Кантор знал от своих друзей-нобелевцев, что все, связанное с церемониями Премии, начиная со встречи в аэропорту Арланда, будет поистине distingué[27]. Он планировал приехать стильно и соответственно забронировал билеты на самолёт. Стаффорд, напротив, всегда летал только эконом классом, и эта поездка — его первая поездка в Европу — не стала исключением. В результате в аэропорту Кеннеди они вместе сели в самолёт, но затем их сразу же разлучили. Кантор в первом классе, покинув своё место, которое представляло собой практически шезлонг, мог гулять в трущобах ad libitum[28], тогда как Стаффорд был ограничен третьим классом. Когда Кантор впервые попытался навестить его, узкие проходы были заблокированы сервировочными тележками. Во второй раз Стаффорд крепко спал, зажатый между двумя крупными блондинами-менеджерами. Кантору очень хотелось обсудить с ним некоторые из оставшихся вопросов, относительно пресс-конференции, на которую они попадут сразу по прибытии; но он пришёл к выводу, что таки придётся дождаться пересадки в Копенгагене. Однако, и это не сработало.

Вскоре после вылета из Нью-Йорка пилот объявил, что на этот раз, в отличие от обычной пересадки в Копенгагене, они остановятся только для дозаправки и на том же самолёте продолжат путь в Стокгольм. Кантор недооценил снотворное действие ужина из шести блюд, двух вин и бокала портвейна. Когда самолёт приземлился в Копенгагене, он уже спал беспробудным сном с маской на глазах, в то время как Стаффорд, как раз проснувшись, бродил среди стоек беспошлинной торговли аэропорта Каструп.

Стаффорд пропустил первый сигнал о вылете своего рейса. Услышав второй, он направился обратно к своим воротам. Внезапно он остановился как вкопанный, улыбнулся про себя и обернулся. Когда объявили об окончательном вылете его рейса, он даже не доел свою вкусную выпечку и кофе с настоящими сливками в кофейне — его первый скандинавский завтрак. Он медленно подошёл к одной из стоек пересадки, нисколько не обращая внимания на то, что говорящему по-турецки пассажиру потребовалось почти десять минут, чтобы завершить простую транзакцию. Наконец молодая женщина за стойкой повернулась к нему.

— Да? — огрызнулась она, турок исчерпал дневной запас её терпения. Услышав, что он опоздал на самолёт до Стокгольма, она подняла глаза к потолку и громко вздохнула. — Я посмотрю, есть ли места на следующий рейс. Но я в этом сомневаюсь, — предупредила она, — утренние рейсы в Стокгольм в будние дни часто переполнены. Возможно, Вам придётся перейти в режим ожидания. Почему Вы не остались в самолёте? — Стаффорд пожал плечами с довольным выражением лица: — Я не против подождать. Просто посмотрите, что есть из подходящих для меня рейсов. Имя Стаффорд. Начальная буква "Дж." — Агентша потянулась за билетом Стаффорда и пообщалась со своим компьютером. Внезапно выражение её лица изменилось. Она взяла трубку и быстро заговорила по-датски, все время с любопытством глядя на него. Закончив, она поднялась со стула: — Пожалуйста, извините меня, сэр, — сказала молодая женщина, — я не знала, кто Вы. Позвольте мне проводить Вас в VIP-зал. — Она нервно смеялась, пока они шли по длинному коридору. — Вы первый лауреат Нобелевской премии, которого я когда-либо встречала. И такой молодой! — ворковала она.

Как только знак «Пристегните ремни» погас, Кантор вернулся к поискам Стаффорда. Его место было пусто. Кантор сел и стал ждать; Единственное место, где мог находиться Стаффорд, был один из туалетов. Когда прошло десять минут, Кантор направился к ряду туалетных дверей. Ещё через десять минут он увидел, как каждая из них открылась и извергла своего пассажира, и каждый раз это был не Стаффорда.

— Мисс, — обратился он к проходящей мимо стюардессе, — я ищу пассажира, который сидел вон на том месте. У вас есть идеи, где он может быть?

— Там его нет, — ответила она.

— Я знаю это, — рявкнул он и, спохватившись, спокойным тоном добавил, — именно поэтому я и спрашиваю.

Стюардессы SAS обучены быть вежливыми, и собеседница Кантора не стала исключением: — Мне очень жаль, сэр. Я имела в виду, что сиденье было пустым, когда мы взлетели.

— Но это невозможно, — пробормотал он, — пассажир сидел там всю дорогу из Нью-Йорка. Молодой человек, чисто выбритый, каштановые волосы: вы, должно быть, его видели.

— Мне очень жаль, сэр, — терпеливо сказала она, — я присоединилась к команде только в Копенгагене.

— Но он должен быть здесь, — настаивал он, повышая голос в отчаянии, — где он может быть?

— Возможно, он в Копенгагене, — предположила стюардесса.

— А не могли бы вы позвать старшего стюарта?

Старший стюарт, знавший о высоком статусе Кантора, ничем ему не помог. — Профессор, пожалуйста, не беспокойтесь. Мы будем в Стокгольме через двадцать минут. Я уверен, что наземная команда располагает информацией о вашем коллеге. — Он уважительно подмигнул Кантору. — SAS ещё ни разу не потеряла лауреата Нобелевской премии». — Кантор угрюмо посмотрел в окно. Это был один из тех коротких скандинавских декабрьских дней, когда солнце едва поднялось над горизонтом и уже клонилось к закату; пейзаж внизу был едва припорошён снегом, впереди лежал Стокгольмский архипелаг. Его мысли прервал весёлый голос: — Не волнуйтесь, профессор. Капитан только что говорил с Копенгагеном. Доктор Стаффорд вылетит следующим рейсом в Стокгольм. Должно быть, он опоздал на этот самолёт.

— Как он мог это сделать? — пробормотал Кантор.

Пассажиры, стоявшие в очереди на выход, с завистью наблюдали, как Кантора попросили выйти из самолёта первым. Когда он прошёл узкий проход, его на мгновение ослепил яркий свет, ударивший прямо в глаза. Его ждал — и частично отвечал за свет — Ларс Шостранд, фотограф Svenska Dagbladet. Шостранд называл себя фотожурналистом, а не paparazzo[29]. Он считал, что функция новостного фотографа заключалась в том, чтобы запечатлеть саму суть, внутреннее содержимое снимаемого. Именно поэтому он был единственным фотографом Svenska Dagbladet, который в таких случаях не использовал Hasselblad[30]. Вместо него он таскал с собой моторизированный «Никон» с зум-объективом 600 мм, специально сконструированную кобуру и использовал для всего этого мощную левую руку, заменявшую штатив. Шостранд взял за привычку сосредотачиваться на носе объекта съёмки: если он мог бы сосчитать волосы, выглядывающие из ноздри, он знал, что уловил каждый нюанс выражения лица жертвы, каждую капельку пота, невидимую через обычный объектив. Его фотографическая базука была нацелена прямо на дверной косяк коридора, через который должны были пройти пассажиры самолёта. Рядом с ним стоял Ульф Лундхольм, репортёр Svenska Dagbladet. — Помни, Ларс, — напомнил Лундхольм своему коллеге, — я хочу его с открытым ртом. Этот человек был слишком высокомерен. Пусть он выглядит глупо.

Когда на следующий день вышла фотография, рот Кантора был открыт. Он действительно выглядел глупо. В тот момент, когда выстрелила базука Ларса, Кантор внезапно увидел Полу Карри: высокую блондинку, закутанную в мех, в таких же ботинках — и с немного злобным блеском в глазах. На следующих фотографиях, которые Лундхольм отверг, открытый рот Кантора стал всего лишь атрибутом безмерного удовольствия. Кадр, на котором Пола Карри обнимает профессора, также оказался на полу монтажной. Это было бы слишком похоже на сопровождающую фотографию, на которой слегка взлохмаченный Стаффорд целует Селестину.

Лундхольм похвалил себя за проницательность, с которой удалось сделать этот кадр. Различные информационные агентства и местные конкуренты — Dagens Nyheter, Aftonbladet и Expressen — направили только по одной команде для встречи рейсов Кантора и Стаффорда. Когда официальная группа приветствия, состоящая из представителя Министерства иностранных дел Швеции, американского атташе по культуре, ректора Каролинского института и двух шведских профессоров повела Кантора в специальную зону приёма, предоставленную SAS, за ним последовали все репортёры за исключением Лундхольма, который задержал своего приятеля-фотографа. Лундхольм подозревал — как оказалось, правильно, — что интервью Кантора будет содержать мало сюрпризов.

Он собрал достаточно информации о Канторе, который был в «Кто есть кто в Америке» и других стандартных справочниках. Он даже попросил их вашингтонского корреспондента выкопать для него несколько газетных вырезок. Но его заинтересовал другой лауреат, молодой Джеремия Стаффорд. Информация, предоставленная Нобелевским фондом о Стаффорде, была настолько отрывочной, что оказалось почти бесполезной: место и дата рождения, история образования и названия четырёх научных статей — все, кроме одной, также носили имя И. Кантора. Лундхольм знал шведскую читательскую аудиторию. Интересная история о втором по возрасту нобелевском лауреате в истории показалась ему гораздо более многообещающей.

Когда пятьдесят минут спустя прибыл следующий рейс из Копенгагена, помимо Лундхольма и Шостранда, Стаффорда встречали только атташе Министерства иностранных дел Швеции и привлекательная молодая американка. Атташе практиковал американский разговорный язык с женщиной без шляпы, со светлокаштановыми, необычно короткими волосами, которая была одета в черное пуховое пальто, и что-то, напоминающей лыжные ботинки. Она выглядела взволнованной.

Шостранд в последний раз взглянул на снимок портрета Стаффорда, который сопровождал краткий пресс-релиз Нобелевского фонда. Он поднял базуку и занял стойку. Но в отличие от всё тщательно спланировавшего Кантора, приезд Стаффорда был совершенно неформальным. Он сидел в хвосте переполненного самолёта и одним из последних ступил на трап с курткой в одной руке, дорожной сумкой и небольшой книгой в другой. Внезапно он остановился, настолько внезапно, что пассажир, следовавший сразу за ним, толкнул его и полностью испортил первые две фотографии Сьостранда. Однако третий снимок в конечном итоге украсил первую полосу Svenska Dagbladet. На нем были изображены его дорожная сумка и книга, лежащие на полу и Стаффорд целующий Селестину. Его руки обвили её талию, а её — его шею. Лундхольм наклонился, чтобы поднять книгу. Название его удивило: «Сборник стихов Т. С. Элиота, 1961–1961».

— Селли, дорогая, — услышал Лундхольм восклицание Стаффорда после того, как пара перестала целоваться и хихикать друг над другом. — Я не могу в это поверить! Как ты сюда попала? Как ты меня так обманула — ты и твой важный эксперимент? — Он собирался поцеловать её ещё раз, когда услышал тихое покашливание. Оно исходило от эмиссара Министерства иностранных дел, но Лундхольм превратил его в свою собственную реплику.

— Добро пожаловать в Стокгольм, доктор Стаффорд, — сказал он в своей самой заискивающей манере, — я репортёр Svenska Dagbladet. Пожалуйста, позвольте мне взять это для вас. — Он поднял сумку Стаффорда и томик Элиота. — Могу ли я задать вам всего несколько вопросов, прежде чем этот джентльмен проведёт вас в приёмную?

Он указал на атташе, которому до сих пор не удалось добраться до Стаффорда.

— Конечно, — добродушно ответил Стаффорд, все ещё обнимая Селестину левой рукой за талию, — валяйте.

— Вы впервые в нашем городе?

— Абсолютно! Я впервые вообще в Европе. А ты, Селли? — он уткнулся носом в своего спутника.

— Моя первая поездка в Скандинавию, — ответила она, — я была в Европе пару раз со своей семьёй.

— Вы готовы ко всем мероприятиям? Готовы встретиться с нашим королём? — Лундхольм неосознанно выпрямился, называя королевское величество.

— Не уверен, что готов, но я с нетерпением жду этого.

— Вы знаете его имя? — спросил репортёр с лисьим выражением в глазах.

— Боюсь, что нет, — признал Стаффорд, — но мне вряд ли это понадобится, не так ли? — спросил он, — разве "Ваше Королевское Величество" не подойдёт для обращения к королю или королеве?

— Джерри, её зовут Сильвия Рената, — прервала его Селестина, желая избавить Стаффорда от дальнейшего смущения.

— И как ты это узнала? — воскликнул Стаффорд.

— Я здесь целый день. И угадай, с кем?

— Лия? — попробовал угадать он.

— Нет, — ответила она, — хотя это было бы весело. Представь себе, что ты получил бахтинский взгляд на Нобелевскую церемонию. Давай вторую попытку.

— Я сдаюсь. С кем?

— Моя тётя Пола Карри.

— Ты шутишь. Почему она?

— А вот подожди, что узнаешь. — Она повела его в сторону от Лундхольма.

— Подожди, я думаю, что этот джентльмен хотел бы сначала задать нам ещё несколько вопросов.

— Совершенно верно, — сказал Лундхольм, — например, кто эта молодая леди?

— Она моя… — начал Стаффорд, но вмешалась Селестина.

— Меня зовут Селестина Прайс. Мы друзья. Из одного университета, — неуклюже добавила она.

— Аха, — сказал Лундхольм, делая записи в своём блокноте. — Как пишется Прайс? Как приз, типа Нобелевской премии (Nobel Prize)?

— Нет, — засмеялась Селестина, — с "с" на конце, как ценность (price).

— Или как бесценное, — добавил Стаффорд, — это действительно то, кто она есть.

— Аха, — сказал Лундхольм во второй раз, быстро записывая.

— А эта книга, что вы уронили, когда сошли, — он передал тонкий томик Стаффорду, — это часть вашей подготовки к празднику?

— Кто знает? — Стаффорд изобразил робость, но румянец выдал его. — Что ты читал, Джерри? — потребовала Селестина, потянувшись за книгой. — Т. С. Элиот? Чёрт возьми.

Лундхольм, записав имя автора, счёл эту тему законченной.

— Доктор Стаффорд? — Он снова отвлёк внимание Стаффорда от Селестины. — Считаете ли Вы, что заслуживаете Нобелевской премии вместе с профессором Кантором?

И снова Селестина пришла на помощь:

— Не отвечай на это, Джерри! — Она обратилась к репортёру. — Знаете, это некорректный вопрос.

— Меня интересует только мнение доктора Стаффорда.

— Ну, Вы бы не хотели, чтобы Джерри сомневался в Нобелевском комитете, не так ли? Это вряд ли вежливо.

Лундхольм слегка склонил голову.

— Я понимаю, почему вы бесценны, мисс Прайс. Последний вопрос, доктору Стаффорд, можно? Вы уже решили, как потратите свою часть Нобелевской премии? Это довольно большие деньги, особенно для такого молодого учёного, как Вы.

— Я тоже об этом думала, — засмеялась Селестина, — что ты собираешься делать со всем этим баблом?

— Да, я думал об этом, — сухо сказал он ей, — я скажу тебе, прежде чем уеду из Стокгольма. — Он обратился к репортёру: — Несмотря на то, что сказала моя бесценная подруга, я отвечу на ваш предыдущий вопрос, хотя нам уже пора идти, я вижу, что этот господин теряет терпение. — Он улыбнулся эмиссару Министерства иностранных дел, который спокойно слушал их разговор. — Вы спросили, заслуживаю ли я разделить Нобелевскую премию. Конечно, Селестина права, вам следует спросить Нобелевский комитет. Видимо, они считали, что теория онкогенеза заслуживает премии. Первоначальная концепция принадлежала профессору Кантору, но если бы они дали её только ради этого, они бы сильно рискнули. Знаете ли вы, что в 1926 году Йоханнес Фибигер получил Нобелевскую премию за предположение о том, что злокачественные опухоли вызываются паразитами? Разумеется, он оказался неправ, и в течение сорока лет после этого Нобелевская премия не присуждалась ни за одну работу в области рака». — Лундхольм что-то яростно строчил; Селестина в то же время смотрела на Стаффорда с явным удивлением.

— Где ты всё это узнал? — прошептала она.

— Профессор Краусс мне рассказал, — ответил он вполголоса, — кажется, он мало чего не знает о раке и Нобелевской премии. — Стаффорд снова повернулся к Лундхольму. — Но позвольте мне вернуться к вопросу, который Вы задали. Гипотеза в любой области — это спящая красавица. Ей нужен принц, чтобы разбудить её. Для этой спящей красавицы принц является экспериментальным испытанием. Я провёл этот первый эксперимент и в какой-то степени вернул её к жизни.

— Так вы принц! — Глаза Лундхольма сияли восторгом, — это чудесно: принц и его бесценная подруга приезжают в Стокгольм…

— Подождите минутку, — засмеялся Стаффорд, — мисс Прайс бесценна, но я не говорил, что я принц. Я просто имел в виду, что именно поэтому я был соавтором оригинальной публикации. И, вероятно, именно поэтому.

— Джерри, — прервала его Селестина с явным дискомфортом.

— Я бы не.

— Ага, — вмешался Лундхольм, который точно услышал, что ему нужно, и не собирался упускать это из виду, — и профессор Кантор пришёл к вам, чтобы провести этот экспериментальный тест?

— Да.

— Потому что вы были единственным человеком, способным его провести? В двадцать восемь лет? — он поднял брови.

— Конечно, нет, — Стаффорд отклонил вопрос, покачав головой, — если бы я был единственным, кто мог провести этот эксперимент, он не имел бы никакого практического значения. — Ему понравилась эта фраза, хотя у него было ощущение, что он уже слышал её раньше. — Эксперимент имеет смысл только в том случае, если его может повторить кто-то другой. Чтобы превратить гипотезу в факт, нужны как минимум два принца. Поэтому по определению я не мог быть единственным, кто способен это осуществить.

— Понятно, — пробормотал Лундхольм, энергично записывая, — а кто повторил ваш эксперимент? — спросил он, не отрываясь от блокнота, — кто ещё принц?

— Нам действительно пора пойти и присоединиться к профессору Кантору, — ответил Стаффорд, взяв Селестину за руку, — держу пари, что ему интересно, что случилось со мной в Копенгагене.

Когда они следовали за своим шведским гидом по коридору, Селестина яростно прошептала: — Джерри, ты сошёл с ума?

— Расслабься, — прошептал он в ответ, — я знаю, что делаю. Он сжал её руку. — Вот почему я опоздал на самолёт в Копенгагене.

— Ну-ну, овца, отбившаяся от стада, — провозгласил Кантор, пожимая Стаффорду руку, — позвольте представить Вам наших шведских хозяев. А затем позвольте мне представить Вас всем этим репортёрам, — он сделал широкий жест в сторону камер и микрофонов. После официальных рукопожатий, которые были должным образом записаны на плёнку, Кантор указал на Полу Карри, которая сидела на диване и наблюдала за происходящим: — А это…

— Мисс Карри! Вы откуда? — воскликнул Стаффорд, выходя вперёд, чтобы поприветствовать её. — Таинственный спутник Селли: что привело Вас сюда?

— Пола, вы знаете друг друга? — раздался сзади озадаченный голос Кантора. — Как вы встретились? — Она пожала плечами, надеясь, что её ответ прозвучит безобидно. — О, в Чикаго. Моя племянница привела его с собой. Но вы двое, должно быть, заняты сейчас. Завершите интервью, а затем пойдём в отель.

— Вы правы, — ответил Кантор, освобождаясь от остатков недоверия, — пока мы ждали Вас, Джерри, я поговорил со всеми этими людьми. — Обернувшись, он начал громким голосом: — Джентльмены, я верю. — затем, спохватившись, добавил, — и леди, — он с извиняющейся улыбкой поклонился одинокой женщине-репортёру в толпе. — Это мой коллега, доктор Стаффорд, который, похоже, задержался в Копенгагене. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы от нашего общего имени. Думаю, нам пора пойти в наш отель и вздремнуть.

— Извините, профессор, — крикнул Лундхольм, — меня не было здесь во время вашего интервью. У меня есть один вопрос, который я ранее адресовал доктору Стаффорду. — Люпиновая улыбка скользнула по лицу репортёра. — Если, конечно, вы уже не рассказали об этом здесь моим коллегам.

— Продолжайте, — сказал Кантор, бросив подозрительный взгляд.

— Я хотел знать, почему ваш двадцативосьмилетний сотрудник разделил с вами Нобелевскую премию. В чем конкретно заключался его вклад?

Несколько микрофонов, вяло висевших в руках репортёров, внезапно поднялись и приблизились к Кантору. Карандаши зависли над бумагой.

— Что вы сказали? — Кантор повернулся к Джерри. Стаффорд собирался ответить, но Лундхольм поднял руку.

— Мне был бы интересен Ваш ответ, профессор Кантор. У меня уже есть ответ доктора Стаффорда. — Он поднял блокнот.

— Подождите минутку, — сердито начал Кантор. Он остановился и изо всех сил пытался изменить свой тон. — Мы были сотрудниками. На протяжении всего проекта. Вот почему доктор Стаффорд и я опубликовали эту работу вместе. Вот почему мы разделяем премию.

— Профессор, мы все это знаем, — сказал Лундхольм с преувеличенным терпением, — именно об этом говорится в пресс-релизе Нобелевской премии. Но мой вопрос к Вам касается его конкретного вклада, того, что он… — Кантор с усилием сдержался.

— Настоящие сотрудники не делят заслуги. Мы были партнёрами на протяжении всего проекта. — Несколько недель назад Кантор был бы в ярости от наглости репортёра, а теперь, смягчённый нобелевским пылом, он лишь кипел.

— Могу ли я предложить Вам прийти на научные лекции в понедельник? Думаю, там Вы найдёте все ответы на свои вопросы.

— Спасибо за это предложение, профессор, — спокойно ответил Лундхольм, — я буду там.