Кабинет профессора Кантора был всегда закрыт. Закрыт, но не заперт. Его ученики знали, что он доступен. Все, что требовалось, это постучать в дверь, и они слышали его: "Да?" или "Заходите!". Закрытая дверь была просто барьером для других, посторонних вмешательств. Стаффорд, конечно, много раз стучал в эту дверь, но всегда делал это с ноткой нерешительности, его манерой были два тихих, почтительных постукивания: чувство вторжения было достаточно сильным, чтобы стучать решительнее. Однако сегодня днём его стук был почти безапелляционным; он вошёл чуть не быстрее, чем Кантор успел ответить и стоял, глядя на пишущего за столом Кантора. Он ждал, чтобы поймать его взгляд и услышать стандартный вопрос: — Как дела в лаборатории, Джерри?

— Я закончил, Айси. Я дважды проверил итоговый анализ аргинина, просто на всякий случай. Все получилось именно так, как вы ожидали: это ключевая аминокислота, это она.

Кантор уставился на молодого человека. Чтобы проникнуть в суть его слов, потребовалось время. Затем он вскочил и схватил Стаффорда за плечи: — Итак, мы сделали это, Джерри! Я знал, что мы это сделаем. Мы не могли ошибиться!

Стаффорд пересчитал каждое "мы". Ужин с Ардли на прошлой неделе произвёл на него большее впечатление, чем он сам ожидал. С тех пор он постоянно сравнивал Кантора с руководителем Селестины. — Давай, пошли. Покажи мне результаты. — Кантор поспешил из кабинета через приёмную секретаря в коридор. Он обернулся, чтобы посмотреть, следует ли за ним Стаффорд, и в спешке наткнулся на ящик с сухим льдом.

— Посмотрите на этот коридор, — воскликнул он, — мы должны что-то сделать с этим беспорядком.

— Но что? — ответил Стаффорд себе под нос.

Для человека, только что завершившего важный эксперимент, Стаффорд казался на удивление подавленным и даже раздражённым. В коридоре действительно царил беспорядок, но не больше, чем в большинстве других корпусов Департамента Наук о жизни.

Нагромождение оборудования редко позволяло двум людям идти рядом. Охлаждающие центрифуги, беспорядочные ряды резервуаров с азотом, гелием и кислородом, две вертикальные морозильные камеры с тканевыми культурами, ящик с сухим льдом, с которым только что столкнулся Кантор, — это лишь немногие из предметов, которые доводили начальника пожарной охраны до приступов во время его периодических проверок. Но мысли Кантора уже были заняты другим. — Покажите мне результаты сцинтилляционного счётчика, покажите мне…

Список вопросов продолжался, но Стаффорд предвидел большинство из них. Все данные были готовы к проверке профессором. На столе было так много бумаг и графиков, что Кантор даже не просил показать ему лабораторный журнал. Переполненный стол с беспорядочными стопками бумаг, распечаток и ксерокопий журнальных статей («Студенты в наши дни больше не читают в библиотеке, — периодически жаловался Кантор, — они просто ксерокопируют») разительно контрастировал с безупречным лабораторным столом. Пробирки в автоматическом коллекторе фракций были тщательно маркированы, без каких-либо обычных каракулей маркером. Около дюжины маленьких колб Эрленмейера были расставлены в военном порядке на металлическом подносе, отмеченным жёлтым предупредительным знаком "радиоактивно". Даже пластиковые перчатки рядом с подносом были аккуратно разложены, как будто пальцы все ещё были в них.

Стаффорд быстро рассказал Кантору о ключевых данных, особенно о количестве сцинтилляций, связанных с радиоактивно меченными белками. Профессор ликовал. — Мы напишем в Nature. — Не PNAS? — Стаффорд был удивлён.

— Нет, я бы хотел немного это растянуть. Сначала только предварительное сообщение, без подробностей эксперимента, чтобы никто не мог сразу запрыгнуть на ходу, Nature для этого вполне подходит». Это было правдой, еженедельник Nature был одним из двух наиболее читаемых журналов в мире, где публиковались предварительные сообщения по биологическим темам. Первое объявление открытия Уотсоном и Криком двойной спирали ДНК заняло одну страницу в Nature.

— В таком случае, почему не Science? Зачем отправлять рукопись аж в Лондон? До Вашингтона дойдёт всего за день.

— Пойдёмте в мой офис, — Кантор позволил себе редкий жест физической близости: он обнял Стаффорда за плечо. — Джерри, Вы знаете, что я не скрытный человек. Но в данном случае мне хотелось бы получить как можно меньше предварительной огласки. Я хочу… фейерверк: внезапный взрыв! Знаете, как тяжело это осуществить? Я абсолютно уверен, что, если мы отправим это в Science, Краусс будет одним из рецензентов. Если бы я был редактором, я бы обязательно обратился к нему за рецензией. А мне хотелось бы удивить Курта — в конце концов, он слышал эту гипотезу; он даже предложил мне проверить её экспериментально. Мы сделали это менее чем за три месяца! Что с Вами, Джерри? — Кантор улыбнулся своему ученику. — Вы должны прыгать от радости. Вместо этого Вы просто сидите и хандрите.

— Думаю, я просто измотан, Айси. Вы ведь знаете, как я работал.

— Конечно, Джерри. Конечно. Выспитесь и завтра подготовьте две таблицы, суммирующие данные о радиоактивности и ядерном магнитном резонансе. Я напишу статью сам сегодня вечером. Затем мы вместе обсудим окончательный текст.

— Спасибо. Поспать мне не помешает. Но Вы ещё не объяснили, почему Вы не хотите послать статью в Science. Только потому, что Краусс может быть рецензентом?

— Нет, это было бы по-детски. Я знаю, что всегда могу написать Дэну Кошланду — он редактор — и попросить его не отправлять её Крауссу. Он, вероятно, окажет мне услугу. Фейерверк, Джерри! С такой статьёй, как наша, какой-нибудь рецензент обязательно выдаст новость. Nature в Лондоне. Вряд ли они отправят его американскому рецензенту. Кроме того, англичане более сдержанны. Конечно, с таким открытием, как наше, нельзя быть до конца уверенным.

Стаффорду нравились эти разговоры с Айси, от них он узнал о грантах, а теперь и о рецензировании — такого рода знания обычно приобретаются только через горький опыт. И он получал эти знания от одного из чемпионов, того, кто играл в игру с лучшими, и делал это в течение почти трех десятилетий. Проблема рака и белки клеточных мембран стали лишь последним триумфом. Ранее он получил премию Ласкера за работу по метаболической детоксикации транквилизаторов. А ещё было исследование структуры клеточных мембран — «Не может быть клетки без мембраны», — любил говорить он, — которым всё ещё занимались некоторые из сотрудников в его лаборатории. Фактически, именно десятилетнее увлечение Кантора этой темой привело его к проблеме рака. Тем не менее, в своей последней заявке на грант в Национальный институт рака он даже не упомянул работу по онкогенезу.

«Проблема в том, Джерри, что без денег — их в наши дни нужно много — Вы не сможете проводить серьёзные исследования; просто подумайте, сколько стоило приобрести инструменты, которыми Вы пользовались. Когда Вы отправляете заявку на грант, большая часть ваших конкурентов находится в исследовательском разделе, который рассматривает вашу заявку, — объяснял Кантор, — они похожи на рецензентов журнала, только здесь они имеют дело с идеями, а не с законченной работой. Я не говорю, что они нечестны. Я не думаю, что я был не честен, когда отбывал свой шестилетний срок. Но люди берутся за такие трудоёмкие обязанности не только из благородных обязательств, из, так сказать, интеллектуальной филантропии. Всегда есть какой-то элемент корысти, важнейшей составляющей которой является первый доступ к последним новостям. Вы не можете не вспоминать того, что прочитали, и через некоторое время, скажем, через несколько месяцев или даже недель, вы забываете, где впервые это увидели, и постепенно начинаете думать, что это ваша собственная идея. Итак, знатоки не рассказывают им всего; они вкладывают в свои заявки в основном то, что уже сделали, но ещё не опубликовали. Только новичкам, у которых никогда раньше не было гранта, приходится выкладывать все свои карты на стол. Других у них нет. Это обычное дело: те, кто уже имеют…».

В конце концов, выбор журнала не имел значения. Точно так же, как Ардли мог бы остаться Ярдли, Кантор мог бы избавить себя от беспокойства по поводу преждевременного распространения новости. «Общая теория опухолевого процесса» И. Кантора и Дж. П. Стаффорда прошла редакцию журнала Nature без формального рецензирования. Джон Мэддокс, редактор журнала Nature, хотя и был физиком по образованию, но обладал чутьём на горячие новости в любой области. Всё благодаря его прежней работе научным редактором в газете Guardian, где он приобрёл обширные знания в различных областях науки. На следующий день после того, как конверт экспресс почты прибыл из Америки в Лондон, посыльный из офиса Мэддокса ждал в Национальном институте медицинских исследований в Милл-Хилле, пока один из научных доверенных лиц Мэддокса читал краткую рукопись. Его лаконичного ответа — «Публикуйте!» — было достаточно. В тот же вечер Мэддокс позвонил Кантору: — Профессор Кантор, мы обычно не обходим процесс рецензирования — Вы знаете, это делается не только для нашей защиты, но и для защиты автора. Но Ваша статья исключительна. Если это правда…

— Что Вы имеете в виду "если это правда"? — взорвался Кантор. Мэддокс продолжал спокойно: — Я просто имею в виду, что это тот эксперимент, который в конечном итоге будут проверять самые разные люди. Конечно, вам придётся опубликовать полную статью в другом месте, прежде чем они смогут это сделать. У нас нет места для подробностей эксперимента. Если ваш эксперимент подтвердится, это будет сенсационное достижение. Если не. — ему не нужно было заканчивать свою мысль, Кантор знал, насколько глубока мусорная корзина, содержащая отвергнутые гипотезы и дискредитированные эксперименты в области исследования канцерогенеза.

Их статья появилась в печати через десять дней после прибытия рукописи в Лондон, и этот факт не ускользнул от некоторых коллег Кантора, которые обычно ждали несколько месяцев, прежде чем их статьи выйдут в свет. На таком приоритетном предприятии, как наука, в журнальных статьях всегда указывается фактическая дата поступления рукописи в редакцию. В Штатах и Англии время, необходимое для появления статьи, прямо пропорционально количеству препятствий со стороны редакции и рецензентов. Это одна из областей, в которой господствует меритократия, здесь могут быть разобраны по косточкам даже рукописи гигантов. Каждый плодовитый научный автор, включая такого выдающегося и осторожного, как Кантор, имел свою историю желчных споров с каким-нибудь неизвестным критиком.

Стаффорд знал, как можно склонить выбор рецензентов в свою пользу. Например, частое цитирование в библиографии вашей статьи работы другого учёного, скорее всего, побудит редактора журнала выбрать этого человека в качестве подходящего рецензента. Если вы отнесёте работу потенциального рецензента к категории «элегантной», «заставляющей задуматься» или даже просто «здравой», он, скорее всего, будет рассматривать вашу статью в более спокойном настроении. — Лесть всегда помогает, — советовал Кантор.

Он вообще был полон крупиц мудрости для начинающих учёных. — Никогда не оскорбляйте рецензента в своём письменном опровержении, какими бы глупыми ни были его комментарии. — Кантор никогда не рассказывал анекдотов, по крайней мере, своим ученикам, но их у него было полно. Например, тот, что касается pli cacheté, который он однажды придумал для решения корневой проблемы публикации: установления приоритета. — Мы все озабочены этим, — признавался Кантор, — если бы я узнал, что месяц или даже три дня назад кто-то представил статью по аналогичной теории онкогенеза, даже в такой малоизвестный журнал, как Neoplasma или Japanese Journal of Medical Science, я был бы в ярости. Итак, представьте себе конфликт, с которым сталкиваются люди, которые хотят установить приоритет и в то же время сохранить свою работу в секрете.

— Как мы?» — спросил Стаффорд.

— Лишь потому, что мы сначала публикуем сообщение без подробностей эксперимента? Я не прохожу все это с Nature только ради секретности. Я делаю это ради, — он искал подходящее слово, но не нашёл, — назовём это пиаром. Как часто в жизни учёного можно сбросить подобную бомбу — важную проблему, полностью решённую — на кого-то вроде Курта Краусса? Я просто хочу получить максимум… эффекта от этого, на людей, которые по-настоящему имеют значение. Нет, когда я говорю о конфликте, я говорю о людях, которые действительно хотят скрыть свои результаты от других учёных, но при этом претендуют на приоритет на случай, если конкуренты опубликуют их первыми.

Стаффорд выглядел растерянным. — И как, черт возьми, это можно сделать?

— К счастью, сейчас вы никак не можете, — ответил Кантор, — потому что это совершенно противоречит тому, что вы должны делать с результатами ваших научных исследований: вы черпаете из общего пула знаний и лучше вам вносить в него свой вклад. Но всего несколько десятилетий назад, даже когда я ещё учился в аспирантуре, это можно было сделать в некоторых европейских журналах. У них было устройство под названием "pli cacheté".

Стаффорд поднял брови.

— Что? Что это значит?

— По-французски это означает "запечатанный конверт" — по-настоящему запечатанный, с красным воском или чем-то подобным.

Это означало, что статью можно было отправить так, чтобы редактор журнала проставил дату её получения, однако не открывал её до тех пор, пока автор не попросит, чтобы рукопись прошла редакционный процесс. Автор pli cacheté обычно просит, чтобы это было сделано только в том случае, если конкурент опубликовал или собирался опубликовать тот же материал. Конечно, его статья, скорее всего, появится позже, но она будет иметь первоначальную дату подачи pli cacheté и, таким образом, будет демонстрировать приоритет.

— И кто этим пользовался? — спросил Стаффорд.

— Да кто угодно. Их использовали даже Нобелевские лауреаты. Мне случайно припоминается одна такая статья о цветочных эссенциях в Helvetica Chimica Acta Леопольда Ружички, который получил премию по химии незадолго до Второй мировой войны. Какое-то дурно пахнущее дело в сфере парфюмерии в конце концов убедило редакцию этого швейцарского журнала отменить систему pli cacheté.

Кантор уже встал и расхаживал, засунув одну руку в карман лабораторного халата, в манере, знакомой Стаффорду по его лекциям в классе.

— Ходили слухи, что где-то в конце сороковых годов химик-исследователь швейцарской парфюмерной компании одновременно подал два pli cacheté, содержащих два разных ответа на одну и ту же проблему. Он не был уверен, какое из них правильно, но решил, что таким образом не ошибётся. Если бы кто-то другой опубликовал статью, однозначно подтверждающую один из двух возможных выводов, этот человек просто потребовал бы от редактора открыть конверт с правильным ответом. Тогда он сможет претендовать на приоритет этой работы, даже если на самом деле он не решил проблему.

— Да ну, Айси! — воскликнул Стаффорд, — я не могу поверить, что люди пробовали такое. Откуда Вы знаете, что это действительно правда?

— Ну, я не знаю этого из первых рук, — признался Кантор, — но я слышал эту историю из надёжного источника. Видимо, редактор по ошибке открыл не тот конверт и обнаружил, что произошло. Это был последний раз, когда журнал принимал pli cacheté. — Кантор остановился перед Стаффордом. — Интересно, что заставило меня подумать о системе pli cacheté? Надеюсь, это не какое-то моё бессознательное желание. — Кантор усмехнулся. — Кстати, у pli cacheté действительно было оправдание: оно помогало людям, которые хотели что-то запатентовать. В Европе, если вы сначала опубликуете свою работу, вы не сможете запатентовать своё открытие. Поэтому иногда изобретатель представлял свою работу в виде pli cacheté и публиковал её только тогда, когда его заявка была одобрена Патентным ведомством. Классический случай двух зайцев, сваленных одним выстрелом.

— Вы когда-нибудь патентовали какую-нибудь свою работу, Айси? Кантор беспокойной походкой только что прошёл мимо кресла Стаффорда. Теперь он остановился и сделал пируэт на пятках, чтобы ответить на вопрос лицом к лицу. — Один раз. Но я нахожу идею патентования работы, выполненной в университете, несколько неприятной. Я знаю, что это считается старомодным, и я определённо в меньшинстве. Я, также, полагаю, что нет ничего плохого или противозаконного в патентовании своего открытия; просто это разворошит такой муравейник. И дело не только в озабоченности финансовым вознаграждением и пренебрежении исследованиями. Присвоение заслуг становится ещё сложнее — даже сложнее, чем решить, кто должен быть соавтором статьи… — Он посмотрел на Стаффорда с кривой улыбкой. — Разве мы все не знаем, какую обиду это может вызвать? В случае с патентами все гораздо хуже: здесь это не просто распределение славы, возможно, мы говорим о реальных деньгах.

Стаффорду было любопытно. Кантор никогда не говорил с ним (да и с другими учениками, если на то пошло) о своём отношении к научным заслугам и приоритетам. Косвенно, возможно, но не так открыто. И деньги? Эта тема никогда не поднималась, хотя ученики часто размышляли об источниках его дохода. Его часы Patek Philippe[4], седан BMW, шёлковые галстуки в лаборатории, даже золотая перьевая ручка Mont Blanc[5], которую он так нарочито раскручивал, когда другие пользовались одноразовыми шариковыми ручками, — все это предполагало финансовые ресурсы, далеко превосходящие зарплату в университете Среднего Запада.

— Но вы что-то всё-таки запатентовали, так ведь, Айси? Почему вы сделали исключение?

— Я его и не делал. За несколько лет до вашего прихода сюда мы разработали новое устройство для подсчёта клеток. Патентный поверенный университета услышал об этом и решил, что в клинических лабораториях это принесёт много денег. Поэтому он настоял на том, чтобы мы получили патент. — Кантор пожал плечами. — На самом деле это принесло немного денег в виде гонораров. Мы передали патент университету. Но даже это создало затруднительное положение: один из моих постдоков был соавтором изобретения, и он был не очень рад, когда я настоял на том, чтобы все гонорары поступали в университет: он считал, что со стороны профессора несправедливо навязывать свои стандарты коллеге. Что Вы об этом думаете, Джерри?

Стаффорд вздрогнул.

— Вы имеете в виду деньги?

— Нет. Принцип применения профессорских стандартов к студенту.

— Я не могу сказать однозначно, — ответил Стаффорд, — это будет зависеть от обстоятельств.