Когда статья об онкогенезе появилась в журнале Nature, даже Кантор был удивлён количеством запросов на репринт. Они приходили волнами. Первые прибыли от людей, которые всегда направляются в библиотеку, как только последний номер журнала Nature появляется на полке “Текущие издания”: нетерпеливые бобры, которые не могут прожить и дня без горячих новостей в своей области. После временного затишья, когда оглавление этого конкретного выпуска Nature появилось в Current Contents[10], хлынула вторая лавина. С ростом стоимости подписок на журналы, Current Contents, перепечатывающий названия и абстракты статей всех журналов с адресами их авторов, стал божьим даром для учёных из бедных стран. Секретарь Кантора, чей брат был заядлым филателистом, внезапно занялся снятием марок со всех присылаемых запросок-карточек с просьбой прислать бумажную копию статьи, приходящих из Аргентины, Болгарии, Индии и десятков других стран.

Но для Кантора самым приятным ответом на статью стал один-единственный телефонный звонок. На следующий день после выхода журнала Курт Краусс позвонил из Гарварда и сказал, что эта статья не могла остаться незамеченной в Стокгольме. — Айси, если бы я был завистником, я стал бы ярко-зелёным. Но Вы знаете, что это не так. — Слова звучали почти убедительно. — Если я не смог придумать этот эксперимент, то я, по крайней мере, рад, что Вы это сделали. — Кантор почувствовал, как тёплый румянец удовольствия залил его лицо. Но Краусс ещё не закончил: — Айси, вы знаете, что шведы проводят опросы по всему миру в поисках кандидатов. Должно быть, Вы сами получали такие формы в прошлом. В этом году настала моя очередь — анкеты сейчас прямо передо мной. В разделе «Основания достижения» они просят предоставить библиографию, биографические данные и другие подтверждающие документы. Почему бы Вам не упростить мне жизнь и не прислать мне свои данные? А я позабочусь обо всем остальном.

В такие моменты научный этикет требует скромности. Но скромный взгляд в пол, обмахивания руками часто кажутся фальшивыми. Телефон добрее. Кантор оказался на высоте. — Курт, я знал, что это хорошая идея. — Это была лучшая идея, которая у меня когда-либо была! — Но мне ещё и повезло. Я уже рассказывал Вам о моем постдоке Джереми Стаффорде? У этого человека золотые руки — такой экспериментальной техники Вы ещё не видели. Я даже не знаю кто ещё мог бы такое сделать.

— У каждого из нас есть такие люди, — усмехнулся Краусс, — чтобы их найти, нужен только талант. Но рано или поздно кому-то придётся повторить эксперимент. С тем же успехом Вы могли бы поручить это нам — ведь Вы впервые высказали свою идею на моем семинаре.

— Я даже не начал писать подробную статью, — ответил Кантор, — я не думаю, что тут требуется спешка.

— Это не так, — категорически сказал Краусс, — пока Вы не опубликуете полную информацию, никто не сможет начать работать с этим. Просто пришлите нам подробности эксперимента. Таким образом, Вы будете знать, кто гарант вашей Good Housekeeping[11] печати. Но скажите мне, Айси, — продолжал он, — как Вам удалось опубликовать эту статью менее чем за две недели?

Кантор был доволен, что Краусс уловил даже этот нюанс его триумфа.

Альпинисты на вершины Гималаев вкушают свою славу считанные минуты. Только сделана фотография — флаг в одной руке, ледоруб в другой — как уже начинается возвращение в лагерь, чтобы не настиг следующий шторм или не закончился запас кислорода. Не так обстоит дело с научными Эверестами. В течение пары месяцев, до середины февраля, Кантор грелся на вершине, читая лекции, проводя семинары и симпозиумы, где он представлял теорию и излагал её экспериментальное доказательство.

Однако для Стаффорда этот период сам по себе был экспериментальной демонстрацией бахтинского анализа Лии. На тех мероприятиях, где Стаффорд присутствовал в аудитории, признание профессором вклада своего студента было образцовым. «Я не уверен, что мы могли бы предоставить это доказательство так быстро — или вообще — если бы не лабораторные навыки доктора Стаффорда, который находится здесь, в этой аудитории». Сопутствующая улыбка казалась искренней, а кивок в сторону Стаффорда вряд ли можно было назвать формальным. И все же Стаффорд посчитал и взвесил каждое "мы" и "я". Статистически, «я» звучало гораздо реже. Но не заключалась ли их функция, возможно, в том, чтобы превратить остальные «мы» в королевскую форму? «Слово в языке наполовину чужое», — Лия приклеила изречение Бахтина на стену над их телефоном. «Я становлюсь параноиком», — выругался на себя Стаффорд. Надо отдать должное его профессору, Кантор сделал все возможное, чтобы позволить ему самому ответить на большинство вопросов, касающихся эксперимента. Кантор даже попросил его предоставить Крауссу запрошенные детали, чтобы гарвардская группа могла приступить к повторению эксперимента. Но Стаффорду всегда было интересно, как звучит это «мы» в его отсутствие, как проявляются его экспериментальные способности, когда его нет рядом.

Ещё более раздражающим было появление Селестины на симпозиуме «Последние достижения в области гормонов насекомых», проходившем в Северо-Западном университете, где она, а не Джин Ардли, представила свои результаты по аллатостатину. Сидя в аудитории, Стаффорд вспомнил слова Кантора о том, что Стаффорд сможет сам как-нибудь рассказать об их работе на какой-нибудь будущей лекции. Но этого ещё не произошло. — Я знаю, что Вы не повторите своего первого провала на семинаре, — сказал Кантор без тени снисходительности в голосе, — но Вы ж понимаете… — Стаффорд понимал: в конце концов, тараканы не чета опухолям. И действительно ли это так важно? Главный результат их работы, самая первая публикация, на которую должен будет ссылаться любой другой учёный в этой области, подписана только двумя именами: Кантор и Стаффорд. По крайней мере, Стаффорд был избавлен от самой позорной участи научного сотрудника, быть погребённым под анонимным: et al[12]. Избегнуть этого библиографического эквивалента John Doe[13] было уже тем, за что можно благодарить судьбу.

Хотя в научных Гималаях наслаждаться триумфом вершины можно дольше, но и он не вечен. Рано или поздно даже Кантору и его проворному шерпу придётся узреть, как переменяется ветер и однажды февральским днём на чистом голубом небе появляется первое небольшое облачко. Курт Краусс позвонил из Гарварда и сообщил, что один из его лучших коллег, Юзо Охаси («Вы помните его, Айси, не так ли? Он мой Стаффорд»), не смог повторить эксперимент Стаффорда. Такая неудача была не редкостью в их области. Поскольку Кантор и Стаффорд опубликовали лишь предварительное объявление без подробностей эксперимента — это было похоже на то, как если бы один шеф-повар описывал другому чудесное блюдо, не передавая точный рецепт, — Краусс и Охаси имели в своём распоряжении только то, что Стаффорд отправил им по почте, по-видимому, он упустил какую-то важную деталь.

— Джерри, мне следовало просмотреть этот материал вместе с Вами, прежде чем Вы его отправите, — заявил профессор, — но я думаю, мы были слишком заняты, пожиная плоды нашей славы. Я хочу, чтобы Вы описали всю экспериментальную часть в мельчайших подробностях. В следующий раз люди Краусса должны быть в состоянии повторить ваш эксперимент.

Лия Вудесон находилась на той стадии работы над диссертацией, большая часть которой писалась дома. Было уже десять утра, и она только что вошла на кухню, чтобы наполнить свою чашку кофе. Стаффорд стоял босиком у раковины, в синих джинсах и футболке.

— Джерри, ты знаешь, который час? Я думала, ты ушёл с Селли.

— Я сегодня не пойду.

Она с беспокойством оглядела его: — В чем дело? Ты не заболел?

— В некотором роде. Но не в том смысле, в котором ты имеешь в виду. Мне нужно собрать много материала для Айси. Это займёт у меня несколько дней, и я ненавижу писать такие вещи.

— Несколько дней? — Она цокнула языком, — я думала, вы создаёте свои шедевры за несколько часов. Разве это не всё, что потребовалось для вашей знаменитой статьи в Nature? Или ты ещё не научился у своего профессора так быстро писать?

— Это не смешно, — сказал он угрюмо, — мне нужно написать не какое-то изысканно лаконичное письмо редактору. Мне нужно создать что-то вроде кулинарной книги: стиль не имеет значения, а краткость не одобряется. Оно должно быть предельно точным: не просто "добавьте несколько капель табаско, приправьте по вкусу и варите до готовности", Айси хочет описать все, что я сделал за эти три месяца, и достаточно подробно, чтобы это могли повторить в Гарварде: точное количество табаско, добавлялось ли оно по каплям или одной порцией, температура и время приготовления блюда… — Он фыркнул. — И я должен сдать все это к пятнице.

— Ну, Джерри, не унывай. У меня есть сюрприз для тебя и Селли.

Она когда-нибудь рассказывала тебе о квартете "Кронос"?

Стаффорд подозрительно взглянул на неё. — Никогда о них не слышал.

— Действительно? Удивительно, что Селли никогда тебе не рассказывала. Ну, это её дело, я полагаю. В любом случае, у меня есть билеты для нас троих на специальное представление, которое они дадут в субботу вечером в Чикаго. Мы выйдем пораньше, чтобы поужинать: я слышала про один греческий ресторан в Гайд-парке.

— И что, ехать в Чикаго только ради концерта и греческой еды? Мы вернёмся домой чертовски поздно.

— Ты что, не знаешь, что будет в следующую субботу? — Лия начала раздражаться.

— Нет.

— У Селли двадцать пятый день рождения. Только не говори мне, что ты забыл.

— Я не забыл. Я никогда и не знал. Она никогда об этом не упоминала. Лия смущённо молчала. Стаффорд выглядел удручённым.

— Спасибо, что сказала мне.

— Эй, держись, Джерри. Теперь у тебя есть шанс удивить её своей заботливостью. И тебе будет полезно проветриться после того, как ты всю неделю будешь писать, — утешала его она, — на обратном пути всегда можно поспать в машине или что-то ещё.

— Твоя машина слишком мала для чего-то ещё — Стаффорд быстро вышел из уныния.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Утром в четверг Стаффорд, который за шесть лет не пропустил ни дня из-за болезни, позвонил сообщить, что заболел. Он рассчитал время звонка, чтобы уловить пятнадцатиминутный интервал между приездом секретаря Кантора и самого профессора. Кантор был раздражён этой новостью, Стаффорд нужен был ему для подготовки отчёта для Краусса. Стаффорд, которого Кантор неизменно находил в лаборатории; который произносил слово "отпуск" с пренебрежением, созвучным собственному научному мачизму Кантора, — этому Стаффорду вдруг приспичило выбрать такое время, чтобы заболеть. В понедельник утром, когда ему сообщили, что Стаффорд позвонил из Южной Каролины и сообщил, что у его дедушки случился сердечный приступ, раздражение Кантора переросло в настоящий гнев:

— Чему этот человек предан, — ворчал он, — своему деду или лаборатории?

Такая бесцеремонность была совершенно нетипична для Кантора, но Краусса нельзя заставлять ждать. Кантор выбрал некорректный, но самый быстрый и простой путь: он сделал фотокопии всех соответствующих страниц из лабораторного журнала Стаффорда и отправил их в Гарвард с кратким сопроводительным письмом. В копировании лабораторного журнала Стаффорда не было ничего предосудительного. Лабораторный журнал учёного — это не личный дневник; сам смысл его существования состоит в том, чтобы быть использованным, если необходимо, для проверки другими исследователями. Такие журналы всегда можно купить в больших канцелярских магазинах, в прочном переплёте, с уже проштампованными номерами страниц в верхних углах. Аккуратность записей отражает их солидный, упорядоченный фасад: все они идут в хронологическом порядке, исчерпывающие и добросовестные, как руководство доступное для любого, кто решит в них разобраться. Точно так же, как руководители экспедиций на Эверест настаивают с раздражающими подробностями на, казалось бы, тривиальной дисциплине, Кантор вёл себя, когда дело касалось лабораторных журналов. Все приходилось записывать несмываемыми чернилами, а не карандашом; даже тривиальные расчёты приходилось производить здесь же, а не на отдельных бумажках. Каждого первокурсника-аспиранта встречала одна и та же речь: «Вы не можете написать в лабораторный журнал слишком много, вы можете написать только слишком мало, никогда заранее не знаешь, какая неучтённая деталь окажется решающей для результата эксперимента». Когда студенты уходили из лаборатории Кантора, лабораторные журналы следовало оставлять. В запертом книжном шкафу в просторном кабинете профессора хранилось более двухсот таких тщательно каталогизированных журналов — свидетельство более чем четверти века экспериментальной работы.

То, что Кантор увидел в журнале Стаффорда, обеспокоило его. Протокол эксперимента действительно существовал, но детали казались на удивление скудными. Стаффорд был звездой первой величины в лаборатории Кантора, поэтому у профессора никогда не было причин ставить под сомнение какие-либо из полученных им результатов или просматривать его лабораторный журнал. После утренних раздумий он решил позвонить Стаффорду в Южную Каролину, и тут возникла вторая загвоздка. У Стефани не было ни его номера, ни адреса. — Тогда дайте мне его местный номер телефона, — резко приказал он. Первые два звонка остались без ответа. Только вечером женский голос сказал: — Слушаю.

— Добрый вечер, — кратко ответил Кантор, — это дом доктора Стаффорда?

— Ну, он здесь живёт, — ответила Лия, — но сейчас его здесь нет. Он уехал из города.

— У вас есть номер телефона, по которому я могу с ним связаться?» — нетерпение Кантора можно было почувствовать даже по телефону настолько, что это вызвало любопытство Лии.

— Кто звонит? — спросила она.

— Меня зовут Кантор.

— Ох, — сказала она, поражённая, — одну минутку. — Лия много слышала о профессоре, но никогда до конца не верила в его существование. Она прижала руку к трубке. — Селли, тебе лучше ответить. Это Кантор, он ищет Джерри. Он звучит строгим», — предупредила она, передавая трубку.

— Могу я вам помочь, профессор Кантор? — спросила Селестина. Услышав свой титул, он несколько смягчился, как всегда бывало, когда он обнаруживал, что другой человек слышал о нем и ему не требуется предварительное представление. — Я Селестина Прайс, — добавила она и сделала паузу, — посмотрим, рассказал ли наконец Джерри обо мне своему профессору, — подумала она. Но Кантор не отреагировал. Её имя казалось смутно знакомым, но у него на уме были более неотложные дела. — Я, — она на мгновение заколебалась, а затем продолжила, — одна из соседок Джерри по дому.

— Я хотел бы узнать, не можете ли вы мне помочь? — Кантор отмахнулся от личной жизни своего помощника. — Мне очень надо связаться с Джерри. У вас есть номер, по которому он был бы доступен? Предполагается, что у его дедушки случился сердечный приступ в Южной Каролине.

Предполагается? Селестину зацепило это слово. Она использовала его же в прошлую пятницу вечером, когда по возвращении из лаборатории нашла вазу с розами и конверт от Джерри. Это был второй букет цветов, который он ей подарил за время их отношений. Сдержанное содержимое этого конверта сильно контрастировало с первым. В нём была одна из тех банальных поздравительных открыток, на которых была изображена лодка с фигурой на далеком берегу. «Извини, я опоздал на корабль. С Днём рождения!» — гласило напечатанное сообщение. Ниже было несколько предложений от руки:

У моего дедушки случился сердечный приступ (легкий!). Я уезжаю в Южную Каролину на несколько дней. Ты можешь позвонить мне по телефону (803) 555–5182. Жаль, что я не смог поехать с тобой в Чикаго. Мы компенсируем это, С любовью, Джерри.

— Посмотрите на эту дрянную открытку, — жаловалась Селестина, — если сердечный приступ был таким лёгким, почему он не мог подождать до воскресенья? Он мог бы сесть на самолёт в Чикаго. Я даже не знала, что у него есть дедушка.

— Селли, у каждого есть дедушка, — Лия прочитала карточку через плечо, — бедный Джерри. Но не волнуйся, Селли. Мы будем праздновать сами. Я не позволю никому испортить день рождения моего химика.

В конце концов, они провели незабываемое время: греческие официанты танцевали для них, квартет «Кронос» играл сдержанный модерн "Венских вечеров" — Шёнберг, Веберн и Берг, а в качестве бонуса Селестину ждал необыкновенный сюрприз: концерт проходил в большом зале с балконом только для них двоих. Лия все продумала. Она даже принесла с собой бинокль, через который они наблюдали за музыкантами в почти неприличных подробностях. Лия вспомнила рассказ Селестины о необычной одежде, которой славился квартет, — столь же необычной, как и некоторые из музыкальных произведений, которые Селестина слышала с Грэмом Лафкиным. — Подай мне бинокль, — сказала Селестина, когда в перерыве зажегся свет, — я обожаю наблюдать за людьми. — Медленно оглядывая в бинокль аудиторию, она внезапно напряглась: — Не может быть, — прошептала она слишком тихо, чтобы Лия могла расслышать, — это Пола.

Ее удивление было вызвано не присутствием Полы; в конце концов, Селестина знала музыкальные интересы своей тёти. Она даже упомянула о них Люфкину на первом концерте "Кроноса", когда на сцене появилась виолончелистка квартета Жоан Жанрено. Что её поразило, так это компаньон Полы: И. Кантор. Она никогда не встречалась с ним лично, но ходила на одну из его лекций вместе с Джерри. И теперь, два дня спустя, она, наконец, сама говорит с Кантором. Кто бы мог подумать, что он ведёт двойную жизнь? А как насчёт самого Джерри? Его отъезд в Южную Каролину был слишком внезапным.

— Да, — сказала она Кантору, — предполагается, что у его дедушки случился сердечный приступ. Лёгкий, он сказал. Я дам вам его номер.

— Надеюсь, Вашему дедушке лучше. — Кантор не оставил возможности для ответа; он и не подразумевал его, когда задавал вопрос. — Джерри, Вы знаете, что Краусс просит одного из своих постдоков повторить Ваш эксперимент. Вы знаете, что у них с этим проблемы, и я не могу позволить Крауссу долго ждать подробностей. Слава Богу, других людей, пытающихся сделать то же самое пока нет; они могут быть не настолько вежливы, чтобы рассказать нам о своих трудностях. Они могут просто опубликовать свой отрицательный результат. И я решил просто переслать Крауссу ксерокопии вашего лабораторного журнала. Все, что услышал Кантор в ответ, было тихое: — Да?

— Я уже несколько месяцев не заглядывал в него…

Прежде чем Кантор смог продолжить, Стаффорд быстро перешёл в наступление: — Ну, у вас не было причин, не так ли? За исключением нашей статьи в Nature — (в данном случае в слове "наш" не было двусмысленности), — Вы просили меня написать первоначальный вариант двух последних рукописей. Все, что Вы хотели увидеть, это мои черновики.

— Да, я знаю. — Какой бы обвинительный оттенок ни содержался в предыдущих словах Кантора, теперь он был приглушен. В отличие от некоторых других, которых он мог упомянуть, если потребуется, и которые почти никогда сами не писали тех статей, которые потом выходили под их именами, Кантор почти всегда сам готовил начальную версию своих статей. Он не раз с гордостью указывал на разницу между своей практикой и практикой профессоров-неавторов, которые, тем не менее, выступали в роли таковых. Кантор был беспощаден в осуждении такого поведения. Он чувствовал, что если в заголовке статьи написано чьё-то имя, то он несёт ответственность за все, что в ней есть. Лучший способ исполнить эту ответственность — написать статью самому.

Но даже он, Кантор — добросовестная суперзвезда, который устоял перед искушением огромных исследовательских коллективов, чтобы поддерживать свои скрупулёзные стандарты, как в лаборатории, так и в написании, — в последние годы сделал исключение для Джереми Стаффорда. Тон Кантора стал извиняющимся: — Джерри, я не могу отправить Крауссу только ксерокопии страниц Вашего журнала. Там слишком много недостающих деталей. Вы даже не указываете, какой буфер Вы использовали при исходном извлечении; у Вас нет описания разделительной колонки жидкостной хроматографии высокого давления; Вы не написали, откуда взялась аргиназа… — Вмешательство Стаффорда было безапелляционным: — Но Айси, это тривиальные вещи — стандартные методики, и вы знаете, в каких условиях я работал. Чтоб завершить то, что я сделал, — было чётко подчёркнуто первое лицо единственного числа, — менее чем за три месяца, потребовалось немало усилий. Наверное, я просто спешил с записями в журнале. Я разберусь с недостающими деталями, когда вернусь в среду. Они появятся у вас в офисе первым делом в пятницу утром.

Это было то, что Кантор хотел услышать. Письмо Крауссу было отправлено на неделе.

Большую часть марта единственное облачко на чистом горизонте Кантора не увеличивалось и не темнело. Но, как и погода на Эвересте, небо научной сферы может измениться с поразительной скоростью, в нашем случае, из-за одного телефонного звонка.

— Айси, я бы не волновался, — довольно невинно начал Краусс, — то есть, пока что, — добавил он после паузы, настолько короткой, что только ухо слушателя, приученного к самым тонким нюансам речи Краусса, могло услышать его и понять вложенный в него смысл. Кантор едва ответил: — О чём Вы, Курт? — он знал о чём пойдёт речь. — Мой постдок, Охаси, знаете, тот, который у меня работает над вашим экспериментом? Он опытный энзимолог. В его способностях просто нет сомнений. И это уже его вторая попытка. Он все ещё не может заметить повышения уровня аргинина в конце. И если никакого увеличения содержания этой аминокислоты не произойдёт, то что тогда будет с вашим.

Кантор прервал его на полуслове: — Я прекрасно знаю, что это значит. Что это будет значить. Курт, я сам повторю эксперимент со Стаффордом. Тогда я приглашу Вашего Охаси прийти в мою лабораторию и сделать его вместе с нами.

— Я знал, Вы скажете что-нибудь в этом роде. — Голос Краусса звучал обнадёженным и обнадёживающим. — Не беспокойтесь о нас, Айси. На этом этапе мы, конечно, не собираемся ничего публиковать по этому поводу. Но вам повезло: повторить Вашу работу пока никто не в состоянии. Вы ведь никому ещё не отправляли подробности эксперимента, не так ли? — Кантор недоумевал, почему его слова звучали так собственнически.

— Конечно, нет.

— В таком случае не беспокойтесь об этом.

Они оба знали, что означает "это". Чуть больше четверти года назад "это" стало известно как эксперимент Кантора-Стаффорда. Назвать эксперимент или теорию в честь первоначальных авторов — это высшая историческая награда в науке: закон Бойля, число Авогадро или даже эксперимент Милликена с падающей каплей, который принёс ему Нобелевскую премию в 1923 году, несмотря на некоторые сомнительные манипуляции с данными, — всего лишь несколько примеров. Однако такая награда редко присуждается без независимой проверки, которую намеревался обеспечить Краусс. "Это" также может означать Фиаско Кантора-Стаффорда. Во всяком случае, на месяц или два, пока эксперимент не будет забыт вместе с десятками других неудач в этой области. — Вам лучше поторопиться, — повторил Краусс своё предупреждение, — потому что, как только Вы напишете полную статью, и она выйдет в печать, Вы не знаете, кто ещё будет воспроизводить её в своей лаборатории.

Кантору не нужно было напоминать о ценности времени, хотя он даже не приступил к подробной рукописи. Всего через несколько минут Стаффорда вызвали в кабинет профессора, дверь, как обычно, закрылась.

— Джерри, Вы знаете, как выразился Краусс? "Не волнуйтесь… пока." Ну, я начинаю волноваться. Кантор уставился на своего молодого сотрудника, но взгляд Стаффорда оставался неподвижным.

— Что Вы планируете делать?» Голос молодого человека был приглушенным. Кантору стало жаль Стаффорда. Он хотел убедить его в срочности ситуации, а не обескуражить.

— Мы повторим Ваш эксперимент вместе. Не в главной лаборатории. В моей частной лаборатории. На этот раз я не буду рисковать. Все будет под контролем. Это, должно быть, ещё один пример того, что происходит так часто: незначительная, но важная экспериментальная переменная, не распознаваемая нами, влияет на результат. На этот раз Вы будете делать каждый шаг в моём присутствии. Так мы найдём то, чего не хватало в Вашем отчёте. Я не позволю чему-то подобному поставить под сомнение всю теорию. Allons, enfants de la patrie[14], сейчас же в лабораторию и начнём. — Год Кантора в Институте Пастера в Париже всё ещё проскальзывал в его случайных остротах. Стаффорд, который в аспирантуре в качестве иностранного языка изучал ФОРТРАН, на остроту не среагировал.

Временный переезд Стаффорда в частную лабораторию профессора вызвал бурные комментарии и даже злорадство среди некоторых членов исследовательской группы. Первоначальная неспособность Краусса повторить работу, изложенную в их статье в Nature, не обсуждалась на еженедельных групповых семинарах, но и не держалась в секрете. Хотя никого из студентов и научных сотрудников никогда не приглашали поработать в собственную лабораторию Кантора, едва ли можно считать повышением по службе то, что светловолосому мальчику профессора теперь было приказано повторить свой впечатляющий эксперимент под бдительным оком мастера.

Недели в лаборатории пролетели незаметно. Все зависело от окончательного аминокислотного анализа, который должен быть получен в понедельник. Когда Кантор прибыл тем утром, нервный и обеспокоенный, он встретил впечатляюще самоуверенного и бодрого Стаффорда. Через несколько часов Кантор был в радостном настроении. Анализ оказался ожидаемым: уровень аргинина в шесть раз превышал контрольный.

— Я использую эту возможность, — несколько помпезно заявил Кантор во время встречи специальной группы, которую он созвал в тот обеденный перерыв, — чтобы ещё раз воздать должное золотым рукам Джерри». Несколько пар глаз устремились к потолку, появилось несколько гримас. Глаза вернулись, а гримасы исчезли, как только Кантор продолжил: — Но я также накажу его, чтобы все извлекли из этого урок». И тогда Кантор официально объявил о том, о чем до сих пор только шептались: группа Краусса в Гарварде не смогла повторить эксперимент Кантора-Стаффорда. — Но, — указательный палец правой руки триумфально взлетел вверх, — мы повторили его сейчас». Подробно описав их работу и порассуждав о причинах неудачи в Гарварде, Кантор заключил: «Пусть это станет уроком для всех относительно важности лабораторных журналов». По меньшей мере половина аудитории с нетерпением ожидала следующего предложения: «В лабораторный журнал невозможно записать слишком много, но…

Когда Кантор вернулся в свой кабинет, он наступил на конверт с пометкой «Конфиденциально», который был подсунут под дверь. Сообщение, неподписанное и напечатанное, состояло всего из одной строки: «Почему доктор Стаффорд был в Вашей частной лаборатории в воскресенье вечером?»