной энтузиазм — покажите им, что я вижу в Ваших глазах и слышу в Вашем голосе, когда Вы говорите в лаборатории. И Вы слишком многого от них ожидаете, полагая, что Ваша аудитория знакома с губками. Никогда не делайте таких предположений. Многие из них даже не знают, что губки — это животные. Я не поощряю использование слайдов, но Вы могли бы оживить свою презентацию парой великолепных подводных фотографий с образцами губок, которые мы получили. Не смотрите так угрюмо, — заключил он, — у вас все получится — только помните, что я Вам говорю, — и Стаффорд никогда этого не забывал.

Кантор смотрел на доску за спиной Стаффорда. Он кашлянул. — Я знаю, что Вы работаете над собственным проектом. Я никогда раньше не просил Вас бросить эксперимент посреди работы, — начал он, все ещё глядя на какую-то воображаемую точку позади Стаффорда, — но я собираюсь сделать это сейчас. — Слова Кантора прервали задумчивость Стаффорда, но молодой человек ничего не ответил. Так же, как он уважал своего наставника, он всегда представлял себя ведущим деликатную битву силы, в которой он защищает какую-то собственную территорию, на которую Кантору не будет позволено проникнуть. — Я придумал эксперимент, — медленно сказал Кантор, снова глядя на доску. — Это превратит мою гипотезу в теорию онкогенеза, ко всеобщему удовлетворению — даже Крауса. Это эксперимент, который сработает. Я чувствую это своими костями и хочу, чтобы Вы приступили к нему — с завтрашнего дня. — Он подошёл к доске и начал рисовать то, что написал на обратной стороне бланка для стирки в отеле Sheraton Commander в Кембридже, штат Массачусетс: чертовски умный эксперимент с мечеными белками, в котором участвовало не менее трех различных радиоактивных изотопов: углерода, водорода и серы, а также нерадиоактивный стабильный изотоп углерода С–13. В то время как радиоактивные метки предназначались для локализации белка в различных клеточных фракциях, аргинин, меченый С–13, благодаря спектру ядерного магнитного резонанса пролил бы свет на пространственное расположение этой аминокислоты в молекуле белка. Такая идея могла прийти в голову только клеточному биологу с основательным химическим образованием.