— Боже, ты меня напугал, — воскликнула Лия Вудсон, открыв дверь в квартиру и увидев Стаффорда, растянувшегося на диване с журналом в руке. — Что ты делаешь дома в такую рань? Сейчас даже не шесть. Только не говори мне, что ты собираешься поужинать с нами сегодня вечером.

— Я закончил, — сказал он деловым тоном, — теперь вы будете видеть гораздо больше моего очаровательного «я». Вы даже поймёте, почему великолепная Селестина Прайс влюбилась в этого блестящего клеточного биолога. — Он подозвал жестом Лию. — Подойди, расскажи мне, чем занималась ты.

— Да ты изменился, Джерри, такой расслабленный; вежливый даже. Что ты там, наконец, закончил?

— То, что вы двое так дерзко называли моим секретным экспериментом. Готово! Айси закончит рукопись сегодня вечером. Завтра я обсужу её с ним, а потом он отправит её в журнал. Он выбрал английский журнал, чтобы здесь о ней никто не услышал, пока она не будет напечатана.

Лия встряхнула головой. — Вы, учёные: сначала надрываете задницу работая день и ночь, а потом описываете всё это за несколько часов. А мне нечего "описать". Я вообще не знаю, что я думаю о чём либо, пока не напишу об этом. И даже тогда я не стала бы это отсылать, пока не покажу своим друзьям, своему руководителю. И даже когда я пошлю это куда-нибудь, потребуется несколько месяцев, чтобы это приняли — если они ещё это сделают, — а после этого год или два, чтобы опубликовали. Но что меня действительно бесит, так это то, что вы так торопитесь опубликовать свою работу и все ещё сохраняете секретность. Разве вы не знаете, что значит слово "публикация", от латинского корня publicare — "делать общеизвестным"? Это то, чего хотят учёные?

— Не суди так строго, Лия. — Он слегка постучал по ней журналом. — Это будет секретом всего лишь ещё несколько недель. Я думаю, Айси хочет произвести впечатление на Краусса в Гарварде и ещё на нескольких крупных учёных.

— Скажи, что ты читаешь? — воскликнула Лия, глядя на дневник в его руке. — Моё Лондонское книжное обозрение? Что с тобой, доктор Стаффорд? — Она откинула назад упавшие на глаза волосы. Это был один из её типичных жестов, и однажды Стаффорд спросил у неё, почему она не пострижётся покороче. — Вы, учёные, всё равно не поймёте: писателям нужно чем-то занять руки, когда они не пишут. Вот почему многие из них курят. Я не курю, поэтому откидываю волосы, — ответила она. Он просто кивнул и прекратил эту тему. Он научился оставлять последнее слово за Лией.

Теперь озорная улыбка пробежала по его лицу. — Я просто хотел узнать, чем сейчас занимаются литературные критики. И что я нахожу? Даже здесь есть публикации учёных! И при этом лауреатов Нобелевской премии: Макс Перуц.

— Шутишь? Покажите мне!

Он указал на статью о Клаусе Фуксе. — Настоящий мошенник, но статья забавная. Прочитай как-нибудь.

— Мошенник? Я думал, что учёные — образцы честности и никогда не обманывают.

— В науке Фукс не жульничал — там он был довольно дотошным. Он был советским шпионом в Лос-Аламосе во время проекта атомной бомбы. Но хватит об этом. Давай что-нибудь сварганим на ужин. Сегодня вечером я готовлю.

— Селли, давай уедем на пару дней. Смотри, сколько там снега.

Ты можешь научить меня кататься на беговых лыжах. Ты говорила, что покажешь этому мальчику с Юга кое-какие из тех видов спорта, которыми вы, мускулистые женщины, занимаетесь на Западе. Как насчёт того, чтобы проветрить мозг и потренировать тело?

— Я бы с удовольствием, Джерри, — сказала она, покачивая головой, — но пока что только в постели. Я сейчас не могу уехать, я только учусь делать вирусные вставки. Джин занимается этим со мной — мы учимся этому вместе, поэтому я сейчас следую её графику.

— Ты не можешь отчалить даже на пару дней? Чтобы отпраздновать мой триумф?

— Я не могу, — твёрдо сказала она, — помнишь, ты не мог выделить даже несколько часов, чтобы отпраздновать мой. Кроме того, что скажет Айси? Он готов выпустить тебя из лаборатории?

— На этот раз он не будет возражать. Он сказал, что после того, как мы завтра отправим статью, он уедет в пятницу утром и вернётся только в понедельник. Давай, уедем на это время. Мы никогда не проводили вместе два дня подряд.

— Да, я знаю — пробормотала она, думая о Грэме Лафкине, который сказал ей, что тридцать шесть часов подряд с мужчиной — две ночи и день — являются sine qua non[6], если она хочет узнать его поближе. Даже сейчас она не была уверена, есть ли реальный смысл в этом высказывании, но выходные в Нью-Йорке с Грэмом когда-то были потрясающими.

— Я не могу, Джерри. Мы находимся на очень важном этапе нашей работы. Возможно, через пару недель.

— А что, если снег уже растает?

— Если растает, мы поедем в большой город на культурный сабантуйчик. У меня есть тётя из Портленда, которая только что переехала в Чикаго. Она сказала мне, что я могу остановиться у неё в любое время. Я уверена, она не будет возражать, если ты разделишь со мной мою постельку. Кстати, о постельках — давай…

— Давай, — сказал он, — мой мозг переполнен.

— Давай в эти выходные что-нибудь другое, — сказал Кантор по телефону, — у меня настроение отпраздновать. Как насчёт исполнения опуса № 6?

— Опять Гайдн? Айси, я думал, ты хочешь другое.

— Кто говорит о Гайдне, Сол? Я имею в виду Боккерини». Кантор был доволен тем, как обыграл свою первую скрипку Сола Минскоффа. Они были одноклассниками в Городском колледже Нью-Йорка и с тех пор не прекращали общаться. Минскофф был первоклассным музыкантом; настолько хорошим, что какое-то время он размышлял, стать ли ему профессиональным скрипачом или юристом. Судейская скамья победила, но где бы Минсков ни жил, у него всегда собирался любительский квартет. Теперь у Сола была процветающая практика в Чикаго, и когда тот узнал о приезде Кантора, сразу же заграбастал его. Альтисты-любители были редкой породой, особенно настоящие альтисты, в отличие от разочарованных скрипачей. Последних было много; найти второго скрипача для квартета, даже в кратчайшие сроки, было вообще несложно.

— Аа! — заметил Минскофф, переваривая эту лакомую новость, — Боккерини. Даже более продуктивный, чем Гайдн. Ты знал, что, когда дело дошло до струнных квартетов, он обыграл Гайдна со счётом 91:83?

— Нет, не знал. — Соул всегда должен побеждать, когда дело касается музыки, — подумал Кантор.

— 91 квартет — это ещё ничто. Он написал не менее 125 струнных квинтетов. Если я когда-нибудь найду второго виолончелиста, мы попробуем его опус 37, № 7. Какое рондо! — Он напел несколько тактов. — Кстати о виолончелистках, я познакомлю тебя с новой: Полой Карри…

— Пола? — Кантор сделал акцент на последнюю букву. — Я думал, у нас мальчишник.

— А, я понимаю: с нами не было женщин с тех пор, как ты присоединился, да? Но ты знаешь, как-то к этому было близко… там была женщина-альтистка, которой двое других были очень увлечены. Я настоял на тебе. Так или иначе, Херб попал в аварию и сломал ногу. Невозможно играть на виолончели с гипсом. Слава богу, его виолончели не было в машине. И слава Богу, в такой короткий срок я нашёл другого виолончелиста. Она должна быть хорошей, хотя я её ещё не слышал. Она здесь новенькая.

— Очень сожалею о Хербе. Кстати, я хотел предложить на этот раз сыграть у меня дома — остальные здесь ещё никогда не были. После Боккерини у меня есть сюрприз. А остальным лучше расскажи про опус № 6, вдруг кто захочет попрактиковаться…

— Айси, не начинай. Мы, может, любители, но не новички. Мы все умеем читать с листа. И мы играем для себя, а не для публики. Первый опыт нового произведения; вместе открыть для себя какой-нибудь прекрасный раздел; справиться со сложной частью с первого раза — всё это разрушается, когда тренируешься. Нет, No, Nein, Non!

— Кто это? — прокричал Кантор в домофон. Громкий звонок пригнал его из ванной с кремом для бритья на лице. Кто это могло ещё принести? Члены квартета должны были пожаловать только через сорок пять минут.

— Пола. — Статические помехи в интеркоме были ужасными.

— Сколько раз я говорил домовладельцу, чтобы он это исправил, — ворчал Кантор. — Это должен быть эксклюзивный кондоминиум на берегу озера, а не какая-то второразрядная многоквартирка.

— Кто? — Кантор ничего не понял.

— Пола Карри, — повторил голос, — я виолончелистка. Боюсь, я немного рано.

— Рано, рано, — Кантор пробормотал себе под нос. На нем даже не было галстука. Чувствуя себя ещё более раздетым, чем был, он нажал кнопку. — Поднимайтесь. Пятнадцатый этаж. Поверните налево, когда выйдете из лифта.

Кантор быстро умылся и схватил галстук-бабочку — одну из его стилистических идиосинкразий на вечернее сити; он быстро и умело завязал его вокруг воротника своей синей рубашки. В течение недели он всегда носил обычные галстуки под белым лабораторным халатом или пиджаком. У него было достаточно времени, чтобы причесаться, прежде чем раздался звонок в дверь.

Пола Карри с виолончелью в правой руке возвышалась над Кантором; Глядя на женщину в обрамлении открытой двери, Кантор почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Заходите, — пробормотал он, — я ещё никого не ждал. Афина Паллада с копьём, — это все, о чем он мог думать, пока она проплывала мимо него; — или, может быть, Брюнхильда в "Валькире"? С такими длинными светлыми волосами, ниспадающими волнами на плечи ей повезло, что она не стала скрипачкой, они просто запутывались бы в струнах. — Проходите, — повторил он, — и позвольте помочь вам с пальто. Этот ритуал вызвал у неё первый взрыв смеха, когда она перекладывала виолончель из одной руки в другую, в то время как Кантор каждый раз тянул за занятую руку. Когда Кантор наконец взял шубу в руки, он решил, что это все-таки Афина Паллада: её платье без рукавов цвета шампанского легко могло сойти за какую-нибудь из тех тога-подобных одеяний, какие носили греки. Она осторожно положила виолончель на пол и вошла в гостиную.

— Какой вид! — Она подошла к низкому дивану у широкого окна и наклонилась, чтобы посмотреть на бархатисто-черную на фоне заснеженного берега воду озера Мичиган.

— Вам когда-нибудь это надоедает?

— Нет, даже не знаю. Я провожу здесь не так много времени — обычно только по выходным.

— Почему же? — Пола Карри без подсказки села на диван, её обнажённые руки, задетые прядями светлых волос, вытянулись вдоль спинки. Озорные прищуренные глаза, слегка приоткрытый рот, широкие губы, накрашенные красным, высокие славянские скулы, полная грудь, придававшая ей стройность. Её тело казалось почти zaftig[7] — эта комбинация представляла собой поразительное зрелище, когда Кантор стоял перед ней. — Вы много путешествуете? — она спросила.

— Не очень много. Но место, где я работаю, слишком далеко, чтобы добираться отсюда, — Кантор хотел сменить тему.

— Где это? — упорствовала она. Он кратко упомянул об университете, предполагая, что она, как аспиранты, с которыми он имел дело, почувствует его сдержанность и будет уважать её. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что ему удалось лишь разжечь её любопытство.

— Так вы преподаёте?

Кантор кивнул: — И провожу исследования. На самом деле, даже больше исследования, чем преподаю.

— В какой области?

— Клеточная биология.

— Вот это совпадение! — воскликнула она, — у меня племянница там занимается химией. Она аспирантка, работает над докторской диссертацией. Интересно, может вы её знаете? Селестина Прайс. Она дочь моей сводной сестры.

— Имя ни о чем не говорит, — ответил Кантор после некоторого размышления. — Если она не посещала мои предметы, маловероятно, что я бы встретил вашу племянницу. Наша школа огромна — почти тридцать тысяч учеников, а химический корпус находится довольно далеко от Наук о жизни. — Он решил перейти в наступление, прежде чем она сможет задать ещё один вопрос. — Мисс Карри…

— Вы можете звать меня Пола. Ведь мы будем в одном квартете. А как ваше имя?

Кантор покраснел. Ему всегда было не комфортно, когда ему навязывали фамильярность. Это была одна из причин, по которой он публиковался только под своими инициалами. То же самое было и с его визитной карточкой. — Люди зовут меня просто Айси[8], — пробормотал он.

— Ледяной? Даже в эту холодную декабрьскую ночь вы не кажетесь мне ледяным. Как вы получили это прозвище?

Кантор отказывался видеть юмор в этой ситуации.

— Не ледяной. I.С., — тщательно выговаривал он буквы.

— О, я понимаю, — сказала она, поддразнивая его, — Айси., что означает. — Кантор знал, что произойдёт. Он решил твёрдо положить этому конец. — Мисс Карри. то есть Пола. как я понимаю, Вы только что переехали сюда из Портленда. Что привело Вас в Чикаго? — Давайте, сядьте сюда, — она похлопала по подушке рядом с собой, — я не привыкла, чтобы люди возвышались надо мной. Кроме того, Вы выглядите не очень комфортно, когда там стоите. — Она повернулась к нему в профиль. — Какова причина моего приезда в Чикаго? Обычная, земная причина: мужчина.

— И чем ваш. — Вопрос Кантора вырвался ещё до того, как он осознал проблему. Как мне назвать этого мужчину, лихорадочно думал он: муж, любовник, друг — мужчина занимается? — продолжал он неуверенно. — Почему он переехал сюда?

Снова смех зазвенел у него в ушах.

— Я не имела в виду, что переехала сюда с мужчиной. На самом деле я приехал в Чикаго, чтобы сбежать от мужчины. Он всё ещё в Портленде. Слава богу, — добавила она и снова откинулась на подушки. — А вы, Айси? В доме есть хозяйка?

Кантор покраснел в третий раз за этот вечер.

— У меня никого нет.

— Вы гей? — спросила она. Шокированное выражение лица Кантора заставило её прижать руку ко рту. — Извините, я просто пошутила. На Западе, откуда я родом, это совершенно дружеский вопрос. Но я думаю, это на самом деле не моё дело.

— Все в порядке, — сухо сказал он. — Я разведён. Уже давно». Неужели одиннадцать лет — это такой долгий срок? Он не думал о своей бывшей жене несколько месяцев. Ему сейчас было бы трудно описать лицо Евы, так глубоко оно осело в неиспользуемых файлах его памяти. Но что он все ещё помнил, так это тот вечер, когда она вошла в его тускло освещённый кабинет, где он сидел за столом и читал PNAS или это был какой-то другой журнал. Он не знал, как долго она наблюдала за ним, стоя у двери. Это её "Айси!" было произнесено с таким действительно отдающим льдом холодом, что заставило его поднять голову и положить палец на тот абзац, где его прервали. — Давай прекратим все это, — сказала она.

— Прекратим что?» — спросил Кантор, его разум все ещё был затуманен терминами, гораздо более длинными, чем такие ёмкие слова.

— Все это», — ответила Ева, неопределённо махнув рукой по комнате.

— Давай разведёмся.

Пола Карри подошла, чтобы осмотреть четыре стула, выстроенных в ряд около каждого пюпитра. — Я никогда не играла сидя на Хепплуайте. А этот сервант: это королева Анна, не так ли? — Кантор кивнул, не произнеся ни слова.

— А что насчёт этого стула? — спросила Пола, — почему бра-свечи так закреплены на подлокотниках? Если бы у вас были настоящие свечи, вы бы обожгли локти.

— Нет, если вы сядете правильно. Они будут перед вами, а не позади. — Кантор оживился. — Это "стул курильщика", на котором вы сидите верхом, как будто на лошади, — добавил он.

— Конечно! Как глупо было не догадаться.

Он подошёл и выдвинул две коробки на петлях по обе стороны подлокотников.

— Мужчина хранил в них свои принадлежности для курения и использовал широкую заднюю поверхность как стол для чтения. Я не курю, поэтому держу там бумагу и карандаши. Кресло неплохо подходит для чтения журналов. Вы можете довольно легко делать заметки.

Пола выглядела впечатлённой.

— Могу ли я спросить, где Вы это нашли? Здесь, в Чикаго?

— Нет. В Лондоне.

— Случайно не в "Маллете" на Бонд-стрит?

— Нет. На аукционе.

— Сотбис или Кристи?

— Почему Вас так это заинтересовало?

— Просто профессиональное любопытство.

— Это было умно, — признал Кантор. Она хочет, чтобы я спросил о её профессии. — Простите меня, — возразил он, резко меняя тему, — я не очень хороший хозяин. Могу я принести Вам что-нибудь выпить? У меня есть…

— Нет, спасибо, ничего. — Она положила руку ему на плечо, чтобы удержать его от намеренья подняться. — Хотя, если подумать, Вы можете мне что-нибудь принести. Ваш вид, — она указала на окно, выходящее на озеро, — и ваша мебель заставили меня забыть, почему я пришла так рано. Могу я взглянуть на партитуру Боккерини? Я никогда не играла эту пьесу, и у меня не было времени её найти.

— Только если Вы не скажите Солу Минскоффу, что я Вам её показывал. Он не верит в репетиции.

— Я понимаю. Не скажу ни слова. — Кантор почувствовал, что они вернулись на нейтральную территорию.

— Откуда Сол узнал о вас? — спросил он.

— Через адвоката в Портленде, с которым я играла. — Кантор понял, что она уловила его вопросительный взгляд ещё до того, как он сам успел его заметить. — Всего лишь вторая скрипка, — добавила она, улыбаясь.

Для первого выступления с новым участником квартет Боккерини имел солидный успех. В конце третьей части, аллегро, на их лицах сияло удовольствие.

— Неплохо, а? — крикнул Минскофф, — и мы даже не тренировались. Посмотрим, как пойдёт последняя часть.

Он вытер лоб носовым платком, прежде чем положить его обратно на шею, и повернулся к виолончелистке, сидевшей прямо напротив него: — Пола, что ты предлагаешь на бис?

Кантор поднял брови и заметил, что Ральф Дрейпер, второй скрипач, делает то же самое. Они знали, что означает этот сигнал: Сол Минскофф никогда не советовался с коллегами по поводу выбора музыки. Он либо предлагал, либо налагал вето.

— Давайте сделаем Опус 59, № 1, — ответила она без малейшего колебания, — по крайней мере, первую часть.

Кантор и Дрейпер снова обменялись взглядами. Собирался ли он позволить ей уйти от наказания? Первая часть именно этого квартета Бетховена, первого из трех Разумовских, славилась партией виолончели, которой открывается пьеса. Первая скрипка, безусловно, оказалась в этом списке второй скрипкой.

— Давайте», — сказал Минскофф.

В сознании Кантора появилось ещё одно непрошеное воспоминание. Ей-богу, подумал он, мне придётся спросить Сола, помнит ли он ту же сцену. Во время своего последнего года обучения в Городском колледже Минскофф и Кантор гуляли по Вашингтон-сквер. Работала выставка живописи под открытым небом. Они неспешно рассматривали множество пейзажей, грубых абстракций и китчевых сюжетов, которыми всегда наполнены подобные экспозиции. Именно тогда Сол указал на большое масло, висевшее на дереве. — Посмотри на её сиськи. Хотел бы с ней поиграть? — спросил он с непристойной ухмылкой на лице. На картине была изображена обнажённая женщина с виолончелью, зажатой между бёдрами и со смычком, поднятым в правой руке, как будто она собиралась начать играть. Картина этого вечера была гораздо более тонкой и изысканной: блондинка Пола Карри с полузакрытыми глазами и мечтательным выражением лица обнимает полированную виолончель, уткнувшись головой в гриф инструмента.

— Айси! — Резкий окрик Минскоффа вернул его к реальности. — Мы играем квартет, а не трио. Сначала!

Сразу как прозвучала последняя нота, прежде чем Минскофф опустил смычок, Кантор вскочил:

— Народ, можете отложить свои инструменты и убрать с дороги пюпитры. Я вернусь через несколько минут. Сегодня вечером у нас небольшой праздник.

Кантор закрыл за собой кухонную дверь. Все было разложено заранее: икра в стеклянной чаше, готовая к укладке в серебряный сосуд до краёв заполненный колотым льдом; тонко нарезанный черный хлеб, тщательно разложенный и плотно накрытый полиэтиленом; копчёная форель; и хрустальный графин, наполненный темно-красным вином. Осталось только взбить яичный белок. Кантор собирался положить его в основу суфле, которое он приготовил днём ранее, когда дверь позади него открылась.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Пола Карри, — и что Вы там готовите?

— Я только доделываю десерт. Это сюрприз. Почему бы Вам не взять икру и форель? — Он кивнул головой. — Я просто поставлю это в духовку. Я вернусь через минуту.

Вернувшись в гостиную, Кантор зажёг свечи, приглушил свет, немного чопорно выпрямился и объявил: — На этой неделе мы завершили очень важный эксперимент. Это праздник: икра, копчёная форель и, — он взглянул на свои золотые часы Patek Philippe, — десерт-сюрприз ровно через двадцать девять минут.

— Расскажите нам об эксперименте, — попросила Пола.

— Прежде чем ты это сделаешь, — перебил Минскофф, — где водка? Кто-нибудь слышал об икре без водки?

— Ты и сейчас. У меня её нет в этом доме. — Кантор повернулся к Поле Карри. — Надеюсь, Вы не против. Я редко развлекаю себя подобным. Я мог бы выпить просто немного белого вина, но это, — он поднёс графин к одной из свечей, чтобы показать чистый красный цвет, — особенная бутылка — Шато Марго 1961 года. И если нашему адвокату понадобится оправдание для красного вина, десерт скоро предоставит его.

— Покатит, — Минскофф выглядел удовлетворённым, насыпав на тарелку щедрую порцию блестящего черного жемчуга, — но где же яичный белок, лук, лимон?

— Сол, это не какой-то каспийский отброс, поедаемый в штетеле[9] твоих предков, это белуга. Я не собираюсь заставлять вас заглушать её вкус яйцами или луком. Лимон ещё куда не шло, если ты настаиваешь. — Пола Карри намазывала хлеб икрой.

— Почему бы вам двоим не бросить эту колбасу из оленины и не насладиться белугой?

— Браво! — воскликнул Дрейпер и поднял стакан.

Шоколадное суфле произвело настоящий переворот. Даже Минскофф похвалил его: — Айси, maestoso! — Он поднял свой стакан. — Если ваш лабораторный эксперимент оказался хотя бы вполовину таким успешным, вы станете знаменитым. — Он причмокнул губами и посмотрел на собравшихся. — Пора. Пола, могу я Вас подвезти? — Нет, спасибо, — ответила она, — я доберусь сама. Я останусь ненадолго и помогу Айси прибраться. Его нельзя оставлять делать это в одиночку — не после такого проявления виртуозности». Когда входная дверь закрылась, она продолжила: — Теперь, когда скрипачей больше нет, у нас остался редкий дуэт: виолончель и альт. На чём вам сыграть?

Этот комментарий застал Кантора врасплох. Он остановился, пытаясь прочитать ее лицо. Выражение её глаз, удовлетворение собственным остроумием, скрытое их блеском, могло означать почти что угодно. Он решил перестраховаться:

— Ну, есть дуэт Бетховена ми-бемоль мажор, а ещё Хиндемит…

— Неважно, — прервала она и взяла его за руку, — пойдёмте на кухню и приберёмся. У Вас есть фартук?

Вместе им потребовалось всего несколько минут, чтобы загрузить посудомоечную машину. Кантор как раз сушил последний бокал, который вымыл вручную, когда гостья снова застала его врасплох.

— Вы мне нравитесь, Айси. Вы выдающийся повар; ценитель антиквариата, полагаю, Вы и хороший клеточный биолог. Может перейдём на "ты"?

— Конечно, давай. Со всей скромностью, в числе первых», — ответил он с притворным самодовольством.

— Сносный альтист…

— Я знал, что есть одно "но".

— Нет, никаких "но". Ты бы не попал в секцию альтов филармонии, но мне нравится, как ты играешь. Ты не топаешь постоянно ногой, тебе явно нравится музыка; твоё лицо показывает это. И, если только ты не жульничал насчёт отсутствия предварительной практики, ты неплохо справился с Боккерини. Настоящий человек эпохи Возрождения. Думаю, я назову тебя Леонардо, а не "Айси" — так гораздо теплее. Скажи мне прежде, чем я уйду, Леонардо, чем ты ещё занимаешься?

Уже насторожившись, Кантор подготовил ответ.

— Пола, я знаю тебя всего несколько часов, но я готов поспорить, что, если бы ты действительно хотела это знать, ты бы узнала сама. Верно?

— Ты прав. Кстати, сколько тебе лет, Леонардо?

— Это связано с предыдущим вопросом?

— Может быть, — признала она, — так сколько?

— Почти шестьдесят.

— Действительно? Я бы предположила, что тебе было около пятидесяти. Кажется, ты в довольно хорошей форме. Ты занимаешься спортом? Пробежки?

— Пробежки? — Кантор постарался вложить в это слово столько презрения, сколько могли выдержать восемь букв.

— Пола, — он сделал вид, что нахмурился, — когда мне хочется потренироваться, я быстро ложусь, пока это чувство не пройдёт.

Пола посмотрела на него с сомнением. — Это слишком умно. Ты это только что придумал? Признайся, Леонардо.

— Я просто вспомнил. — Он сделал паузу на мгновение, а затем продолжил с улыбкой на лице: — Но я это не придумал. Насколько я помню, первым, кто сказал это, был бывший президент Чикагского университета.

— По крайней мере, ты честен, если не оригинален.

— Конечно, я честен, — ответил он, — разве ты не знала, что все учёные честны. Некоторые даже честны и оригинальны. Как этот Леонардо.

— Поскольку у меня нет материала для сравнения, я сменю тему.

Когда ты уезжаешь из Чикаго назад в университет?

— Обычно в воскресенье вечером или, может быть, в понедельник утром. На этот раз в лаборатории не так много работы, — сказал он с удовлетворённым вздохом.

— В таком случае приходи ко мне в воскресенье. Я продемонстрирую свою многогранность. Обед или ужин?

— Давай приготовим обед, — ответил он после паузы.

— Хм, — пробормотала она, не поднимая глаз, пока писала свой адрес на листке бумаги.

Прошло две недели без снегопада. Было ещё холодно, но, по словам Селестины, старый снег был слишком твёрдым для новичка в беговых лыжах. — Давай сядем на поезд до Чикаго, — предложила она Стаффорду, — и переночуем у моей тёти. Она тебе понравится. Она совершенно особенная.

— Она знает, что ты кого-то берёшь с собой?

— Пока нет, но она не будет возражать. Она очень гостеприимна. Однако, я всё же предупрежу её.

— О чём? — он ухмыльнулся.

— О твоём поведении за столом, конечно же.

— Так чем она занимается, эта твоя тётя? И есть ли дядя?

— Нет. Раньше она жила с мужчиной в Портленде, юристом… Но в плане семьи она у нас индивидуалист. Но она живёт одна в Чикаго.

— А занимается она чем? — настаивал Стаффорд.

— Она была одним из лучших декораторов интерьеров в Портленде: модные офисы, квартиры яппи, реставрация старых домов — вот и всё.

— И почему она переехала в Чикаго?

— Почему? Почему? Почему? Джерри, ты задаёшь слишком много вопросов. Спросишь её сам в следующую субботу.

— Почему Вы переехали на Средний Запад, мисс Карри? — спросил Стаффорд первым же делом после того, как поблагодарил Полу Карри за гостеприимство.

— А зачем Вы? — Паула умела отвечать вопросом на вопрос, особенно если не хотела отвечать на свой. — Вы не похожи на жителя Среднего Запада.

— Я из Южной Каролины.

— И баптист в придачу, — засмеялась Селестина.

— И чему же западная унитарианка научилась у своего кавалера-баптиста?

Селестина подхватила насмешку своей тёти:

— Не очень многому. В нашей паре я главный учитель. Пола, ты знаешь, каким фактам о жизни они учат молодых баптистов? Они говорят им…

— Селли! — Стаффорд был явно смущён.

— Не обращайте на неё внимания. Я знаю, насколько не по годам развита моя племянница. Но скажите мне, мистер Стаффорд…

— Пожалуйста, зовите меня Джерри, — вмешался он.

— В таком случае зовите меня Пола. Почему Вы переехали сюда из Южной Каролины, Джерри?

— За докторской степенью, здесь работает мой руководитель.

— Вы тоже химик, как Селли?

— Нет, я получил степень в клеточной биологии у профессора Кантора.

— Позвольте мне принести вам двоим кофе, — вдруг сказала она, резко вставая.

Вернувшись с чашками и блюдцами, Пола снова обрела самообладание.

— Он, должно быть, настоящая звезда, Ваш профессор, если привлекает учеников даже из Южной Каролины. Как, Вы сказали, его зовут?

— Кантор. Обычно известен как "Айси".

— Айси, Ледяной Кантор? Почему его так называют? Он так холоден?

— Нет», — засмеялся Стаффорд, записывая инициалы.

— Так какой он, Ваш профессор Кантор?

— Он первоклассный учёный.

— Я не это имела в виду, — перебила Пола, — какой он, как человек? — Как человек? Это забавный вопрос. Он. он точен. Осторожен. Довольно открытый. И у него есть сверхъестественная способность синтезировать концепции на основе нескольких изолированных наблюдений. Я думаю, именно так действовали великие диагносты в медицине до того, как появились клинические лаборатории и множество приборов.

— Нет-нет, я имею в виду, как человек. За пределами лаборатории.

— Трудно сказать. Мы почти ничего не знаем о его жизни за пределами лаборатории.

— Да ладно, разве он не приглашает Вас к себе домой? Разве его жена не устраивает вечеринки для студентов?

— Он разведён. Я никогда не слышал, чтобы он даже упоминал имя какой-либо другой женщины. Я дома у него я никогда не был, раз уж Вы об этом упомянули. — Стаффорд не заметил озорного блеска в глазах Паулы Карри.

— Удивительно, не правда ли, что Вы так мало о нем знаете? Он мог бы вести двойную жизнь: мог бы быть настоящим ловеласом, например, или музыкантом… или коллекционером антиквариата… или всем этим сразу, а потом ещё кем-нибудь.

— Невозможно.

— Почему Вы так думаете?

— У Айси просто не бывает времени. Вы даже не представляете, сколько журналов этот человек должен прочитать, сколько собраний посетить, в каких комитетах он состоит. Он даже немного занимается лабораторной работой. И он преподаёт и пишет статьи.

— И погоняет своих учеников, как надсмотрщик рабов, — добавила Селестина. — Наш Джерри работал день и ночь, семь дней в неделю, в течение почти трех месяцев. Я почти не видела его всё это время. Пола Карри с нескрываемым любопытством посмотрела на молодого человека: — Почему?

Селестина не дала ему ответить.

— Джерри не только любимец Кантора. Он настоящий вундеркинд в лаборатории. Итак, профессор подходит к Джерри и говорит: — Джерри, меня есть фантастическая идея, но она требует экспериментального подтверждения. Я хочу, чтобы ты пошёл в лабораторию и не выходил, пока не закончишь работу". И что делает мой возлюбленный-баптист? — Стаффорд попытался зажать Селестине рот рукой, но она отбилась. — Он буквально делает то, что говорит ему профессор, и игнорирует свою возлюбленную. Если ты не называешь Кантора надсмотрщиком рабов, то я, по крайней мере, буду называть Вас, доктор Иеремия П. Стаффорд, его рабом. Вот и вся история, Пола.

— Так над чем же Вы работали? Неужели это было так важно?

Он кивнул: — Так оно и было, и Селли права: профессор был настолько убеждён, что эксперимент должен сработать, что едва ли оставил бы меня в покое. Я действительно думал, что если я не сделаю этого, то он. — Джерри резко замолчал.

— Позвольте мне налить Вам ещё кофе, — сказала Пола, — Вы только что называли его первоклассным учёным. Что ж в нем такого первоклассного?

Стаффорд весело посмотрел на неё.

— Он вполне может получить Нобелевскую премию.

— Ну-ну, — воскликнула Пола и поставила кофейник. Он начал дрожать в её руке.