Стопка конвертов в красной кожаной папке ждала Стаффорда в его угловом номере на третьем этаже Гранд-отеля. Никогда ещё он не получал столько приглашений. Среди них были субботний ужин в Гранд-отеле с ректором Магнифиаисом и некоторыми наиболее выдающимися Каролинскими профессорами; банкет в понедельник вечером для Нобелевских лауреатов и их семей, устроенный королём и королевой в старом Королевском дворце (Стаффорд мог видеть свет в окнах дворца из своего окна); обед с американским послом во вторник в его резиденции на Нобельгатан 2; и ужин у Люции в среду, который будет организован главой Ассоциации студентов-медиков Стокгольма. За исключением, возможно, ланча, в ближайшие пять дней Стаффорд вряд ли сможет освободиться от арендованных им хвостов. Сами хвосты уже ждали его, когда он пришёл: они висели, свежеотутюженные, в его шкафу. Он заранее прислал свои мерки в форме, которую так заботливо предоставили шведы: талия, от промежности к правой ноге, от промежности к левой ноге, грудь, плечи, левая рука, правая рука.

Два конверта в стопке были толще. Один из них касался подготовки к воскресной дневной презентации Нобелевской премии в Концертном зале Хоторгета. Вряд ли это можно было назвать приглашением. Это была повестка, расписание настолько подробное, что единственным не упомянутым пунктом там мог быть перерыв на уборную. В записке, прикреплённой к конверту, говорилось, что эти указания должны быть доставлены до генеральной репетиции, не позднее одиннадцати часов утра. В другом объёмистом конверте было приглашение на официальный воскресный банкет в мэрии. Когда Стаффорд с удивлением посмотрел на список гостей, включавший 1318 имён и титулов, расположение которых на шестидесяти шести столах было точно указано на прилагаемой диаграмме, у него закружилась голова. Он понятия не имел о масштабе и официальности мероприятия.

Его разбудил телефон. В комнате было темно, как ночью. Прошло несколько мгновений, прежде чем Стаффорд сориентировался.

— Джерри, я тебя разбудила? — он узнал голос Селестины.

— Который сейчас час? — спросил он, нащупывая выключатель прикроватной лампы.

— Почти четыре часа.

— Почему ты будишь меня в четыре утра? — заскулил он.

— Дурында, — добродушно возразила она, — дня, а не утра. Ты далеко на севере, а сейчас середина декабря. Давай прогуляемся — только мы вдвоём, пока пресса не достала принца Стаффорда.

— Куда ты хочешь пойти?

— Перейдём мост в Старый город. Но надень всё, что привёз, на улице лютый холод. Это очистит твой мозг. Я думаю, тебе это нужно, принц. Стаффорд уже почти закончил одеваться, когда Селестина постучала в его дверь. Её лицо светилось энтузиазмом и любовью.

— Боже, как здорово, что ты здесь, Селли. Всего несколько часов назад я думал, что проведу все эти дни в одиночестве.

— Джерри, ты так и не сказал мне, почему твоих родителей здесь нет.

— Стаффорд поморщился.

— Не то, чтобы это секрет. Айси спрашивал вот, но ему я просто сказал, что они не смогут приехать. Ты знаешь о моем отце: Писание — это открытая истина; Дарвиновская эволюция — это кощунство. Возможно, мне следовало заняться химией, как и тебе, чтобы можно было избежать темы эволюции. Но биология. Ещё со студенческих лет мне приходилось либо молчать, либо спорить. В аспирантуре стало ещё хуже. Рассуждения моего отца о креационизме создали огромную пропасть между нами. Если ты думаешь, что Нобелевская премия помогла, ты ошибаешься.

— О, Джерри, мне очень жаль.

— Мне тоже. Премия только усилила неодобрение моего отца. Когда я предложил родителям приехать за мой счёт, отец наотрез отказался. По его мнению, я лишь поддался ещё одному искушению. Все, что он мог сказать своему сыну, нобелевскому лауреату, было: "Гордыня предшествует падению". — Поскольку я уже пал, давай выйдем и насладимся этим.

О роли Полы Карри и Селестины Прайс, как неофициальных супругов двух лауреатов стало известно так поздно, что их имена не удалось включить в распечатанные приглашения. Наверное, это было и к лучшему, поскольку их формальный статус так и не был выяснен. Неоднозначность слова «друг» не упростила дело, но шведские хозяева любезно сымпровизировали. Два билета на церемонию награждения, которые иначе невозможно было бы получить в такой поздний срок, были доставлены в их номер. Их места находились в середине пятого ряда, сразу за шведским кабинетом министров и дипломатическим корпусом.

С Нобелевским банкетом было сложнее: буклет с точным расположением мест был разослан на несколько дней раньше. Согласно прилагаемой схеме, королевская семья, нобелевские лауреаты и члены их семей, а также некоторые наиболее важные правительственные и академические чиновники — всего 86 человек — были сгруппированы вокруг огромного главного стола. Остальные были разделены на две группы: 720 гостей с такими титулами, как «Посол», «Баронесса», «Церемониймастер» и «Профессор», разместились за двадцатью четырьмя длинными столами, расположенными перпендикулярно столу лауреатов. Ещё 512 менее важных гостей — журналисты, специально приглашённые студенты и добавленные в последнюю минуту профессора с иностранными именами — были помещены во внешний круг из сорока одного стола поменьше. Относительную важность и статус всех гостей уже можно было оценить по их удалённости от главного стола и особенно от его королевского центра. Было просто невозможно сместить кого-либо ради Селестины или Полы.

Лауреатам Нобелевской премии предоставляется сопровождение на весь период их официального пребывания — с момента прибытия в аэропорт до 14 декабря, на следующий день после празднования Люсидага, когда лауреатов будят в семь утра восемь молодых женщин в белых халатах, которые поют гимн Санта-Люсии и подают им завтрак в постель (все это будет записано назойливой съёмочной телевизионной группой). Сопровождающие решают все логистические вопросы, а также дают советы по протоколу и этикету. На гидов Кантора и Стаффорда теперь была возложена дополнительная обязанность заботиться о двух «друзьях», которым они должны были объяснить, почему они оказались в самом конце одного из столов.

— По крайней мере, это столик номер 25 в центре, — утешающе добавил один из сопровождающих, предложив в качестве компенсации пару складных биноклей, — и вы будете есть ту же еду, что и король, и королева. Позвольте мне доверить вам один секрет, — он заговорщически наклонился, — это должен быть сюрприз. Основное блюдо — местный деликатес: седло шведского зайца со сливочным соусом кальвадос и яблочными кольцами».

— Откуда вы знаете это, если это должно быть секретом? — спросила Пола.

— Никому не говорите, — ответил он, приложив указательный палец правой руки к губам, — я знаю одного из шеф-поваров Stadshuskallaren[31]. Это ресторан, в котором готовится весь банкет». — Единственное особое признание, которое «друзья» получили в воскресенье, заключалось в том, что на церемонию в Концертном зале и оттуда на банкет они проследовали в стретч-лимузинах Volvo вместе со своими лауреатами. Это был практически единственный раз, далеко за полночь, когда они остались наедине. Во время дневной поездки из отеля они почти не разговаривали. Стаффорд слишком нервничал, его лёгкая улыбка была единственным признаком того, что он почувствовал успокаивающее пожатие Селестины его руки, облачённой в перчатку. Однако его настроение полностью изменилось после их второй поездки — из Концертного зала в Стадшусет, очаровательную красновато-коричневую ратушу Стокгольма с итальянской башней и зелёной медной крышей. Стаффорд, недавно коронованный нобелевский лауреат, был расслаблен; Селестина была в восторге.

— Джерри, — выпалила она в тот момент, когда дверь машины за ними захлопнулась, — у меня побежали мурашки, когда зазвучали трубы и вы все вошли. Ты выглядел чудесно во фраке — и даже моложе, чем студенты, возглавлявшие процессию! — Она наклонилась и поцеловала его в щеку. — Тебе придётся купить себе хвостов, когда мы вернёмся домой. Я бы с удовольствием пошла с тобой куда-нибудь в таком наряде».

— Это можно, — согласился Стаффорд, — при условии, что ты наденешь платье, в котором ты сейчас. Я и не знал, что у тебя есть что-то подобное. — Он откинулся назад, пристально разглядывая её. — У меня и не было. Это подарок Полы. Она же пригласила меня в эту поездку. — Селестина расстегнула шубу и вытянула ноги. — Продавщица сказала, что это платье идеально подходит моей фигуре. — добавила Селестина, её голос звучал мягко в затемнённом салоне машины. — Что я никогда не забуду, Джерри, так это то, как они выкрикивали твоё имя, звучали фанфары, и все встали, когда ты приблизился к королю. — Она повернулась к нему лицом, ухмыляясь. — Что он тебе сказал?

— Это государственная тайна, но, возможно, когда-нибудь я тебе расскажу.

— Например, сегодня вечером? — жеманно спросила она.

— Возможно, — ответил он, вторя ей тем же голосом.

— Джерри, где ты научился ходить задом наперёд? — она спросила, — никто больше этого не делал. Это было для того, чтобы ты не повернулся спиной к королю и королеве?

— Да, — просиял он, — именно это предложил мне мой сопровождающий на генеральной репетиции. Он сказал: "Идите назад, глядя на королевскую семью, прежде чем поклониться им. Шведы в зале это оценят". Думаю, я был единственным, кто это сделал. Он пообещал дать мне видеозапись церемонии.

Их уединение было нарушено сопровождающим. — Мисс Прайс, мы скоро прибудем в Стадшусет. Как только я передам доктора Стаффорда его собеседнику за ужином — он будет сидеть между королевой и женой Оратора, возглавляющего наш парламент, — я отведу вас в Бла-Халлен, Синий зал, который на самом деле не синий, а белый. Вы сидите за столом номер 25 в дальнем конце, напротив друга профессора Кантора. Вы найдёте карточку с вашим именем; на диаграмме вы номер 806.

Во время дневной церемонии награждения, среди пышности и звучания труб, речей и оркестровых интерлюдий, самым глубоким впечатлением, оставленным в памяти Селестины, было безмятежное выражение лица её возлюбленного, когда он уверенно шёл задом наперёд с медалью в красной коробке и красной кожаной папкой в руках. Она ожидала гордости или возбуждения, а не мирного самообладания.

Во время банкета, когда Стаффорд находился в нескольких сотнях футов от неё, её внимание сосредоточилось на малозначительной детали: невероятной военной точности, с которой официанты в белых перчатках и униформе подавали различные блюда, в то время как некоторые лауреаты произносили краткие речи.

Кантор был одним из первых ораторов, его очередь подошла сразу после рыбного блюда.

— Айси повезло, — заметила Пола, — теперь он может расслабиться и наслаждаться оставшейся частью банкета.

Кантор говорил с точностью и истинной элегантностью:

— …"по-настоящему вы знаете только то, чего не знаете, а владеете вы только тем, что вам не принадлежит", — нараспев произнёс он, — так однажды написал великий поэт, впоследствии получивший Нобелевскую премию по литературе.

Кто был этот поэт? Селестина задумалась; она могла заметить по тому, как некоторые головы сдвинулись вместе, по шёпоту соседей, что другие тоже были заняты этим вопросом.

Кантор продолжил:

— Это он, конечно, сказал в другом контексте: "Чтобы прибыть туда, где ты есть, нужно выбраться оттуда, где тебя нет, Вы должны идти путём, в котором нет исступления". Хотя эти чувства могут относиться и к научным исследованиям, сегодня вечером я использую слова поэта в отношении Премии, которой вы так любезно меня наградили. Я не владею этим, потому что достижение, которое вы удостоили Нобелевской премией, — это не работа одного или двух человек. Это кульминация многолетних исследований, часто утомительных и кажущихся безуспешными, временами доходящих до исступления, многих…

Селестина перестала слушать. Она размышляла о том, что сказал бы Джерри, если бы его попросили произнести одну из речей за ужином.

Самое драматичное выступление обслуживающего персонала было связано с десертом. Когда зазвучали трубы, свет начал медленно тускнеть, пока, наконец, весь зал не погрузился лишь в мерцающий свет свечей на длинных банкетных столах. Официанты, каждый из которых держал высоко в воздухе серебряный поднос, промаршировали к своим местам за каждым столиком и остановились. Они как раз собирались подавать Нобель Есть — традиционный нобелевский десерт со льдом, увенчанный замороженной буквой “Н”.

По мановению руки главного официанты двинулись в унисон, обслуживая каждого гостя с одинаковой скоростью, так что они подходили к концу каждого стола точно в один и тот же момент. За столом номер 25 Селестина и Пола получили две последние порции Есть. Селестина внезапно вздрогнула, услышав голос Джерри, усиленный системой громкой связи: сначала она подумала, что он стоит рядом с ней. Она подняла глаза и увидела его, великолепного в своей официальной одежде, с сияющим лицом, когда он склонился над микрофоном. Селестина подняла бинокль. Почему он не сказал ей, что собирается говорить?

— Ваши Величества, — начал он, кланяясь в сторону короля и королевы, как будто он обращался к королевской семье с детства, — Ваши Королевские Высочества, Ваши Превосходительства, уважаемые министры и послы, дамы и господа. Поскольку профессор Кантор начал своё выступление с некоторых строк из "Четырёх квартетов" Элиота, — это замечание отозвалось за столами волной кивков и улыбок, — я считаю уместным вслед за своим наставником и профессором также процитировать Т. С. Элиота: "Нобелевская премия — это похоронный билет. Никто никогда ничего не делал после того, как получил её". — По большому залу прошла заметная волна изумления; последовало тихое бормотание. Он хотел пошутить?

Сам Стаффорд дал ответ и продолжил после небольшой паузы.

— Элиот, конечно, не произносил здесь этих слов, когда принимал Нобелевскую премию по литературе. Это было бы крайне невежливо. Он сказал их наедине, когда жаловался на требования и ожидания, возложенные на него — уже всемирно известного и шестидесятилетнего — после того, как он удостоился этой высшей чести. Но я, который ещё несколько недель назад был совершенно неизвестен, — он снова остановился на короткую паузу, достаточную для того, чтобы Пола прошептала Селестине о его превосходном выборе времени, — и все ещё могу рассчитывать на многие десятилетия активной работы, я размышлял над этими словами: что сделает со мной Нобелевская премия, вручённая мне так рано? Я предлагаю вам свой ответ в той же манере, в которой Элиот закончил своё последнее стихотворение: "Это частные слова, обращённые к вам публично".

Селестина прижала бинокль к глазам так, что они заболели. Ей хотелось поймать взгляд Стаффорда, медленно скользивший по аудитории.

— Несмотря на щедрые слова, адресованные своим многочисленным ученикам и сотрудникам, профессор Кантор может с полным основанием считать Нобелевскую премию высшим признанием его чрезвычайно продуктивной научной карьеры. Однако я стою здесь, потому что мне посчастливилось пройти у него обучение и принять участие — по его приглашению и в нужное время — в решающем эксперименте. Всего несколько недель назад я планировал подать заявку на независимую академическую должность после завершения постдокторской подготовки. Но если я сейчас получу такое предложение, то будет ли это из-за моей Нобелевской премии, которую я делю с профессором Кантором, или из-за моего прошлого послужного списка и будущих перспектив? Я никогда не узнаю. Представляю, что, готовясь к поездке в Стокгольм, многие нобелевские лауреаты изучали записи своих предшественников: какие слова они здесь озвучили; каким был их опыт в последующие годы. Меня особенно поразила карьера двух физиков, получивших Нобелевскую премию в раннем возрасте. Самый младший, В. Л. Брэгг получил награду в двадцать пять лет вместе со своим отцом за вклад в область рентгеновской кристаллографии. Остаток своей жизни он провёл на этом поприще. Дональду Глейзеру было чуть за тридцать, когда он удостоился такой чести за изобретение пузырьковой камеры. Я вижу его, как особенно подходящий для себя пример. Во-первых, он потратил часть своего гонорара на медовый месяц». — Селестина покраснела от смеха, прокатившегося по аудитории. Держа бинокль возле глаз, ей не нужно было реагировать на толчок Полы. — Но он также является для меня подходящим примером из-за решения, которое он принял после того, как получил премию. Глейзер переключил область своих исследований с пузырьковых камер и космических лучей на молекулярную биологию и биофизику. Я решил поступить так же — перейти в другую область, начать новое направление исследований самостоятельно. Но я также решил пойти ещё дальше и следовать курсом, который, я уверен, по-прежнему соответствует воле Альфреда Нобеля. Первоначально Нобель думал, что финансовое вознаграждение, сопровождающее премию, сделает победителя независимым. Сегодня это верно только в том смысле, что Нобелевская премия обычно гарантирует получателю исследовательскую поддержку со стороны государственных учреждений или фондов. Однако я хотел бы использовать большую часть своего гонорара в том узком смысле, в котором Нобель впервые задумал его почти девяносто лет назад: использовать средства для достижения профессиональной независимости. Я вернусь в школу, — Стаффорд сделал паузу, чтобы фраза дошла до аудитории, — в медицинскую школу, чтобы получить степень доктора медицины, которая позволит мне в конечном итоге изучить клинические последствия открытой теории онкогенеза, в лаборатории профессора Кантора. Поскольку это профессор Кантор впервые познакомил меня с поэзией Элиота, я надеюсь, что он не будет возражать, если я закончу цитатой из стихотворения, которое он выбрал для начала своей речи:

Когда Стаффорд вернулся на своё место рядом с королевой Швеции, Селестина вытерла салфеткой слезы с лица. Она забыла взять с собой носовой платок.

Банкет длился почти три часа; Селестина не смогла обменяться ни словом, ни взглядом со своим возлюбленным, который практически сделал ей предложение на глазах у сотен гостей. Она надеялась наверстать упущенное на танцполе, но даже эта встреча откладывалась. Танец, который устроили студенты университета, проходил наверху в Gyllene Salen. В этом году глава Ассоциации студентов, женщина, которая могла бы сойти со страниц рекламы Шведского совета по туризму, повела Стаффорда от королевы прямо на танцпол. Селестине пришлось довольствоваться вальсом со шведом, который сопровождал их в машине. Следующий танец, фокстрот, узурпировал Кантор.

— Мисс Прайс, — объявил он с любезной официальностью, — я уверен, что Вы предпочли бы потанцевать с Джерри, но он, кажется, слишком востребован. Фокстрот как раз в моём стиле. Могу ли я пригласить Вас на этот танец?

Кантор оказался немного чопорным, но в остальном компетентным танцором, который вывел её на периферию кружащейся толпы. Селестина начала было поздравлять его с вступительной речью, но профессор прервал её: — Давайте вместо этого поговорим о речи Джерри. Вы были готовы к тому, что он сказал?

— Абсолютно нет.

— Я тоже, но должен сказать, что был впечатлён. И я никогда не знал, что он так серьёзно отнесётся к моему совету насчёт Элиота. Я впечатлён, — повторил Кантор, — но знаете, я считаю, в его решении насчёт медицинской школы есть большая доля Вашего влияния.

— Как это?

— Выиграть Нобелевскую премию, а затем решить вернуться в школу студентом? — размышлял он, — Возможно, он прав. Он, конечно, заставил меня задуматься этим замечанием Элиота о Премии. Я никогда раньше его не слышал. — Кантор откинул голову назад, чтобы посмотреть на свою партнёршу по танцу. — Когда я там внизу поздравлял Джерри, — он указал головой в сторону Синего зала, — я спросил его, определился ли он уже с конкретной медицинской школой. Знаете, что он сказал? — Селестина покачала головой. — Я думал, что он выберет Гарвард: Джерри уже там, и Курт Краусс может обо всем позаботиться. Вместо этого он сказал мне, что разослал заявления в Висконсин и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Разве Вы не упомянули Университет Висконсина как одно из мест, где вам предложили работу?

— Да.

— Но почему UCLA[32]? — Кантор задумался. — Это хорошая школа, но таких как минимум дюжина.

— Понятия не имею, — ответила Селестина, ища глазами Стаффорда, — может быть, у него есть друг в Калифорнийском технологическом. Потребовался номер Bee Gees, чтобы убрать с танцора некоторых пожилых танцоров и поставить Селестину лицом к лицу со Стаффордом.

— Наконец-то! — воскликнул он, — тебя уже заискался. А теперь, когда мы наконец встретились, мы даже не сможем прикоснуться друг к другу. — Они двигали бёдрами, плечами и руками в дискотечном ритме. Короткий вопрос выпаливался при каждом их сближении друг с другом:

— Так ты рассматриваешь Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе?

— Кто тебе сказал?

— Кантор.

— Ублюдок!

— Нет, он просто не мог понять, почему.

— А ты?

— Да! — крикнула она, — ты хочешь потратить часть своих нобелевских денег рядом со мной».

— И на нас, — крикнул он в ответ. Именно тогда она перестала танцевать и обняла Стаффорда. — К чёрту танцы.

В машине на обратном пути в отель их сопровождающий обернулся и спросил: — Доктор Стаффорд, Элиот действительно сказал это о Нобелевской премии и его похоронах?

— Да. Это есть в его последней биографии.

— Ваша речь была очень смелой. — Он посмотрел на Селестину. — Мисс Прайс, вы знали, что доктор Стаффорд планировал поступить в медицинскую школу?

— Нет.

— И что вы об этом думаете?

— Это очень смело, — рассмеялась она, — и довольно замечательно. Я только надеюсь, что его примут.

Мужчина выглядел шокированным. — С Нобелевской премией?

— Это зависит от того, что вы имеете в виду. — заметил Стаффорд.

— Позвольте мне кое-что сказать вам двоим, но, пожалуйста, держите это в тайне. Помимо Висконсина и Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе я также подал документы в Гарвард. На всякий случай.

— Он подмигнул Селестине. — Знаете, что произошло? За пару дней до отъезда в Стокгольм я получил по почте открытку. Распечатанная карточка из приёмной комиссии, даже не подписанная.

— Что там говорилось? — спросил сопровождающий.

— Гарвард не смог рассмотреть моё заявление. Крайний срок прошёл.

— Но… но, — мужчина начал бормотать.

— Я знаю, что вы хотите сказать, — прервал его Стаффорд, — они, очевидно, не знали, что я получил Нобелевскую премию. Но разве не об этом я говорил во время своей благодарственной речи?

— Каково это — заниматься любовью с лауреатом Нобелевской премии? Теперь, когда это официально, — пробормотал он на ухо Селестине. Было уже далеко за три часа ночи, но они оба все ещё были слишком взволнованы, чтобы заснуть. Их одежда с церемонии была разбросана по полу спальни Стаффорда. Они лежали в постели, свет с улицы едва выхватывал из темноты их черты.

— Вот это был настоящий вечер. — сказал он с удовлетворённым мужским оттенком в голосе, — Я бы хотел, чтобы ты сидела рядом со мной на банкете.

— Ты бы упустил возможность поговорить с королевой. Какая она была?

— Очень красивой и очень милой.

— Это мне ни о чем не говорит! О чем вы говорили?

— Никогда не угадаешь.

— Так скажи мне, — она ущипнула его. — Да ладно, Джерри. Я никогда не разговаривала с членами королевской семьи.

— Завтра вечером поговоришь. Во дворце, ты пойдёшь со мной.

— Я знаю, но мне хотелось бы услышать, о чем вы говорили на банкете. Всего один пример.

— Хорошо. Про столовые приборы.

— Столовые приборы? — Она снова ущипнула его. — Будь серьёзен, Джерри.

— Честное слово. Ты видела, как там всё устроено на банкете. Ты сосчитала ножи, вилки и ложки? Особенно ножи?

— Нет.

— Ну, а я это сделал. Я никогда в жизни не пользовался ножом для рыбы. Когда нам подали гравлакс, я просто разрезал его вилкой, пока не увидел, как ела королева и скопировал её. Видимо, она это заметила, но ничего не сказала, а когда подали кролика…

— Это был не кролик, а заяц. Седло шведского зайца.

— Как Вы смеете поправлять лауреата Нобелевской премии?

— Прости, мой нобелевский лауреат, — хихикнула она, — продолжай свою историю.

— Я начал резать мясо обычным способом — так, как ел его всю жизнь. Именно тогда королева, наконец, заговорила со мной о ножах и вилках. Она была очень добра и вежлива, но я видел, что её это позабавило.

— Что именно?

— То, как я пользовался ножом и вилкой. Королева сказала, что западный мир можно отличить по тому, как люди обращаются со своими столовыми приборами. Большинство европейцев держат вилку в одной руке, а нож в другой и никогда не меняют её. Серьёзное испытание наступает, когда они едят горох».

— Да ну, Джерри. Королева говорила с тобой о том, как есть горох?

— Да, серьёзно. Расправляясь с горохом, по словам королевы, европейцы, за исключением англичан, держат вилку в том положении, в котором она предназначена для поддержки еды: изогнутой стороной к тарелке и зубцами вверх. Затем горох загоняют на вилку с помощью ножа. Британцы, указала королева, тоже держат вилку в одной руке, а нож в другой, но они доводят принцип никогда не менять положение приборов до абсурдной крайности: зубцы вилки держат направленными к тарелке, как это делают при прокалывании куска мяса. В результате единственный способ есть горох в Англии — это размять его лезвием ножа о вилку, что будет проще, если использовать картофельное пюре в качестве клея или цемента, чтобы горох не падал.

Селестина начала хихикать: — Джерри, я не могу в это поверить! Что заставило её начать говорить с тобой о горохе?

— То, как я ел. Она заметила, что я типичный американец — третий вариант едоков, — который пользуется столовыми приборами, как она выразилась, наиболее время затратным способом. Она указала на то, как я режу мясо: кладу нож; взяв вилку в другую руку; съем кусочек; затем перекладываю обратно и делаю это до тех пор, пока мясо наконец не будет съедено. Знаешь, что она в итоге спросила?

— Что?

— Почему мы, американцы, которые должны быть такими эффективными, никогданенанималиэкспертаповремениидвижению, чтобы провести анализ того, как вырастет производительность в Америке, если все будут питаться так, как европейцы. Я возразил, что американцы хотят есть медленнее, чтобы было время поговорить за ужином. Ей это понравилось.

— Это все, о чем вы говорили? Ножи, вилки и горошек?

— Нет.

— А что ещё?

— Когда я вернулся после выступления, она спросила о моем комментарии про медовый месяц: был ли он гипотетическим или я имел в виду кого-то конкретного?

— И что ты ответил?

— Я сказал ей, что конкретный кандидат на самом деле сидит в зале, но я хотел затронуть немного не эту тему.

— Не эту тему? А как насчёт твоего замечания перед несколькими сотнями людей?

— Я подумал, что это могло быть слишком тонко.

— Возможно, для королевы. Но не для кандидата.

— Джерри, пойди посмотри, — позвала Селестина. На ней был халат Стаффорда, и она смотрела в окно.

— Который сейчас час? — раздался его сонный голос с кровати.

— Не знаю, — ответила она, — наверное, поздно. Минимум десять часов. Солнце взошло, ещё один ясный день. Но иди скорей сюда, — она указала на улицу. Они увидели Кантора и Полу Карри, стоящих, держась за руки, у воды и смотрящих на чаек, садящихся на берегу Строммена.

— Странно видеть Айси с женщиной, — размышлял Стаффорд, — я никогда не думал о нем в таком свете. Интересно, они любовники?

— Я надеюсь, что да.

— Кажется, он счастлив, — задумчиво продолжал он, словно не слыша её.

Селестина с удивлением повернулась к нему: — А почему бы и нет? Ну а ты?

— Не совсем. Сегодня понедельник.

— И?

— Сегодня днём мы читаем официальные лекции.

— Ты же не волнуешься насчёт этого, Джерри, так ведь? — она взяла его лицо в свои руки, — у тебя есть рукопись и слайды, и ты наверняка знаешь, о чём будешь говорить.

— Да, я знаю. Тем не менее, я не могу не волноваться.

Главный зал Каролинского института, главной медицинской школы Швеции, был переполнен. Старшие преподаватели заняли первые ряды, но многим студентам пришлось довольствоваться ступеньками в проходах. Помимо журналистов и фотографов, сверкающих нахальными вспышками, послушать нашу пару собралось и множество других неакадемиков. Несмотря на технический характер лекции, рак и Нобелевская премия представляли собой слишком заманчивую комбинацию для многих гостей, которые никогда раньше не присутствовали на собраниях в «Каролинке». Стаффорд и Кантор сидели в первом ряду, по обе стороны от профессора Джорджа Кляйна, одного из ведущих в мире биологов-онкологов. Ему, как старшему преподавателю Каролинского института, выпало представить двух докладчиков. Хотя Кантор и Кляйн знали друг друга много лет, Стаффорд встретился с ним только в субботу. Учитывая эти обстоятельства, а также тот факт, что Кантор был гораздо более известен и признан, Кляйн провёл представление с мастерской дипломатией. Что он мог сказать о Стаффорде, кроме того, что тот получил докторскую степень с Кантором — это все и так знали — и что он сейчас работает в лаборатории Курта Краусса в Гарварде? Кляйн решил представить их двоих в одной упаковке — маленькой, но элегантной.

— Сегодня мы имеем честь слушать двух «редких людей, — начал Кляйн, поднимая два пальца обоих рук, изображающих кавычки. — Я использую эти слова в определении Джеральда Холтона, гарвардского физика и философа науки: люди, которые делают науку, в отличие от большинствачленовнаучногосообщества, которыенаукойзанимаются; люди, которые выполняют большую часть «зачистки» пространства неизведанного — фраза, придуманная другим философом науки, Томасом Куном. Биографические и профессиональные vitae[33] двух наших лауреатов уже были представлены на вчерашних Нобелевских торжествах, и сегодня я не буду их перечислять. Поскольку в их нобелевских лекциях рассказывается об одном совместном проекте, я предлагаю слушать их без перерыва. Профессор Кантор, — он улыбнулся своему другу, сидевшему в первом ряду, — я надеюсь, что Вы не будете возражать против того, чтобы выйти сюда сразу после того, как доктор Стаффорд закончит. Это будет что-то вроде "Летучих голландцев" Вагнера, оперы, которую нужно слушать без антракта. Доктор Стаффорд, — Кляйн протянул руку, — я так понимаю, Вы первый.

Стаффорд подошёл к трибуне, отрегулировал высоту микрофона и начал свою речь. Он был подобен пловцу, который не стал внимательно рассматривать воду, а мгновенно в неё нырнул. За исключением кивка в сторону Кляйна, он отказался от ожидаемых формальностей — даже от «дам и джентльменов».

— Можно мне первый слайд? — были его первые слова. Проверив лазерную указку на экране, он начал: — Мы решили представить нашу работу в хронологическом порядке, что, к счастью, имеет и логический смысл. Обратимся сначала к теоретической конструкции…

Кантор откинулся на спинку сиденья не только потому, что это давало наиболее удобный угол для просмотра слайдов со своего места в первом ряду, но и потому, что он был расслаблен. После экзотического гламура нобелевских церемоний он снова оказался в своей стихии: прозаичные технические предложения, луч слайд-проектора, прорезавший затемнённую комнату, ритм голоса оратора — все это убаюкивало его, погружая в знакомую атмосферу полу внимательного состояния слушателя на уже прослушанной лекции. Он всё ещё помнил слова "теоретическая конструкция" — они появлялись в первом абзаце черновика, который он отправил Стаффорду в Бостон. Пока Стаффорд продолжал, Кантор закрыл глаза. Ему не пришлось смотреть на слайды — было ясно, что Джерри внимательно придерживался текста Кантора.

Две женщины сидели в середине крутого амфитеатра, возле одного из проходов. Пока Селестина внимательно следила за происходящим, Пола начала дремать. Тема была для неё слишком технической, многие слова были практически непонятны. Но когда Стаффорд проговорил почти полчаса, она внезапно обнаружила, что слышит слова, которые может понять. Или это было изменение тона его голоса? Рядом с ней выпрямилась и Селестина. Она наклонилась вперёд, но в затемнённой комнате можно было различить только очертания лица Стаффорда, освещённого сверху ореолом отражённого света слайдов и снизу лампой кафедры. Выражение его лица невозможно было разобрать. — Обратимся теперь к взаимоотношениям теории и фактов, — говорил он, — научная теория не может быть доказана, а лишь опровергнута. Другими словами, она должна быть проверена экспериментально. — Кантор открыл глаза и посмотрел на часы. Эти слова прозвучали, как сигнал к объявлению его лекции, но Стаффорд говорил всего двадцать восемь минут. Кантор был удивлён, что Джерри не растянул своё выступление на отведённые сорок пять минут. — Поэтому сейчас я хотел бы обратиться к самому себе… — Ментальный радар Кантора начал обнаруживать первые признаки нарушений. Было ли это использование первого лица единственного числа? — к первой экспериментальной проверке, которой мы подвергли эту обобщённую теорию онкогенеза. — Только два человека в аудитории отреагировали на эту фразу, но для них она была словно ледяной душ. Кантор сел прямо, а Селестина накрыла рот рукой: — О нет, — прошептала она.

— В чем дело? — Пола с тревогой наклонилась к племяннице.

— Просто послушай! — простонала себе под нос Селестина. Вернувшись к первому лицу множественного числа, Стаффорд продолжил в прямой манере описывать свой первый эксперимент, тот, который, как казалось Кантору, он окончательно похоронил. Селестина ещё задавалась вопросом, какого чёрта Джерри вздумалось поднять эту тему, как возник ещё больший сюрприз: — Но самостоятельной проверки своей собственной теории недостаточно. Должен быть внешний контроль. В нашем случае профессор Курт Краусс из Гарварда решил предоставить такое подтверждение, обратившись к доктору Охаши в его лабораторию, чтобы повторить наш эксперимент».

— Что вообще происходит в голове у этого человека? — лихорадочно спрашивал себя Кантор, — Джерри свихнулся? — Селестина закрыла глаза. Она чувствовала себя человеком, едущим по дороге с односторонним движением и внезапно обнаруживающим, что навстречу ей мчится другая машина. Все, что она могла сделать, это нажать на тормоз и закрыть глаза.

Уже смирившись с неизбежностью катастрофы, она расслышала слова Стаффорда:

— Поначалу у него были проблемы с повторением наших результатов. Только когда каждый шаг был тщательно изучен, несоответствие было обнаружено. В конце концов, это было действительно довольно тривиально. — В его глазах промелькнул намёк на улыбку, когда он впервые бросил взгляд на Кантора, не сводившего с него глаз из первого ряда, — очередной урок того, что даже мельчайшие детали надо записывать в лабораторный журнал, — Кантор вздрогнул, услышав эхо своих часто повторяемых слов: — Никогда не знаешь, какие детали могут оказаться решающими.

Селестина открыла глаза. Улыбка Стаффорда теперь была отчётливо видна.

— «счастью, доктор Охаси повторил наш эксперимент всего несколько недель назад. Но так получилось, что в его подтверждении не было необходимости, потому что тем временем мы задумали второй тест, который тоже сработал прекрасно. — Он подождал, чтобы это замечание дошло до сознания слушателей. — Кстати, этот эксперимент сейчас также находится под пристальным вниманием в лаборатории профессора Краусса. У меня нет оснований сомневаться, что в конце концов он тоже будет повторен». — Во второй раз за свою речь Стаффорд остановил взгляд на Канторе. Но на этот раз он не улыбнулся. Для ошеломлённого Кантора — и, скорее всего, только для него лично — это выглядело как предупреждение. — Этот неблагодарный, — выругался он себе под нос, — и что он имеет в виду под "в конце концов"?

Прежде чем Кантор успел переварить значение этого грозного слова, Стаффорд бросил ему мяч: — Итак, на самом деле у нас есть два независимых теста в поддержку нашей теории. Я надеюсь, что никто из вас не сочтёт это лишней перекладиной в букве t или ненужным расставлением точек над i. В конце концов, в "теории онкогенеза" есть и t, и i. И саму работу выполнили два И: я, Иеремия Стаффорд, а затем профессор Исидор Кантор. Он сейчас расскажет вам о своём втором эксперименте.

Когда зажегся свет, и публика разразилась аплодисментами, Стаффорд ждал, пока Кантор встанет. К подиуму вели лесенки с двух сторон, по одной с каждой стороны платформы. Когда Стаффорд увидел, что Кантор медленно движется вправо, он спустился по противоположной стороне.

Селестина была ошеломлена. Если Джерри говорил правду — а как бы он мог лгать публично, в контексте лекции, которая практически будет высечена в камне в архивах Нобелевского фонда? — он весьма тонко превратил Кантора из "редкого" человека в просто ещё одного учёного, которому теперь придётся описывать детали того, что можно было бы почти назвать подтверждением теста. И все же он сделал это таким образом, который могли понять только Кантор и Селестина. У Кантора было меньше минуты на обдумывание такого изменения обстоятельств. Позже тем же вечером Селестина и Стаффорд с восхищением отметили, насколько хорошо он импровизировал.

Интонация Кантора подчёркивала ритм слов Элиота, его глаза сосредоточились на Стаффорде. Он подождал, пока Стаффорд наконец отвёл взгляд.

— Но сегодня это не будет для меня проблемой, — продолжил он, глядя на аудиторию, — потому что мой коллега облегчил мне завершение нашей совместной презентации. Как он правильно заметил, чтобы подтвердить теорию, нужно её проверить. Для теории, имеющей такое значение, каковое имеет наша, два теста намного лучше, чем один. Процитируем в последний раз Т. С. Элиота:

По сравнению с доктором Стаффордом и моими другими учениками, я, конечно, квалифицируюсь как зрелый. Возможно, именно поэтому у меня возникло искушение провести собственными руками эксперимент, который я сейчас опишу. — По окончании лекции, как только Кляйн завершил слушания, Кантор обратился к нему: — Джордж, я только что понял, что мне нужно срочно позвонить в Штаты. Это будет очень коротко. Могу ли я воспользоваться Вашим кабинетом?

— Курт, — начал Кантор в тот момент, когда Краусс снял трубку, — я звоню из Стокгольма. Я знаю, что ещё рано…

— Не берите в голову, — прогремел Краусс. — Поздравляю! Как прошла Ваша лекция?

— А вот попробуйте узнать у Джерри Стаффорда, когда он вернётся в Бостон. — лукаво ответил он, — Кстати, о Стаффорде, он сказал мне, что вы все-таки смогли повторить наш первый эксперимент. Мне было интересно: в чём всё-таки изначально была проблема?

— Наверное, мне следовало позвонить Вам, но Охаши добился успеха всего пару недель назад, и Джерри хотел сделать Вам сюрприз. Он продолжал приставать к Охаши с просьбой дать ему ещё одну попытку — хотя я уверял их, что невозможно завершить оба эксперимента до 10 декабря.

— Продолжайте, — автоматически сказал Кантор, — он знал, что сейчас произойдёт.

— Охаши, должно быть, проделал уже две трети Вашего эксперимента, Айси, но Стаффорд продолжал настаивать, чтобы мы ещё раз взялись за его первый эксперимент. Он сказал, что ради исторической справедливости первый эксперимент должен быть повторен до 10 декабря этого года, а не перенесён на будущее. В конце концов, это было то, за что Вы двое получили свою награду. Он даже предложил свою помощь. Поэтому я сдался и разрешил Охаши сделать ещё одну попытку. Объяснение оказалось до смешного простым: по-видимому, Охаши использовал совершенно новый сцинтилляционный счётчик, калибровка которого не была проверена. Вы же знаете, как это бывает, какая-то незначительная деталь…

— Да. — Кантор прошептал это слово почти неслышно.

— Айси? Вы меня слышали? — крикнул Краусс.

— Да, я Вас слышал.

— Есть другая проблема. — Краусс колебался. — Охаши не сможет закончить Ваш эксперимент. Он получил замечательное предложение о работе из Киото, но это означает, что ему придётся быстро подбирать некоторые концы в своих собственных незаконченных исследованиях. Поэтому я решил передать это… — Кантор так и не услышал остального. Его указательный палец левой руки крепко надавил на рычаг телефона, как будто тушил горящую сигарету.

На обратном пути в Гранд-отель Кантор предложил Поле и Селестине поехать в одной машине. Он хотел поговорить со Стаффордом.

— Джерри, — начал он, — почему Вы не сказали мне заранее, что собираетесь сказать? Если не считать элементарной вежливости, Вам не кажется, что это было бы самым справедливым поступком?

Стаффорд избегал его взгляда. — Я не мог, Айси.

— Не мог! — фыркнул Кантор, — Почему это?

— Вы бы сказали мне не упоминать об этой работе, — наконец он посмотрел на Кантора и на его лице появилось болезненное выражение. Кантор взглянул на него. — Да, я бы, наверное, так и сделал.

— Но разве Вы не понимаете, Айси? — вскричал Стаффорд, — Я не смог бы приехать в Стокгольм, если бы тот первый эксперимент не был повторен в лаборатории Краусса. Не думаю, что Вы бы мне поверили, если бы я не заявил об этом публично.

— Вы правы, Джерри, — признал он, — сегодня мне пришлось взять трубку и напрямую спросить Краусса.

— Напрямую? — тон Стаффорда был резким, — Когда?

— Сразу после лекции. Из офиса Кляйна.

— Вы бы позвонили Крауссу, если бы я рассказал Вам факты наедине?

— Нет, — признался Кантор, — я бы побоялся. На самом деле Краусс, вероятно, складывает два и два. Но Вы вынудили меня, Джерри.

— Я знал это, — пробормотал Стаффорд, — я знал это.

Кантор посмотрел в окно машины, сдвинув брови. Наконец он повернулся обратно. — Джерри, что Вы делали в моей лаборатории тем воскресным вечером? Накануне нашего завершения эксперимента. — Стаффорд поднял глаза. — Откуда Вы узнали, что я был там?

Кантор пожал плечами. — Неважно. Это не важно.

— Вы правы, — согласился Стаффорд, — важно то, что я добавил в инкубат дополнительную дозу фермента. Именно это я и пришёл сказать Вам домой и объяснить, почему я это сделал. Но Вы меня не выслушали.

Кантор на мгновение закрыл глаза и тяжело сглотнул. Долгое время он ничего не говорил. — А в первый раз?

— Почему Вы спрашиваете? — Стаффорд взорвался в ответ, — разве Краусс не разъяснил это для Вас?

— Да, но…

— Но я тоже был там, в Гарварде, когда у Охаши наконец получилось? Вы это хотели сказать, Айси?

Кантор молча кивнул. Стаффорд посмотрел в окно машины на вечернее движение.

— Айси, я знал, что никогда не смогу пережить то, что сделал в тот воскресный вечер — ни в Ваших глазах, ни в моих, если уж на то пошло. Это настоящая причина, по которой я иду в медицинскую школу. Вместо того, чтобы просто перевернуть страницу, я начинаю новую книгу».

— Думаю, это умно».

— Умно? — Стаффорд выкрикнул это слово так громко, что их сопровождающий обернулся. Стаффорд забыл о компании на переднем сиденье. Он быстро сделал вид, что разглядывает свои ноги, вытянутые в длинном лимузине. — Так вот что вы думали, — прошептал он наконец, — это было просто "умно"? Вы, наверное, не считали это покаянием? И никогда не думали о своей роли на протяжении всего этого эпизода? Как Вы на самом деле сделали неприемлемой саму возможность во второй раз разочаровать Вас в лаборатории? — Высота его голоса снова повысилась. Кантор приложил указательный палец к губам. — В конце концов, все, что Вас действительно заботило, — это то, что подумают Краусы этого мира. Вы никогда не простите мне того, что я поставил Вас в такое положение, когда он мог доказать Вашу неправоту. Не так ли?

Настала очередь Кантора выглянуть в окно. — Никогда не простил бы — это слишком сильно. Никогда не забыл, наверное, вернее.

— Поэтому вместо того, чтобы позвать меня, Вы держали меня в полном неведении. Все, что Вам хотелось, — это эксперимент, который Краусс мог бы повторить. Не так ли, Айси?

Кантор на мгновение взглянул на своего спутника, но ничего не сказал.

— Без одобрения Краусса, — голос Стаффорда стал саркастическим, — Ваша теория онкогенеза не была полной. Разве это не правда? Ответьте мне, Айси, — потребовал он, — разве это не так?

— Так.

— И теперь Вы тоже думаете, что проверка Охаши моей работы не действительна из-за моего присутствия в Гарварде. Верно?

— Верно.

Двое мужчин долго молчали, глядя в противоположные окна машины. Зимняя улица проносилась слишком медленно. Когда Стаффорд заговорил снова, его голос стал неестественно повседневен.

— А Краусс случайно не рассказал Вам, что случилось с Охаши?

— Да, — ответил Кантор, — он говорил что-то о плохой калибровке сцинтилляционного счётчика.

— Я не это имею в виду, — отрезал Стаффорд, — он сказал вам, что Охаши собирается вернуться в Японию?

— Да, — голос Кантора звучал устало. Он почувствовал внезапную неприятную потребность заснуть. — Он сказал, что поручил это кому-то другому в лаборатории». — Впервые за день в голосе Стаффорда прозвучало участие. — И я так понимаю, Вы не знаете, кто этот человек.