В конце концов, второй эксперимент — независимая проверка Кантором его теории онкогенеза — дал именно те результаты, на которые надеялся профессор: изменения в структуре инкриминирующего белка идеально отразились на составе её РНК. Он обрёл свой прежний оптимизм: сначала прекрасная теория, а теперь ещё более блестящий эксперимент! Однако вместо того, чтобы торопиться с публикацией результата в Nature, Кантор стал действовать хладнокровно и осторожно. Он позвонил Крауссу: теперь у гарвардской группы не было необходимости в дальнейшей проверке эксперимента Кантора-Стаффорда, поскольку он только что завершил второй, экспериментально гораздо более простой эксперимент.

— Курт, просто подождите, пока не увидите детали: это красота. И, вопреки моим ожиданиям, оказалось, что легче смотреть на РНК, чем на белок. Но я не буду пока об этом писать — пусть кто-нибудь из Вашей лаборатории найдёт время взглянуть на это. Я пришлю Вам ксерокопии моего лабораторного журнала службой «Федерал экспресс». Вы получите их завтра. — Таким тонким способом Кантор заставил Краусса сосредоточить своё внимание на собственном эксперименте, а не на эксперименте Стаффорда. Краусс не мог не согласиться стать безупречным свидетелем научной достоверности Кантора.

Поскольку Кантор был уверен, что его последняя работа будет подтверждена в Гарварде, у него не было причин откладывать объявление о своём успехе через «виноградную лозу» — ещё один проверенный временем способ решения приоритетных вопросов. Он созвал специальный ведомственный семинар и объявил, что будет выступать, не называя темы выступления. Только суперзвезды могут использовать такую уловку. Когда в объявлении написано: «Тема будет объявлена», представители меньшего света рискуют оказаться перед пустой аудиторией.

В случае с Кантором, даже без загадочного отсутствия темы выступления, по университету уже ходили слухи: его исчезновение на несколько недель из поля зрения общественности гарантировало аншлаг. Лекционный зал был переполнен, когда Стаффорд намеренно прибыл в самый последний момент. Сидя сзади, он был убеждён, что вот-вот станет свидетелем собственного публичного распятия — или, возможно, просто унижения, как он говорил про себя с усмешкой, оглядывая беспокойную толпу и считая в ней знакомые головы. Однако вскоре после начала выступления Кантора Стаффорд осознал, что он ни в малейшей степени не участвует в драме, разворачивающейся перед резко затихшей публикой. Ни разу не упомянув о неспособности Краусса подтвердить работу Стаффорда, Кантор описал свою вторую экспериментальную проверку обобщённой теории онкогенеза.

Когда начались аплодисменты, никто не заметил, как Стаффорд выскользнул из лекционного зала. Он направился прямо в кабинет профессора. Голос Стаффорда был спокойным, когда он опустился в кресло в кабинете секретаря: — Стефани, Айси только что произнёс самую невероятную речь, какую только можно себе представить. Я хотел бы подождать его здесь. Я хочу сказать ему, что думаю о его выступлении.

Ждать Стаффорду пришлось долго, но он не возражал. Это дало ему время порепетировать свою небольшую речь. Он молча раздумывал, стоит ли ему отстранённо поздравить или воспламениться восторженным энтузиазмом (вопросы стиля), когда появился Кантор. Молодой человек вскочил: — Проф! — он не считал "Айси" вполне уместным в данных обстоятельствах, а "Профессор Кантор" было бы явно слишком вычурно формальным. — Можно вас на минутку? — Кантор просто взглянул на своего ученика, а затем жестом пригласил его в свой кабинет. Как только дверь закрылась, Стаффорд переключился на высокую передачу: — Айси, я был уверен, что внизу вокруг Вас будет столпотворение. Я просто хотел сказать Вам, что это была самая фантастическая лекция, которую я когда-либо слышал от Вас. Я был обеспокоен Вашим исчезновением в прошедшие недели, но теперь я чувствую облегчение.

Выражение лица Кантора не изменилось, он лишь произнёс в ответ: — Вам, черт возьми, это и следует чувствовать. — Стаффорд покраснел. — Что вы имеете в виду? — заикаясь спросил он.

Восхождение на Эверест двумя разными маршрутами — сенсация; почти никто не фотографировался на вершине дважды. Однако на этот раз Кантор грелся на вершине гораздо меньше, чем в первый раз. И снова пришло сообщение из Гарварда, от Курта Краусса. Он сообщил своему коллеге, что проверка второго эксперимента идёт полным ходом, и что никаких заминок не возникло. Кантор был в восторге; потенциально разрушительная ситуация вот-вот должна была разрядиться.

Но затем Краусс продолжил:

— Кстати, Айси, на днях звонил человек из Вашей лаборатории — Стаффорд. Он спрашивал меня о возможности постдокторской стажировки в моей лаборатории. Он сказал, что всю свою карьеру провёл на Вашем факультете и хотел бы поработать над некоторыми другими проблемами, прежде чем подавать на должность доцента. Будь он от кого-нибудь другого, я бы даже не позвонил. Но поскольку он работает с Вами, я хотел узнать, не будете ли Вы возражать, если он присоединится к моей группе? Я знаю Ваше высокое мнение об этом человеке. Но Вы знакомы с институциональной бюрократией. Нам нужны рекомендательные письма в файлах, и, очевидно, одно должно исходить от Вас. Вы его научный папа. Но Стаффорд почему-то даже не указал Вас в качестве лица, дающего рекомендацию; Я удивился, но, когда спросил его об этом, он сказал, что не хочет беспокоить Вас такой тривиальной просьбой. Честно говоря, я думаю, он считает, что Вас разозлит его желание работать в другой лаборатории.

На этот раз Кантор потерял дар речи.

Краусс принял молчание за неодобрение. Он поспешил дальше:

— Айси, согласитесь, почти всё, что бы этот человек сделал сейчас у Вас, было бы движением вниз. После впечатляющей работы, которую вы двое опубликовали в Nature, вполне естественно, что он хочет покорять новые миры. Не могли бы Вы прислать мне письмо о нём? Оно может быть довольно коротким. Просто напишите то, что Вы сказали мне ранее: что он лучший человек, который когда-либо был в Вашей лаборатории.

Лия только свернула за угол, когда вдалеке увидела Стаффорда, несущего чемодан к машине, припаркованной перед их домом. Она догнала его, когда он отъезжал от обочины.

— Джерри, — позвала она, — что происходит? — Она указала на заднее сиденье, заставленное коробками с книгами и одеждой.

— Разве Селли не рассказала тебе вчера вечером? — угрюмо возразил он.

— Меня здесь не было вчера вечером, — усмехнулась она, — я прихожу домой только принять душ и переодеться перед тем, как пойти в библиотеку.

— Ну, тогда спроси у неё, — сказал он, кивнув головой в сторону дома, — она там, наверху. Мне пора.

Лия осторожно отпёрла дверь. — Ты дома, Селли? — позвала она и тут же остановилась, увидев, что лицо её соседки по комнате опухло от слез.

— Оставь меня в покое, Лия. Я в ярости.

— Ладно ты, в ярости. — Она попыталась обнять Селестину, но та оттолкнула её. — Скажи мне, что произошло.

— Этот ублюдок. И после того, что он обещал мне всего несколько недель назад. — Она потёрла глаза кулаком. — Помнишь, когда ты спросила меня, что я на самом деле увидела в Джерри? Почему я терплю его после того, как он не пришёл на ужин с Джин Ардли?

— Конечно, я помню. Ты сказала, что я не пойму.

Селестина немного успокоилась. — Это, я думаю, ты поймёшь. Лия кивнула и села, она всегда была хорошим слушателем.

— Когда я впервые встретила Джерри, он казался таким молодым. В некотором смысле я чувствовала то же, что, должно быть, чувствовал Грэм: волнение от обучения кого-то моложе меня сексуальному удовольствию. Джерри казался таким неопытным, свежим и… нуждающимся во мне, я думаю, это подходящее слово. Ему нужна была не просто возлюбленная, в каком-то фундаментальном смысле ему также была нужна мать. Помнишь, как мы когда-то говорили об идеальных отношениях: союз любовника, друга и компаньона? Вскоре после того, как мы стали любовниками, Джерри начал раскрываться, как цветок, лепесток за лепестком. И тут он излил всю свою историю жизни. Знаешь ли ты, что его отец — убеждённый сектант-пятидесятник? Он креационист, он даже не позволяет произносить слово «эволюция» в своём доме. Я стала его доверенным лицом; неплохое начало дружеских отношений. И когда Джерри начал рассказывать о своих личных желаниях и амбициях — что для него значат научные исследования, чем он планирует заниматься профессионально, даже по каким критериям он выбрал руководителя, — я понял, что у нас много общего. Друзьям это нужно.

Лия выглядела задумчивой. — Ты никогда не рассказывала мне этого.

— А зачем это рассказывать? На нашу дружбу это не влияло. — Она протянула руку и взъерошила волосы Лии. — У нас с Джерри очень схожие приоритеты: мы оба хотим академическую работу и оба хотим заработатьнаучнуюрепутацию. Итак, мызаключилисделку, покрайней мере, я так думала. Джерри согласился продолжить постдокторскую работу в лаборатории Кантора, пока я не получу докторскую степень (это займёт максимум год), и тогда мы сможем искать работу недалеко друг от друга. Например, если бы он получил должность в Беркли, я могла бы найти что-нибудь в Стэнфорде. По крайней мере, мы это имели в виду. — Тон Селестины стал злым. — Прошлой ночью Джерри входит, как собака, поджав хвост, и объявляет, что появилась возможность, от которой он не может отказаться. Помнишь Краусса, о котором нам рассказывал Джерри, человек, занимающийся раком из Гарварда? Тот, на кого даже Кантор хочет произвести впечатление? Джерри говорит, что тот предложил ему место постдока, начиная со следующего месяца, и он решил согласиться. Это позволило бы ему подключиться к команде Краусса для последующей работы. Именно так и сказал: «подключиться». И знаешь, что я ему сказала? "Ты можешь подключиться там и отключиться здесь". — "Но, Селли, — говорит он, — мы будем собираться вместе по выходным. Я прилечу из Бостона, и ты сможешь навестить меня в Гарварде". "Смогу ли?" — спросила я. — Что, если я буду слишком занята, чтоб переться в Гарвард? Что, если мне захочется немного пообщаться с тобой во вторник или четверг?

— Что он на это сказал?

— Я не помню, — пробормотала Селестина. — Но он действительно выглядел виноватым. Он даже пролил несколько слез. Он просил меня поверить ему… Я сказала ему собрать вещи и убираться сейчас же. Он подписался под нашей договорённостью, но, как оказывается, оставил себе варианты. Что ж, я сказала ему: "Теперь я оставляю себе варианты". "Ты имеешь в виду, что больше не хочешь меня?" — спросил он. Я сказала, что если бы он хотел немедленного ответа, то это было бы — да. Он умолял меня ещё подумать.

— И ты обдумываешь это?

— Да.

— Небольшая доза психоанализа не повредит тебе, прежде чем ты примешь решение, — добродушно посоветовала Лия. — Ты говоришь, что у вас с Джерри так много общего с точки зрения вашей научной культуры. Может ты стремишься к знаниям Джерри используя свою сексуальность…

— Да ладно, Лия, ну правда: ты же не думаешь, что люди действительно так себя ведут?

— О да, Селли, они так ведут себя. Возьмём, к примеру, твой роман с Лафкиным. Очевидно, для тебя это было чистым переносом: проекцией желания своего отца на удобного, старшего мужчину.

— Подожди минутку, — возразила Селестина, в её тоне была смесь раздражения и веселья. — "Перенос", "проекция" — это психолепет с одного из ваших занятий?

— Все в порядке. — Лия отмахнулась от возражений. — Забудь о Лафкине.

— Ты сказала: "Забудь о Лафкине". — Селестина фыркнула. — У меня есть для тебя новость. Он будет здесь на следующей неделе. И даже если он не появится, — добавила она, — сомневаюсь, что я когда-нибудь забуду свой первый ужин с ним.

Селестина стояла, прислонившись к холодильнику в просторной белой кухне Лафкина, попивая вино и наблюдая, как он добавляет последние штрихи к основному блюду. — Вот и все, — сказал он довольным тоном, отступив назад, чтобы полюбоваться пирогом с заварным кремом, — полчаса в духовке, и он будет готов. Я просто переброшу салат, и тогда мы сможем начать. Кстати, — добавил он, не глядя на неё, — сколько мужчин заметили твои несимметричные мочки ушей?

Селестина рассмеялась. — Кроме моего отца, ни один.

— Я так и думал. — Он достал вазу для салата и подошёл к Селестине, которая обеими руками прижимала к груди ножку бокала. Лишь подозрение на улыбку появилось в его глазах, когда он взял каждую мочку уха и начал сжимать их между указательными и большими пальцами, время от времени проводя указательными пальцами по внутренним краям её ушей. Селестина дрожала от удовольствия; этот мужчина нашёл её вторую наиболее чувствительную эрогенную зону и не отпускал. Медленно он притянул её за уши к себе. — Я бы хотел попробовать тебя на вкус, прежде чем мы сядем, — прошептал он. Его язык мягко скользил по её губам, пока постепенно её рот слегка не приоткрылся, ровно настолько, чтобы в него мог войти его язык. Он продолжил свои исследования. Внезапно он вытащил язык изо рта и медленно, очень медленно провёл им по её шее, точно в том месте, в котором она хотела. Когда кончик его языка вошёл в её ухо, она отпустила стакан и схватила его голову руками — чтоб удержать ли его там с его шаловливым языком или оттолкнуть, она сама не знала. Когда стекло разбилось у их ног, она вырвалась на свободу. — Ох, блин, извини, — выдохнула она.

— Ничего, — он засмеялся и продолжил бросать салат, а она наклонилась, чтобы собрать осколки.

— Тебе уже двадцать один год, да? — спросил он, когда они сели ужинать за круглый стол для завтрака на кухне.

— Да, а что?

Лафкин насмешливо посмотрел на неё:

— Я просто хотел убедиться, что не нарушаю какого-нибудь закона. — Он указал на бутылку вина.

Они ели десерт — шербет из черной смородины со свежей малиной и взбитыми сливками — в гостиной. Селестина соскребла последние крошки со своей миски, когда Лафкин подошёл к шкафу со своей коллекцией пластинок. Он наклонился и провёл указательным пальцем по корешкам обложек.

— Как хорошо ты знакома с музыкой Карла Орфа? — спросил он. Селестина пожала плечами. — Carmina Burana — это почти все, что я слышала.

— Уже совершеннолетняя, а до сих пор не слышала его Catulli Carminal. Нам лучше исправить это прямо сейчас. — Выбор Лафкина был разумным. Он вспомнил, как Селестина рассказывала ему о своём углублённом изучении латыни в старших классах. Несколько минут спустя Селестина полулежала на диване, туфли стояли на полу, а вокруг них звучала музыка Орфа. — Послушай, — обратился он к ней, переводя с заученных им латинских слов. — Молодые люди поют: "О, твой язык, который всегда движется, твой змеиный язык"; женщины отвечают: "Берегись этого языка или он тебя ужалит"; мужчины бросают им вызов: "Укуси меня", женщины отвечают: "Поцелуй меня, поцелуй меня", и тогда ты слышишь их "Ах". Но это только вступление. Подожди, пока не зазвучит хор стариков, объявляющий о приходе Катулла.

Лафкин сидел у босых ног Селестины. Он взял её левую ногу в свои сильные руки и попеременно массируя каждый палец на ноге, сильно прижал большой палец к своду ее ступни. Он не мог видеть ее лица: оно было скрыто за текстом Орфа, который она держала обеими руками. Однако по тому, как она раздвинула пальцы другой ноги, было ясно, что вторая нога хочет того же. Музыка дошла до диалога Катулла и Лесбии. Лафкин сполз на пол и взял в рот мизинец Селестины. С мучительно медлительной деликатностью он сосал его, прежде чем провести языком между двумя последними пальцами ноги, потом между следующими… Никто никогда не ласкал так Селестину. К тому времени, как он достиг большого пальца её левой ноги, она уже лежала на полу; если бы не громкая музыка, было бы слышно её дыхание. — Не волнуйся, — пробормотал он, — мне сделали вазэктомию.

За завтраком, завернувшись в халат Лафкина, Селестина услышала, как Лафкин назвал её кожу атласным тефлоном.

— Что это за комплимент? — спросила она, насмешливо надув губы.

— Самый лучший, — ответил он, вставая и возвращаясь со сковородой. — Вот, коснись этой поверхности, — он провёл другой рукой по внутренней стороне её бедра. — Разве можно придумать что-нибудь более подходящее, чем сатиновый тефлон? Это напоминает одновременно и секс, и лабораторию.

Упоминание о лаборатории заставило Селестину вспомнить манеру, с которой Лафкин почти не осознавая этого касался в своих лекциях тем, часто находимых студентками колледжа оскорбительными, если они появляются в высказываниях профессоров-мужчин, но Лафкину каким-то образом удавалось сделать эти темы приемлемыми, связывая их со своими влюбчивыми насекомыми.

— Возьмём, к примеру, некоторые виды самок комаров, — сказал он на одной из своих лекций. — Они абсолютно стерильны после первого полового контакта, независимо от последующих спариваний с разными самцами. Столь же бесплодны, как и мужчина, подвергшийся вазэктомии, который никогда не станет отцом, независимо от количества сексуальных партнёров и частоты полового акта, — добавил он небрежно.

— Профессор. — Селестина пристально разглядывала своего пятидесятишестилетнего любовника через стол для завтрака; несмотря на его уговоры, она категорически отказалась называть его Грэмом. — Вы были настолько убедительны, что мне даже не пришло в голову задаться вопросом, почему Вы сравнили самку комара с вазэктомированным мужчиной, а не с женщиной с перевязкой маточных труб.

— Знаешь ли ты, что некоторые насекомые, например самцы скорпионов, могут выступать в роли трансвеститов? — ответил он.

— Какое это имеет отношение к моему вопросу?

— Никакого.

— Никакого?

— Никакого. Я менял тему.

— Хорошо, профессор, — засмеялась Селестина, — Вы победили. Расскажите мне о трансвеститах-мухах-скорпионах.

— Нет, пока ты меня не поцелуешь. Мне нравится твой язык.

— Шантажист.

Когда она наконец оторвалась от его рта, он провёл пальцами по её затылку и коротко подстриженным светло-каштановым волосам. Она начала носить такую стрижку, когда плавала в Браннере; Лафкин заметил это в самый первый раз, когда она подошла к нему после занятий и попросила ссылку на статью. Причёска подчёркивала её уши, которые были почти идеальной формы, за исключением одной незначительной асимметрии, которую почти никто не замечал. Теперь он приблизил её голову так близко к своему лицу, что казалось, что у неё три глаза — три прикрытых глаза, почти восточного типа, которые становились узкими щёлками, но никогда не закрывались полностью, даже в разгар её сексуальной страсти.

— Хорошо, — продолжил он, — позволь мне рассказать тебе о мухе-скорпионе-трансвестите. Прежде чем самка позволит самцу спариваться с ней, он должен принести ей что-нибудь — какую-нибудь брачную добычу. Она пробует это на вкус и только если ей понравится, она представится самцу. Но ты понимаешь, что самец рискует, охотясь за такими лакомствами. Он может быть пойман хищниками, например пауками, и никогда не вернуться. Но есть несколько более умных мужчин, трансвеститов, которые ведут себя как женщины. Они принимают подношение такого охотника Лотарио и убегают с ним, чтобы подарить настоящей женщине. Затем она спаривается с трансвеститом, который никогда не рисковал своей жизнью. Умно, не так ли?

— Профессор, почему Вы рассказываете так много сексуальных историй о насекомых?

— Потому что, моя милая невежда, я бы не возражал, если бы у CaПosobruchus был человеческий аналог.

— СаПозоЪгисНиз?

«Японский жук. Самка этого вида выделяет вещество под названием «эректин», которое, как ты можешь догадаться, вызывает у самца половое возбуждение. Понятно?

— Понятно. — Голова Селестины слегка откинулась назад, пока два танцующих глаза не сосредоточились на Лафкине. — Думаю, я назову тебя СаИозоЬгисНиз. Это звучит учено и эротично — прям как Вы. Думаю, я приду ещё раз, если Вы меня пригласите.

— Чтоб ты могла послушать больше моих историй?

— Нет. Пожалуй, для кое-чего ещё.