Не такая уродливая, как саркома Капоши, и не такая известная, как саркома Рауса, саркома Краусса отличалась тем, что её первооткрыватель, гарвардский раковый профессор Курт Краусс, был вполне ещё жив. Его саркома стала одной из классических моделей, на которых в первую очередь испытывают большинство новых химиотерапевтических средств. Если новое соединение не уменьшало саркому Краусса, у него было мало шансов на дальнейшее изучение.

Слухи в области рака имели свойство очень быстро доходить до лаборатории Краусса. Лучший способ превратить слухи в реальность — или отправить их в забвение — состоял в том, чтобы представить свои выводы на обеденном семинаре Краусса.

— Айси, — позвонил Краусс, — ходят слухи, что Вы балуетесь новой теорией онкогенеза.

— Вряд ли я назвал бы это баловством, — ответил Кантор, — я отношусь к этому чертовски серьёзно, хотя это всё ещё гипотеза.

На первый взгляд концепция Кантора была относительно простой. По его мнению, вездесущим виновником должен быть белок. Прежде чем он смог бы нанести ущерб, белок должен был проникнуть в клетку через одну или, часто, несколько клеточных мембран. За одним редким исключением все такие клеточные мембраны допускают транслокацию только в одном направлении. Для Кантора это было ключом: что, если химическое изменение, предположительно вызванное мутацией, допускает двустороннее проникновение канцерогена в нормальные клетки? Тогда один злоумышленник мог ворваться в клетку, причинить вред, выйти, войти в следующую клетку и в следующую… Сигналом, ответственным за односторонний транспорт белков через клеточные мембраны, всегда является структурный сегмент вблизи конца белковой молекулы со "свободной" аминогруппой. Из двадцати известных аминокислот, составляющих белковую молекулу, только одна — аргинин — имеет три таких "свободных" аминогруппы, присоединённых к одному атому углерода. Ключевое предположение Кантора заключалось в том, что мутации, вызывающие изменения в составе аргинина белковых молекул, были ответственны за внезапное открытие двусторонних белковых каналов.

— И? У Вас есть способ проверить это? — Краусс сразу нашёл слабое место Кантора. Он ещё не придумал ни одного эксперимента, который мог бы продемонстрировать правильность его гипотезы, а гипотеза без доказательства иногда хуже, чем бесполезна — она может быть опасной. Человек может провести остаток своей экспериментальной жизни в погоне за радугой. С неохотой Кантор признал это.

— Нет, я ещё не придумал, как проверить это предположение. Но я работаю над этим.

— Пока Вы работаете над этим, почему бы Вам не прийти и не рассказать нам всем о своей серьёзной гипотезе? — в трубке отчётливо было слышно хихиканье Краусса, — может быть, мы сможем избавить Вас от необходимости тестировать её.

Когда людей приглашали выступить на еженедельном семинаре Краусса, они приходили. Три недели назад Кантор получил травму колена в Кембридже, и теперь, на следующее утро, он завтракал в кафе "Брэндивайн", просматривая свои записи. Поначалу он волновался о том, выдержит ли его гипотеза какое-нибудь из печально известных критических замечаний Краусса — этот человек мог быть безжалостным даже к своим друзьям, — но после утреннего мозгового штурма в туалете Кантор чувствовал себя в высшей степени уверенно. Он не собирался рассказывать о своём озарении — эксперименте, который превратит гипотезу в неопровержимый факт — Краусу или кому-либо ещё в Гарварде. Это должно было подождать, пока эксперимент не будет осуществлён. Но Кантор был уверен, что это сработает. Он интуитивно чувствовал, что это было слишком красиво, чтобы не сработать.

Империей Краусса была Гарвардская медицинская школа в Бостоне. Кантор решил провести ночь в Кембридже, а не в Бостоне, потому что он хотел нанести один из своих редких визитов на химический факультет другой стороны Гарвардской площади — академического рва, разделяющего несколько школ Гарварда. Там учёные иногда работали годами в тесно связанных областях, лишь изредка опуская подъёмный мост между соседними академическими вотчинами. Кантор, которому было под шестьдесят, имел международную репутацию клеточного биолога. Однако мало кто помнил, что он защитил докторскую диссертацию по органической химии, также мало кто помнил, как он превратился в биолога: его постдокторские исследования в Национальном институте здравоохранения были посвящены использованию методов радиоактивной маркировки для определения судьбы нового класса транквилизаторов у экспериментальных животных, но вскоре он переключился на работу с изолированными ферментами в гомогенатах тканей — это уже было совсем далеко от синтетической химии, которой он занимался в аспирантуре. Смертельный удар карьере в области химических исследований был нанесён в Пастеровском институте в Париже, где его безвозвратно увлекла бурно развивающаяся область клеточной биологии. Он с гордостью называл это в значительной степени автодидактическое преобразование — профессиональной деформацией. Точка зрения химика-органика — теоретическая и экспериментальная — сосредоточена главным образом на молекулах. Напротив, биолог рассматривает живую систему, как целое: клетка, лист, дерево. Ранние химические опыты Кантора в значительной степени способствовали его эволюционному слиянию в молекулярно-клеточного биолога.

Первоначально целью его прихода на химфак Гарварда был просто визит вежливости к Конраду Блоху, старому другу со времён аспирантуры. Однако из-за вдохновения, нашедшего на него несколько часов назад, Кантор изменил свой утренний график. Блох получил Нобелевскую премию в 1964 году за объяснение того, как организм синтезирует холестерин, установив происхождение каждого из его двадцати семи атомов углерода. В последнее время он изучал образование искусственных везикул, окружённых фосфолипидными мембранами, очень похожими на те, что имеются в естественных клетках. Техника Блоха имела решающее значение для проведения лабораторных экспериментов по изучению того, как живая клетка позволяет определённым молекулам проникать внутрь, не диффундируя обратно, — эту же методику Кантор планировал использовать для проверки достоверности своей гипотезы. Используя свою методологию, Блох с коллегами продемонстрировали, что холестерин служит в организме не только источником стероидов, таких как половые гормоны или кортизон, но также выполняет вторую важную функцию: присутствие холестерина среди фосфолипидов снижает текучесть плазматической мембраны клетки, чтобы обеспечить ей оптимальную вязкость для одностороннего прохождения химических веществ внутрь клетки. Ещё более актуальным для гипотезы Кантора был известный факт, что мембраны лейкозных клеток более жидкие, чем мембраны нормальных лимфатических клеток. Было ли это связано с уменьшением количества холестерина в раковых клетках? У пациентов с хроническим лимфатическим лейкозом отмечается снижение уровня холестерина в крови. Кроме того, добавление холестерина к лейкозным клеткам снижает текучесть их мембран и уменьшает их злокачественность. Были ли это только совпадения? Кантор решил превратить визит вежливости в рабочую встречу с Блохом, который был известен щедрым вниманием к проблемам своих коллег. Что может быть лучше для этих утренних часов, чем бесплатная консультация с лауреатом Нобелевской премии?

Комната для семинаров Краусса была заполнена аспирантами, постдокторантами и кое-какими посетителями с других факультетов. Некоторые ещё ели, но, судя по пустым чашкам, скомканным пакетам из-под сэндвичей, смятым бумажным салфеткам и прочему мусору, большинство уже закончили свой обед. Курт Краусс был явно раздражён. Как только Кантор пересёк комнату, Краусс встал. В комнате стало тихо.

— Профессор Кантор вряд ли нуждается в представлении, так что, ввиду позднего часа, — он бросил обвинительный взгляд на своего гостя, — я без лишних слов позову нашего оратора, чтобы тот просветил нас своей новой теорией. Айси, — он указал на Кантора, — Вам слово.

Ни одна научная лекция никогда не проводится без слайдов или других наглядных пособий, особенно если нужно показывать химические структуры. Области исследования стали настолько сложными, темы настолько эзотерическими, что даже специалистам, разговаривающим со своими коллегами, приходится прибегать к оверхедам или проекторам. Кантор попросил только первое. С фломастерами в руках — один черный, другой красный — он начал рисовать на рулоне прозрачного пластика, прикреплённого к основанию проектора, его рисунки в сильно увеличенном виде появлялись на экране за его спиной в тускло освещённой комнате. Кантор гордился своим стилем лекций: его тщательно нарисованные фигуры и точно произнесённые слова органично сливались воедино. Его аудитория всегда была благодарна за то, что они могли следить за его презентацией и в то же время делать заметки — задача, которая часто была сложной с ораторами, которые неслись вперёд под аккомпанемент ударных команд: — Следующий слайд, пожалуйста.

Курт Краусс мог наводить ужас в стиле покойного физика Роберта Оппенгеймера, с которым его часто сравнивали. Когда Краусс прошептал своему соседу в первом ряду сразу после того, как Кантор начал свою речь: «Мы должны научить Айси быть немного смиреннее в наших священных чертогах, не так ли?», — его голос вполне мог донестись до трибуны. Он также был известен — многие жертвы сказали бы: печально известен — своими прерываниями. Их безупречный расчёт времени обычно был нацелен на то, чтобы вызвать максимальное снижение эго докладчика. Кроме того, Краусс почти не сводил глаз с говорящего, многие объекты его пристального внимания утверждали, что никогда не видели, как Краусс моргал.

Кантор не разделял этого убеждения, но даже если это была не правда, сегодня он чувствовал, что необходима дополнительная осторожность. Его теория была поистине оригинальной — настолько, что профессиональная ревность могла бы на самом деле заострить язык Краусса. Опоздание Кантора не сыграло ему на руку, особенно когда он понял, что совершил оплошность, упомянув во вступительном слове о причине своего опоздания — захватывающем совещании с Блохом. Для Краусса визит в университетский городок Кембриджа за Чарльз-Ривер перед появлением в его лаборатории был актом lèse-majesté[1], особенно когда об этом было объявлено публично.

Использование Кантором двух цветов обычно было очень эффективным: красный был зарезервирован для обозначения ключевых точек, которые затем обрастали на белой поверхности черным. На этот раз, в течение первых нескольких минут он дважды ловил себя на том, что путает ручки и вынужден прерывать естественный ход своего выступления стираниями. Но на обычно безупречный стиль лекций Кантора повлияла не только дополнительная мера осторожности. Это было первое публичное обнародование его гипотезы, и он внезапно обнаружил, что его мыслительные процессы должны идти в двух параллельных направлениях: одному — публичному, другому — исключительно личному. Вслух он говорил о своей гипотезе; для себя он проверял каждое утверждение экспериментальным доказательством, которое, как он был уверен, он предоставит в ближайшем будущем. Пока что он не был готов поведать кому-либо, что он даже думает о такой экспериментальной проверке.

По мере того, как лекция продолжалась, уверенность Кантора в задуманном им эксперименте переросла в убеждённость. Он восстановил внутреннее равновесие и, как в последней части симфонии, дошёл до крещендо. Краусс даже не вынул из ножен своей словесной рапиры, молча внимая Кантору в истинном восхищении: гипотеза действительно была интеллектуальным tour de force[2]. Краусс уже мысленно репетировал подходящую похвалу, когда Кантор предоставил ему удобный случай вписать в историю Крауссовских преданий Гарварда одну из самых известных своих острот.

Кантор, двигаясь взад-вперёд, с нехарактерной для него скоростью писал черным и красным на пластиковых листах, затем отступал назад, указывая на изображения, проецируемые на экране. Ближе к концу своего выступления он дважды подчеркнул слово «аргинин» красным цветом, а затем нарисовал его химическую структуру, чтобы привлечь внимание к трём инкриминирующим аминогруппам. Подводя итог, он ещё раз вернулся к этой ключевой аминокислоте и торжествующе рубанул два восклицательных знака за этим словом, на этот раз черным, а затем отвернувшись от экрана, раскрасневшийся и тяжело дыша, взглянул на аудиторию.

Этикет таких научных бесед следует стандартному ритуалу; не имеет значение, лежит ли предмет изучения в области химии или клеточной биологии. Говорящий неизменно заканчивает выступление показом слайда с благодарностями, мало чем отличающимся от микросекундного кадра в фильмах, в котором упоминаются осветители, помощники, мастера-электрики и т. п., с их многочисленными именами. «Позвольте мне поблагодарить моих сотрудников, перечисленных на этом слайде, за мастерство и самоотверженность, которые сделали эту работу возможной; Национальный институт здравоохранения за финансовую поддержку; и вам — за внимание». В этот момент киномеханик выключает проектор и включает свет, аудитория небрежно или с энтузиазмом аплодирует, в зависимости от случая, и пока оратор возится со шнуром микрофона на шее, председатель встаёт, чтобы что-то шепнуть выступающему. После ожидаемого кивка, председательствующий поворачивается к зрителям. — Доктор X любезно согласился ответить на вопросы. Кто-нибудь желает задать вопрос? — и, не переводя дыхания, сам же переходит к первому вопросу, а часто также ко второму и третьему.

Таков сценарий большинства научных докладов, но на этом конкретном полуденном семинаре в Гарвардской медицинской школе случилось иное. Профессор И. Кантор, хотя и использовал в своём выступлении первое лицо множественного числа, не поблагодарил ни одного сотрудника. В конце концов, он не обсуждал никаких экспериментальных работ. Он говорил о гипотезе, своей гипотезе. Не было заключительного слайда с именами. Когда зажегся свет, вместо ожидаемых аплодисментов его приветствовали несколькими смешками, быстро переросшими во взрыв смеха. Кантор выглядел ошеломлённым.