«Семинар» официально ещё не признан переходным глаголом. Тем не менее, большинство аспирантов любого крупного исследовательского университета временами чувствовали себя скорее беспомощными объектами семинара, чем его активными участниками. Фраза "Засеминарить до оцепенения" описывает это чувство переполненности. В случае Селестины Прайс её засеминаренье начиналась каждую неделю с семинаров химического факультета по понедельникам в четыре, групповые семинары профессора Ардли покрывали двухчасовой обеденный перерыв по вторникам, а семинары по органической химии снова собирались по четвергам в четыре. Да, ещё были приезжие "пожарные", любое из выступлений которых могло быть связано с её диссертационной работой и, следовательно, она должна было присутствовать: биохимики из медицинской школы, эмбриологи из соседнего биологического комплекса и даже иногда представители сельскохозяйственной школы, которая находится в десяти минутах езды на велосипеде от химического факультета. Неудивительно, что под таким давлением аспиранты и постдокторанты установили довольно высокий порог отбора для тех докладов, которые они действительно посещали. Если только тема семинара не вызывала реального интереса или отсутствие студента не вызывало осуждения (еженедельный семинар факультета был одним из таких мероприятий), требовался настоящий звёздный оратор или очень запоминающееся название, чтобы вытащить Селестину или её коллег по лаборатории на ещё один семинар, выходящий за рамки их собственной темы.

Профессор Грэм Лафкин был более чувствителен к синдрому насыщения семинарами, чем большинство других приглашённых докладчиков, поскольку он не попадал в категорию суперзвёзд. Он был достаточно реалистичен, чтобы не причислить себя даже к звёздам малой величины. В Джонсе Хопкинса, его родном учебном заведении на протяжении последней четверти века, он был известен и уважаем как превосходный лектор. Его коллеги по биологическому факультету знали о его научных достижениях в области феромонов: они характеризовали их как "интересные" (прилагательное, почти уничижительное в своей слабости), «достаточно продуктивные», но «ничего выдающегося». Его нынешняя исследовательская группа состояла только из двух магистрантов и одного PhD студента. Когда он выступал с научным докладом в Хопкинсе, люди приходили, потому что хотели услышать Грэма Лафкина, педагогического шоумена; они не ожидали научного tour de force. Но теперь ему предстояло провести семинар примерно в семистах милях к западу от Балтимора на химическом факультете, куда переехала Джин Ардли со своей исследовательской группой.

Лафкин знал, почему его пригласили. В Хопкинсе у него с Джин Ардли сложились профессиональные отношения, которые были полезны для его эго: он играл роль независимого советника и научного доверенного лица, а она — очень умной, но однозначно младшей женщины. По его мнению, секс — или даже сексуальный намёк — никогда не присутствовал в их отношениях. Хотя Ардли была лет на двадцать моложе его, она была не в его вкусе. Когда она переехала на Средний Запад, их контакты свелись к регулярным рождественским поздравлениям, периодическому обмену репринтами статей с посланиями, нацарапанными сверху, и не более того. Но несколько недель назад они столкнулись друг с другом на научной конференции. Лафкин предположил, что прощальное замечание Ардли — «Грэм, ты должен как-нибудь нас навестить» — было вежливым разговорным приёмом, не требующим никакой реакции, кроме уклончивой улыбки. К своему удивлению, несколько дней спустя он обнаружил, что выбирает одну из трёх альтернативных дат семинара, перечисленных в письменном приглашении Ардли. Он немедленно приступил к обдумыванию того, как заполнить лекционный зал. Имя Грэма Лафкина и его биологическое происхождение вряд ли могли стать визитной карточкой на отдалённом химическом факультете. Но Лафкин реалист знал, что здесь может помочь: его последнее исследование о потной пчеле, поданное в сексуальном ключе.

— Ты не изменилась, Селли, — пробормотал Лафкин, обнимая Селестину, приноравливаясь поцеловать её в губы. — Как мило с твоей стороны забрать меня.

— Грэм, ты тоже не изменился, — засмеялась Селестина, чмокнув его в щеку, одновременно осторожно, но твёрдо отстраняя его руки от себя.

— В чем дело? — ответил он с притворным удивлением. — Что плохого в том, чтобы поцеловать бывшего любовника в оживлённом аэропорту два года спустя? В таких местах люди постоянно целуют друг друга.

— Некоторые люди, да. Может быть, даже какие-то бывшие любовники, но не в нашем случае. Разве ты не помнишь, как мы стали бывшими…?

— Селли, это было больше двух лет назад.

— Это делает меня старше более чем на два года.

— И что?

— И больше чем на два года мудрее.

— Понимаю. — Тон Лафкина сменился с интимного на прагматичный.

— Тогда почему ты приехала забрать меня? Вы предоставляете эту услугу всем почётным приглашённым?

— Почётный? Ты? — Селестина чувствовала, что немного сарказма поможет ей перейти к делу. — Нет, я здесь не поэтому.

— Хорошо, тогда твой профессор сказал тебе забрать меня. — Теперь он был явно раздражён.

— Расслабься, Грэм. Джин хотела забрать тебя сама, но ей нужно было присутствовать на собрании преподавателей. Она пригласит тебя сегодня на ужин. Джину не пришлось меня спрашивать — я вызвалась добровольцем, потому что хотела тебя увидеть. Одна, — добавила она. — Давай остановимся здесь, в кафе.

Селестина добавила третью ложку сахара.

— Ты действительно не изменилась, — заметил Лафкин, указывая ложкой на её чашку с кофе. — Всё ещё сахарный наркоман.

— Верно, — ответила она, медленно помешивая кофе. — Я все та же, что касается сладкого. А ты? Волосы кажутся поседевшими, но, судя по названию твоего выступления, ты все тот же старый Грэм Лафкин. — Тебе не нравится название? Недостаточно похотливо? Думаешь, не соблазнит химиков прийти послушать биолога?

— Нет. Да… Да. — Селестина произнесла слова медленно, без каких-либо интонаций.

— И что это должно означать? — подозрительно спросил Лафкин.

— Нет, мне не нравится название "Перепихон среди насекомых". "Доказательства наличия антиафродизиака у Lasioglossum zephyrum" — это достаточно привлекательно, это привлечёт химиков. В конце концов, я, наверное, буду единственным химиком в зале, который тебя знает.

— Как единственным? А Джин Ардли?

Селестина протянула руку через стол и положила её на руку Лафкина: — Грэм, я предполагаю, что Джин не знает тебя в библейском смысле. — Её голос стал серьёзным. — Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. — О чём? — Лафкин звучал настороженно.

— Грэм, — Селестина откинулась назад, словно вдруг захотела увеличить расстояние между ними двумя. — Почему ты, пятидесятишестилетний профессор, соблазнил студентку, едва достигшую возраста согласия? Что заставило тебя сделать это?

— Что на тебя нашло, Селли? — прошептал он, — почему ты не спросила об этом три года назад? Если я тебя "соблазнил", то почему ты почти год общалась со мной? Почему…

— Я поехала с тобой в Нью-Йорк, чтобы послушать свою первую оперу? — она закончила его предложение, — но разве ты не видел, что мы не равны? И я говорю не только о нашей разнице в возрасте.

— Селли, у тебя есть такое нахальство обвинять меня? Разве не я, наконец, поднял эту тему?

— Конечно, — ответила она, — но ключевое слово — "наконец". Тебе потребовалось всего двенадцать месяцев.

Лафкин решил, что пришло время отказаться от оборонительной позиции. — Скажи мне, почему ты занималась любовью с мужчиной лет на тридцать старше тебя, который, кстати, был твоим бывшим учителем? Ударение на "бывший" придало ему отчётливое шипение. — Мы не были любовниками, пока ты училась в моем классе.

— Грэм, не будь законником. Я не обвиняю тебя в сексуальных домогательствах на слушаниях по вопросу о назначении на должность. Я просто хотела прояснить что-то, между нами, двумя. Мне потребовалось много времени, чтобы осознать реальные факты. — Она остановилась и медленно добавила в кофе ещё немного сахара.

— Прости, Грэм, мне не следует так злиться.

— Мне тоже не следует, Селли. — Он протянул руку и накрыл сахарницу. — Так каковы были факты?

— Ты был превосходным учителем, и не только в классе. Но когда ты соблазнил меня, ты нарушил доверие.

— И вот снова "ты", — прервал он, — просто вспомни те моменты, когда мы, — он колебался, прежде чем продолжить, — стали сексуально близкими. Мы слушали музыку Орфа…

Настала её очередь прерывать: — И читали чрезвычайно похотливый диалог, который у тебя там случайно оказался. Теперь ты скажешь мне, что это было просто совпадение, ты просто проверял мои знания латыни.

— Нет, я этого не скажу. Но пока ты слушала, я всего лишь ласкал пальцы твоих ног. Если бы тебе это не понравилось, ты бы могла меня остановить.

— И ты бы остановился?

— Абсолютно! Я даже дал тебе простой выход. Ты могла бы сказать, что тебе щекотно.

— Я понимаю. — Ирония Селестины была безошибочной. — Просто задумайся об этом на мгновение. Ты спросил, почему я, двадцатиоднолетняя девушка.

— Женщина, — прервал он.

— Девушка, женщина — да что угодно. Почему я согласилась переспать с мужчиной, который был старше моего отца?

— О, Боже мой, ты же не собираешься теперь разбирать меня по Фрейду?

— Я могла бы, но не буду. Бывают случаи, когда сигара — это просто сигара. Я ни на секунду не верю, что искала в тебе образ отца. Возможно, другие молодые женщины сделали бы это. Полагаю, были и другие?

— Другие?

— О, Грэм, — воскликнула она, — не притворяйся. Хоть раз, давай будем честными. Много ли у тебя было таких, как я?

— Как ты — ни одной, Селли.

— Грэм! — Селестина не скрывала своего раздражения. — Ты понимаешь, о чем я: молодой, как я.

— Немного.

— Хорошо. Я не буду спрашивать, сколько это. Кто-нибудь был после меня?

Лафкин на мгновение посмотрел на Селестину, а затем опустил глаза. — Одна.

— Понятно. — Она насыпала ещё сахара в пустую чашку из-под кофе и жестом попросила официантку принести ещё. Пауза была достаточно длинной, чтобы восстановить между ними какое-то равновесие.

Селестина возобновила разговор.

— Думаю, в наших отношениях я хотела равенства. Я не могла соревноваться с тобой интеллектуально, но я не хотела быть просто сексуальным объектом. По крайней мере, я хотела иметь для тебя значение, и когда ты внезапно отправил меня собирать вещи, это меня глубоко возмутило.

— Я знаю, — ответил он, — я знал, что ты так почувствуешь, ещё до того, как я сказал тебе первое слово. Но я также хотел равенства. Как долго я смогу оставаться для тебя сексуально привлекательным…

— Не будь таким дураком! — выпалила Селестина, — о какой сексуальной привлекательности ты говоришь? Твой сексуальный аттрактант, личный феромон Лафкина, — это знания. Именно интеллектуальное мастерство привлекает молодую женщину к мужчине постарше. Ты этим злоупотребил.

— Как ты вообще такое можешь говорить? — воскликнул Лафкин. — Позволь мне рассказать тебе, что ты значишь для меня. Называя себя сексуальным объектом, ты совершенно унижаешь наши отношения. — Ха!

— Не говори так, Селли, — с горечью ответил он. — Разве ты не знаешь, что значила для меня твоя молодость? Когда мы ходили в оперу в Нью-Йорке, большую часть времени я наблюдал за тобой краем глаза, а не за певцами на сцене. Для тебя это было все в новинку. Разве ты не знаешь, что это значит для такого человека, как я?

— Да, я знаю, — тихо сказала она, — это были отличные выходные. — И наши сексуальные отношения в то время не делали их хуже, не так ли?

— Нет, Грэм, не сделали. Не в то время. Но в конце концов это произошло. Возможно, я бы чувствовала себя по-другому, если бы я была единственной. Но ты только что сказал мне, что были и другие, до меня и после меня. Что они олицетворяли в твоей жизни?

Лафкин ничего не сказал. Он посмотрел на свою кофейную чашку, средний палец правой руки нетерпеливо барабанил по пластиковой столешнице. Селестина все ещё помнила этот знак: это был его способ считать до десяти. На этот раз барабанная дробь длилась так долго, что Селестина была почти готова повторить вопрос. В конце концов, это оказалось ненужным. Лафкин начал тихим, почти сердитым голосом, его глаза были устремлены на чашку, как будто он разговаривал сам с собой.

— Когда я получил должность в Хопкинсе, я был многообещающим исследователем. Но решение о назначении на должность на самом деле было принято из-за моего преподавания. Я всегда серьёзно относился к преподаванию и даже двадцать пять лет назад у меня это чертовски хорошо получалось. Но мои исследования так и не принесли успеха. Я не хотел признаваться себе в этом первые десять лет или около того, но это была правда. Лишь постепенно до меня дошло, что звездой я никогда не стану. Я никогда никому этого не говорил. Не думаю, что я когда-либо произносил эти слова вслух даже самому себе. — Он внезапно оторвался от чашки: Селестина была поражена тем, какими красными были его глаза и какими старыми они выглядели. — Ты можешь задаться вопросом, какое это имеет отношение к твоему вопросу.

Во второй раз за утро Селестина потянулась и коснулась руки Лафкина:

— Продолжай.

— Со временем мне стало ясно, что я не получу большого признания со стороны тех учёных, которыми я восхищаюсь больше всего. Моё исследование просто не было достаточно значимым для этого. В итоге я сосредоточился на своих учениках, а не на коллегах. Ставить отличные оценки студентам, видеть вдохновлённые лица в классе, слышать спонтанный смех и хорошие вопросы, а иногда даже аплодисменты — все это приносит удовлетворение. Но в итоге мне их оказалось недостаточно. Годы ушли в никуда. Возможно, все было бы иначе, если бы я не остался холостяком. Поэтому, вместо этого я сосредоточился на отдельных учениках.

Лафкин уставился на свою кофейную чашку, которую он обхватил руками, как будто они её согревали. Внезапно он положил их в карманы и посмотрел на Селестину. — Спасибо за твоё терпение, — сказал он с кривой улыбкой, — видишь ли, я продвигаюсь вперёд в ответе на твой вопрос.

— Меня интересовали только самые способные студенты, те, которые, как я представлял, могли бы превратиться в учёного того типа, которым стремился стать я. Студентам ты нравишься, Селли. — И снова его глаза поднялись и встретились с ней взглядом.

— Я полагаю, они все были девушками? — спросила она. Увидев его утвердительный кивок, она продолжила, — почему же не парни?

— Почему не парни? Потому что секс тоже важен, а я не гей. Что может быть более убедительным доказательством одобрения, чем секс? Демонстрация своей привлекательности молодой умной девушке в соревновании с молодыми привлекательными парнями стало моей почти навязчивой идеей. Ты правильно выразились: феромон — это мой интеллект. Но доказательством его эффективности — в том смысле, что я хотел доказать себе, что я ещё не стар и не дряхл — является то, предпочтёт ли меня умная молодая девушка своим физически гораздо более привлекательным сверстникам. Возможно, это некрасивый ответ, но он честный.

— Грэм, давай ради аргумента согласимся, что тебе важно доказать свою привлекательность для молодых девушек…

— Нет, дело не только в этом, — вмешался он, — молодой, свежий ум.

— Молодой, свежий ум! Грэм, это похоже на клиническое описание подопытного.

— Селли, ты знаешь, что я не это имею в виду.

— Тогда давай пропустим это. Вот что я хотела сказать. Ты выбрасываешь сеть, наполненную пикантными лекциями и сексуальными насекомыми. Ты заботишься о том, чтобы выбросить обратно в реку всех студентов, которым ты ещё не поставил оценку или которым не исполнился двадцать один год. И вот, ты вытащил Селестину Прайс: молодую, умную и все такое. Ты настолько хитрый, что она даже не осознает, что её поймали. А ты? Ты получаешь необходимое подкрепление, чтобы забыть свой страх перед потерянной молодостью или любую другую проблему, которую создаёт в тебе твой мужской климакс. — Лафкин поморщился, как будто ему было больно. Она продолжала, не обращая внимания. — Ты меня поймал, я охотно согласилась, и мы наслаждались друг другом. Ты многому меня научил, и я не имею в виду то, что мы делали в постели. Это длилось достаточно долго, и у меня не возникало ощущения, что меня используют. И тут, бац! Утром, всего через несколько часов после тёплого и нежного вечера, ты отправил меня собирать манатки.

— Манатки? Я те6я отправил? Зачем так грубо, — взмолился он.

— Но это то, что ты сделал. Поэтому, когда ты сказал мне, что между нами всё кончено, всего через несколько минут после того, как я кричала от удовольствия, я почувствовала себя такой униженной. Ты превратил меня в сексуальный объект, использованный для какой-то техники, которую ты разработал вместе с бог знает сколькими "молодыми свежими умами".

— Селли.

— Что, Селли? Помнишь причину, по которой ты сообщил мне о своём решении? Твоём, Грэм, а не нашем! Потому что ты мог влюбиться в меня! Как будто это какая-то болезнь, которую ты вот-вот подхватишь.

До сих пор ты говорил только о том, что этот тип отношений дал тебе. Позволь мне рассказать тебе, что они значили для меня. Чтобы сохранить самоуважение, чтобы чувствовать уверенность каждый раз, когда ты меня гладил, ласкал, целовал, побуждал меня доставлять тебе удовольствие, я должна была быть уверена, что нас объединило нечто большее, чем секс. Мне пришлось забыть о нашей разнице в возрасте, потому что я должна была чувствовать, что в каком-то смысле мы были ровесниками или, по крайней мере, равными, которые что-то предлагали друг другу. Мне пришлось поверить, что ты делаешь это не просто с лицом, телом, текстурой кожи или годом на моих водительских правах. Мне пришлось поверить, что ты делаешь это со мной, с человеком, с Селестиной Прайс, с кем-то, кто в конечном итоге имеет такое же значение, как и ты сам. — Селестина резко остановилась, как будто внезапно утомилась. Когда она заговорила снова, её голос был спокойным. — Но я его не имела, не так ли?

— Нет, это неправда. Ты действительно меня не слушаешь. Ты хочешь равенства между молодой девушкой и стариком…

— Пожилым человеком, Грэм, не стариком — Селестина начала успокаиваться.

— Спасибо за поправку. А как насчёт равенства между пожилым мужчиной и молодой женщиной? Мой страх, что наши отношения закончатся по твоей инициативе? На самом деле это было неизбежно, учитывая нашу разницу в возрасте. Чем глубже наше чувство, чем дольше наши отношения, тем сильнее моя последняя боль.

— И ты говоришь мне, что именно поэтому ты решил покончить с нашими отношениями? До того, как тебе стало слишком больно? Когда ты, возможно, станешь слишком стар, чтобы найти мне замену? — Да, — сказал Лафкин, — примерно так.

— Грэм, — категорически сказала Селестина, — я просто не верю, что это так просто. — Она отодвинула сиденье и поднялась. — Пошли. Я сказала Джин, что привезу тебя в департамент к одиннадцати.

Селестина вошла в лекционный зал всего за несколько минут до начала лекции. Она была удивлена, обнаружив, что он почти полон. Её любимое место — посередине правого прохода, подходящее для того, что можно было быстро смыться из зала во время выступления — уже было занято. Она не узнала сквоттера, занявшего его, но это был кто-то не из химиков. Очевидно, что "Перепихон среди насекомых" Лафкина привлёк много клиентов. Селестине было любопытно посмотреть, как он будет выставлять свой товар. Она поняла, что никогда раньше не слышала, чтобы Лафкин выступал с исследовательской речью. Она всегда знала его только в роли учителя в то время, как сама играла роль восхищённой ученицы. Теперь, как искушённый критик, она будет слушать рассказ Лафкина о его собственных исследованиях.

Первые несколько минут были винтажным Лафкином.

— Практически все сексуальные аттрактанты выделяются самками насекомых, — отметил он, — но в энтомологической литературе появляются спорадические сообщения о существовании антиафродизиаков у мужчин. "Антиафродизиаки? У мужчин?" — спросите вы, — он изобразил удивление, — "но зачем?" — Некоторые студенты в аудитории начали хихикать, но Лафкин сохранял свою обычную невозмутимую маску, говоря о рискованных темах. Часть его лекционного стиля заключалась в том, чтобы не поощрять легкомыслие. Именно это его сочетание серьёзного выражения лица, размеренного тона и одновременного описания возмутительного сексуального поведения насекомых показалось когда-то Селестине столь неотразимым на его лекциях в Хопкинсе. Очевидно, он не потерял хватку. — Просто задумайтесь на мгновение о назначении человеческого пояса верности. Некоторые виды насекомых оказались умнее нас. Вместо неуклюжего пояса верности они разработали химический маркер, чтобы обеспечить сексуальную моногамию своих партнёрш. Предыдущие доказательства существования антиафродизиаков среди насекомых были косвенными, — заявил Лафкин. Теперь он собирался доказать этой аудитории, что они действительно существуют. Селестина могла почти ощутить, как зрители привстают, как будто кто-то дал им коллективный толчок. Она улыбнулась, обычные химические лекции, конечно, начинались не так. Лафкин был прав. Секс неотразим, особенно в науке. — Возьмите Lasioglossum zephyrum, — медленно произносил он слова, записывая их на доске, — также известную как потная пчела. Около десяти лет назад Берроуз из Канзасского университета обнаружил, что самцы потовых пчёл патрулируют гнезда и набрасываются на самок. Подобным напрыгиваниям, судя по всему, способствует женский запах, который можно приравнять к афродизиаку. Берроуза поразил тот факт, что напрыгиваний было много, но спариваний очень мало. "Ага, — подумал Бэрроуз, — самки потных пчёл спаривались лишь один раз". — Глаза Лафкина медленно скользнули по аудитории. В почти полной тишине слушатели ждали нового открытия. — Приезжает Пенелопа Кукук из Корнелла. Привязав несколько самок и выставив их самцам, летающим возле глинистого берега ручья — излюбленного места обитания потных пчёл — Кукук заметила, что по крайней мере полдюжины самцов направились к привязанной самке. Через минуту или две все самцы, кроме одного, уйдут, оставив спаривающуюся пару. Повторение этого процесса с той же привязанной, но теперь лишённой девственности женщиной показало, что она теперь непривлекательна.

— Лишённая девственности привязанная женщина! Как типично для Грэма, — размышляла Селестина, — держу пари, что половина класса думает о связывании. Но как привязать потную пчелу?

— Вы можете задаться вопросом, как можно привязать пчелу, — продолжал Луфкин, как будто сейчас он вёл с ней личный диалог. — Это просто. Прикрепите её за крылья к аппликатору с помощью скотча. Можно мне первый слайд, пожалуйста?

Слайды показывали естественную среду обитания потных пчёл; привязанные самки, словно распятые скотчем на деревянных аппликаторах; небольшие склянки, содержащие пыльцу, мёд и воду, а также одну пойманную девственную пчелиную самку. Каждый день такую девственницу пересаживали в другую склянку, в то время как содержимое тюрьмы предыдущего дня (Селестина вынесла заключение по протоколу эксперимента) экстрагировалось метиленхлоридом для сбора сексуального запаха FDE. Селестина не поняла, что такое FDE. — Эквивалент запаха женского дня, — добавил Лафкин.

После того, как было накоплено несколько сотен FDE, искусственные женские модели, сделанные из черного нейлона, обёрнутого вокруг кончика аппликатора, были ароматизированы несколькими FDE. Несколько таких распятий были помещены на землю так, что ароматные пластиковые девы возвышались прямо над вершиной вертикального берега ручья, где пчелы-самцы патрулировали взад и вперёд. Если один из возбуждённых самцов приближался к девственной пчеле на расстояние полдюйма и смотрел на неё более пяти секунд, его поведение засчитывалось как «зависание». Нападения, предполагавшие физический контакт с нейлоновой моделью, считались псевдоспариванием. Статистический анализ данных ясно продемонстрировал, что после того, как к надушенной нейлоновой девственнице несколько раз прикоснулся мужчина, вокруг неё произошло значительное снижение количества «зависаний». Антиафродизиак явно был предоставлен мужчинами.

Выделение активного фактора противодействия зависанию, которое было личным вкладом Лафкина, оказалось одновременно простым, но в то же время чрезвычайно трудным для объяснения. Несмотря на захватывающий биологический эффект, его химическая структура оказалась на удивление несложной. Селестина не удивилась. Она вспомнила, как испытала такое же чувство разочарования, когда Луфкин читал в классе лекцию о невероятно трудной изоляции первого феромона из шелкопряда Bombyx mori, а затем обнаружил, что чистое химическое вещество, выделенное немецкими химиками, было простым, давно известным органическим спиртом. Тогда он сделал несколько легкомысленный комментарий, который Селестина не забыла: «Давайте вспомним, что Bombyx mori синтезирует свой феромон, чтобы привлечь другое насекомое, а не для того, чтобы привлечь химика-органика и проверить его интеллект. Мы имеем дело с половым размножением — сохранением вида — а не с возбуждением человеческого интеллекта».

Сегодняшняя аудитория, очевидно, не возражала против химического разочарования. Они были не только удовлетворены, но и воодушевлены, и об этом свидетельствовали их восторженные аплодисменты. Внезапно Селестина поняла, что имел в виду Лафкин в кафе аэропорта. Доклад Лафкина, не содержащий никаких упоминаний о современной молекулярной биологии; рекомбинантной ДНК; белковых рецепторах, клонировании или моноклональных антителах; даже без новых аспектов аналитических или спектроскопических методов, кроме тех, которые сейчас используют все современные химики, — эта лекция увлекла аудиторию, которая была одновременно более многочисленной и разнообразной, чем обычно встречается на сверхсложных семинарах, проводимых на этом факультете. Судя по поднятым рукам потенциальных собеседников, студенты в аудитории явно оценили Лафкина, размышляла Селестина, но неудивительно, что это не впечатляло его коллег-учёных. Из его выступления даже не было очевидно, что здесь было взято из литературных данных — из лаборатории Кукука в Корнелле — и что было сделано в Хопкинсе Луфкиным и его студентами.

— Профессор Лафкин, — громко спросила Селестина, — надеюсь, Вы не сочтёте это богословским вопросом, но почему самец потной пчелы разработал такой химический маркер?» — Лафкин покосился на верхние ряды зала.

— Богословский? Вы имеете в виду, что студенты-богословы приходят на химические семинары? — Это был хитрый трюк, позволяющий дать ему время подобрать слова. Несколько хихикающих студентов обернулись в поисках источника вопроса. — Простите, — Лафкин позволил себе лёгкую ухмылку, — я знаю, что Вы имели в виду. Я могу только догадываться. Одна из возможностей заключается в том, что потовые пчелы в первую очередь озабочены размножением вида, а не сексуальной ревностью. Одного спаривания достаточно, чтобы её оплодотворить. Отмечая её как выполнившую свою репродуктивную функцию, другие самцы не будут тратить на неё свой репродуктивный потенциал, а скорее потратят его на других девственных пчёл.

— В таком случае, — возразила Селестина, — зачем использовать такие термины, как "перепихон"? Разве это не типичные модные словечки, описывающие человеческое поведение?

— Модные словечки? Мне нравится это слово в контексте пчёл. — Лафкин выглядел довольным хихикающей публикой. Селестина не оценила дерзость ответного удара Лафкина.

— Профессор Лафкин, — крикнула она, — возможно, выбор слов был неточным, но в моём вопросе есть смысл».

Лафкин коротко и пристально взглянул на Селестину. Теперь он взял свои записи и, как ведущий в конце выпуска новостей, постучал, собирая их в стопку. Это дало ему возможность чем-то заняться, пока он обдумывал ответ. Было ли это продолжением их диалога в аэропорту? Если да, то он решил пресечь это.

— Хорошо, давайте возьмём "перепихон". Видимо, Вам не нравится сама идея этого, и поэтому Вы возражаете против того, чтобы я использовал эти слова. Возможно, я ошибся, проявив некоторую легкомысленность в выборе названия для серьёзного научного доклада, но оно сыграло свою роль, не так ли? — Он обвёл рукой полный зал. — Но это максимум, что я себе позволил. Я просто использовал эту фразу как синоним короткого единичного события. Не стоит сразу приписывать мужские шовинистические мотивы потной пчеле или мне, если уж на то пошло. Самец пчелы на самом деле не эксплуатировал самку. Я пытаюсь сказать, что Вы допустите ошибку, если посмотрите на сексуальное поведение насекомых с антропоморфной точки зрения. Если нет других вопросов…? — Он бросил быстрый взгляд на аудиторию, взял свои бумаги и зашагал с трибуны к первому ряду, где сидела Джин Ардли.