Селестина поставила будильник на 6:55 утра. Она заснула позже полуночи, ожидая Стаффорда, но он так и не появился. За пять минут до семи она перекатилась через его дрыхнущую тушку.

— Просыпайся, подонок, — ласково пробормотала она. — Где та регулярная сексуальная жизнь, которую ты обещал? — Стаффорд почти не пошевелился. — Эй, просыпайся, — она встряхнула его ещё энергичнее, — разве сегодня утром тебе не нужно в лабораторию?

Не получив ответа, она поднялась с кровати. «Хорошо, я позволю тебе поспать, пока я тренируюсь. Но потом — берегись».

В 7:30 Селестина, вся в поту, вернулась к кровати, где Стаффорд все ещё крепко спал. Она провела руками по мокрому телу, подняла одеяло и скользкими руками начала его массировать.

— Где ты был вчера вечером, Джерри? — спросила она, когда они вместе принимали душ. Казалось, он все ещё не совсем проснулся: его опухшие глаза не фокусировались на ней. — Я прождала почти до часу, потом заснула.

— Я вернулся только после трёх. Я был в лабе.

— В три часа ночи? И что там делать в такое время, ради бога? Трахать кого-нибудь на складе?

— Не груби, Селли. Я так занят в эти дни, что мне не до этого.

— Ну-ка говори мне, — она намылила его вялый пенис, — что на самом деле с тобой происходит?

Пока Стаффорд все ещё карабкался к вершине, Селестина была готова праздновать. Она добилась своего первого крупного успеха: определила полную последовательность аминокислот в цепи тараканьего нейрогормона аллатостатина — незаменимый шаг на пути к открытию нового подхода к борьбе с насекомыми. — Аллатостатин подобен ожерелью с шестьюдесятью четырьмя бусинами, сделанными из двадцати драгоценных камней, — объясняла она Лие за завтраком. — Прежде чем ты сможешь сделать такое же сам, тебе нужно точно выяснить очерёдность, в которой нанизаны эти камни. Именно это я и сделала.

— Это так сложно? — спросила Лия.

— Ни на словах, ни даже на бумаге. В наши дни существуют разные методы для анализа фактической последовательности. Это похоже на использование анализатора аминокислот: машины, которая делает это почти автоматически, отрубая по одной аминокислоте — одному камню моего ожерелья — за раз и определяя её. Или метод, который я использовала: частичное ферментативное расщепление и масс-спектрометрия высокого разрешения. — Селестина взяла карандаш и разгладила скомканную бумажную салфетку. Одним мазком она нарисовала круг, а затем добавила несколько маленьких шариков, имитируя браслет. — Ферменты разбивают цепочку из шестидесяти четырёх камней на несколько более мелких фрагментов, — она разрезала цепочку карандашом, как будто фермент уже разорвал её, — и каждый из них — невероятно небольшое количество, на самом деле пикограммы — затем анализируется в масс-спектрометре. Это не только даёт мне точное количество различных атомов в каждой молекуле аминокислоты, но также позволяет мне выяснить её структуру: как на самом деле расположены атомы. Тогда всё, что мне нужно сделать, это определить как эти несколько бусин расположены внутри ожерелья. Вот это я, наконец, и сделала, — она нарисовала на салфетке три восклицательных знака, — и именно поэтому я пригласила Джин Ардли на вечер четверга.

В итоге вечеринка на четверых превратилась в ужин на троих. Стаффорд позвонил в последний момент: — Не жди меня, Селли. Я пока не могу уйти, я в середине эксперимента. Я попробую успеть к чаю. — Хотя в его голосе звучали извинения, Селестина бросила трубку. Чтобы восстановить самообладание, она открыла на кухне бутылку вина и сделала глоток. Она почувствовала вкус танина. Продавец в винном магазине посоветовал ей дать красному вину подышать, прежде чем подавать его. Но сейчас горький вкус соответствовал её настроению. С бутылкой и тремя стаканами на подносе Селестина вошла в гостиную.

— Где Ваш доктор Стаффорд? — Спросила её профессор, заметив три стакана, — Мне было любопытно познакомиться с парнем, захомутавшем моего любимого коллегу.

— Захомутавшем — это не совсем правильное слово, профессор Ардли. Никто не захомутает Селестину Прайс, — сказала Лия, которая на сегодняшнем мероприятии надела свободную мягкую юбку, свежевыглаженную блузку и лоферы, а не свою обычную униформу из джинсов и Adidas: — Селли сама принимает решения.

— Кому Вы рассказываете! — засмеялась женщина, — я определённо не была тем, кто убедил одну из лучших аспирантов химфака Хопкинса спрыгнуть со своего докторского экспресса. Это было только её решение присоединиться ко мне здесь, на медленной полосе. Хотя, это был не такой уж плохой выбор, не так ли, Селли? Кстати, — она снова повернулась к Лие, — зовите меня Джин. Только студенты называют меня "профессор Ардли".

— Хорошо, — ответила Лия, — пойдёмте к столу, Джин. — Джин Ардли была невысокой, полноватой женщиной, которая предпочитала брюки, потому что они были удобнее в лаборатории, и относительно высокие каблуки. В этот вечер на ней были элегантно скроенные черные брюки и черная шёлковая блузка, на фоне которой её песочные волосы выглядели почти светлыми. На работе её обычно собирали в хвост или завязывали узлом на макушке, но в более официальных случаях, включая лекции, она позволяла им ниспадать чуть ниже плеч. Её голубые глаза и хамелеонская манера, с которой менялось её лицо, были её лучшими чертами. Единственными её украшениями были голубые тени для век и длинные серьги; на её пальцах не было колец. После того, как три женщины закончили есть, Лия принесла из кухни кофейник с кофе.

— Джин, — сказала она, — надеюсь, Вы не будете возражать, если я кое о чём спрошу. Вам должно быть за тридцать. Сколько Вам точно лет?

— Тридцать четыре. Почему Вы спрашиваете?

— Обычная дилемма женщины, стремящейся к академической карьере: как совместить её с материнством? Кажется, в свои тридцать четыре года Вы неплохо справляетесь — по крайней мере, на мой взгляд. У Вас даже есть постоянная университетская должность. Поэтому мой вопрос такой: планируете ли Вы иметь детей?

— У меня никогда не хватало смелости спросить Вас об этом, Джин, — добавила Селли, — но я задавалась этим вопросом. Предоставим Лие право задавать грубые вопросы.

Джин Ардли посмотрела на двух молодых девушек, их глаза были прикованы к ней. — Я не против, — медленно ответила она, — в принципе, у меня ещё есть несколько лет, может быть, даже десять. Но я могу также сказать вам, что в прошлом году мне перевязали трубы.

Воцарилась долгая пауза, прежде чем Лия заговорила снова: — Я знаю, что это не наше дело…

— Продолжайте.

— А зачем стерилизоваться-то? Почему не.

— Контрацепция? Я принимала таблетки почти восемнадцать лет. Понимаете, я начала рано. И я почувствовала, что пришло время завязывать. Мы могли бы переключиться на что-то другое, например на презервативы, но в конце концов я решила, что, учитывая мои профессиональные амбиции, я просто не могу отдать должное материнству.

— А почему Вашему мужу не сделали вазэктомию? — спросила Лия.

— А почему он должен это делать? Это было моё решение не иметь детей, а не его. К тому же, никогда нельзя знать наверняка, возможно, когда-нибудь у него будет другая жена. Может, через двадцать лет, и у него всё ещё могут быть дети.

— Я всё-таки немного не понимаю насчёт профессиональных амбиций, — перебила Лия, — а почему не завести ребёнка сейчас, когда у Вас есть постоянная должность?

— Вы правы насчёт постоянной должности. Раньше это было невозможно. Я бы сказала, что в химии, или, если на то пошло, в большинстве лабораторных наук, вы просто не можете быть матерью и получить постоянную должность в течение шести лет, которые у вас есть в качестве доцента. По крайней мере, не в крупных исследовательских университетах. Мои сверстники-мужчины работают не менее восьмидесяти часов в неделю. Вот почему многие из их браков не складываются — если они вообще женятся.

— Если только они не женятся на другом доценте на той же беговой дорожке, — вмешалась Селестина.

— И им посчастливилось найти работу в одном университете или, по крайней мере, в нескольких минутах езды друг от друга, — добавила Ардли. — Конечно, возможно, Вам действительно посчастливится жить с таким человеком, как мой муж, который профессионально мобилен. Пусть я преувеличиваю: может и не невозможно, но чрезвычайно трудно — иметь ребёнка и добиваться постоянной должности. Может быть, в Вашей области это проще, — она указала на Лию, — потому что Вы можете проводить некоторые исследования дома. А что, если тебе нужно почти всё время быть в лаборатории? — Она пожала плечами, — сегодня комитеты по продвижению должны принимать во внимание беременность, но большинство людей, которые ими руководят, по-прежнему мужчины, причём мужчины старшего возраста. Их учили правовым аспектам дискриминации по признаку пола, но они ничего не знают о реальных фактах. Знаете ли вы, что ни на одном химическом факультете, ни в одном из ведущих американских университетов никогда не была заведующей женщина? За исключением знаменитого Цзянь-Шиунга Ву из Колумбийского университета, это же справедливо и для физики. Разве не забавно, что они обычно называют её "мадам Ву", а не "профессор", как если бы она владела борделем? — Ардли взяла свою чашку.

— Джин, Ваш кофе, должно быть, уже остыл. Давайте я налью Вам свежую чашку, — предложила Селестина.

— Но Вы-таки получили постоянную должность, причём довольно рано, — заметила Лия, — не проще ли было бы теперь завести ребёнка?

— Именно поэтому я переехала из Хопкинса всего через три года. Когда мне предложили должность здесь, я подумала: "Теперь я могу рожать ребёнка за ребёнком, а они ничего не смогут с этим поделать". Но Селестина, — она указала головой на кухню, — может рассказать Вам, что в реальности всё не так. Вся моя группа сейчас концентрируется на очень интересной области — химии нейропептидов беспозвоночных — и я работаю больше, чем когда-либо прежде, хотя теперь мне помогают пять аспирантов и даже пара постдоков. Я не знаю, так ли в вашей области. Думаю, такого не было бы, во всяком случае, в английской литературе…

— У Леи Критика, — перебила Селестина, только что пришедшая со свежим кофе, — на самом деле диалогизм.

— Диалогизм?

— Я расскажу Вам позже, Джин, — предложила Лия, — сначала закончите Вы.

В этот момент дверь открылась и ввалился Стаффорд.

— Мне очень жаль, — объявил он, дыша так, будто пробежал тринадцать лестничных пролётов. — Профессор Ардли, я Джеремайя Стаффорд, — сказал он, подходя к столу. — Я хотел поблагодарить Вас. Если бы не Вы, я бы никогда не встретил Селли. Боже, я помираю с голоду. Осталось что-нибудь поесть?

Селестина прошла за ним на кухню.

— Черт тебя побери, Джерри, — прошептала она, — я знаю, что значит работать в лаборатории. Но почему ты не смог прийти сегодня на ужин? Ты же знал, что это особый случай — Джин никогда раньше здесь не была. Кроме того, — она схватила его за плечи, — мы празднуем моё открытие структуры аллатостатина.

Стаффорд пытался её успокоить: — Селли, я же говорил, я извиняюсь. Ты даже не представляешь, как на меня давит Айси. Теперь он каждый день не слезает с меня: постоянно спрашивает, как проходит эксперимент, на каком я этапе, когда закончу. Не: если это сработает, а когда это сработает. Я просто не мог уйти…

— Эй, что с вами двумя? — Лия сунула голову на кухню. Ардли и Лия подошли к дивану; Селестина, все ещё дымящаяся, заняла мягкое кресло, а Стаффорд сидел у стола и жадно поглощал остатки еды, когда Ардли обратилась к нему:

— Я только что объясняла нашему литературному критику, какую чудесную работу проделала Селли. Это не просто последовательность. По-настоящему сложной задачей было в первую очередь выделить достаточное количество аллатостатина. Это заняло у нас больше года. И каждый этап выделения должен был сопровождаться сложным биоанализом.

— А чем вообще так полезен аллатостатин? — спросила Лия.

— Для таракана или для нас? — спросил Ардли.

— Для обоих.

— Ну, начнём с таракана. Аллатостатин служит гормональным сигналом, который в нужный момент отключает аллата — пару желёз, отвечающих за секрецию другого гормона, так называемого "ювенильного гормона", — ему была посвящена часть моего постдока. Этот гормон определяет развитие и поддержание личиночных признаков у всех насекомых. Когда насекомое готово к созреванию, секреция ювенильных гормонов должна прекратиться, и сигнал подаёт аллатостатин. Как насчёт быстрого обзора эндокринологии беспозвоночных? — Она улыбнулась своей аудитории, — это хорошая новость для насекомого, потому что иначе оно никогда бы не выросло и не размножилось. Плохая новость для тараканов заключается в том, что мы хотели бы использовать аллатостатин в качестве своего рода ахиллесовой пяты таракана. С помощью некоторых новых методов генной инженерии мы планируем внедрить ген аллатостатина в вирус, который затем станет независимой фабрикой для аминокислотной последовательности аллатостатина длиной в шестьдесят четыре попугая. Выбранный нами вирус достаточно специфичен для некоторых насекомых, но совершенно безвреден для других организмов и, конечно же, для нас с вами. Постоянное производство аллатостатина вирусом должно нарушить гормональный баланс инфицированных им насекомых до такой степени, что они умрут раньше, чем станут половозрелыми и смогут размножаться. — Она двигала руками, как рефери по боксу, сигнализирующий о техническом нокауте. — Если эта идея сработает, мы произведём революцию в области борьбы с вредителями. Больше никаких вредных инсектицидов. Это подводит меня к тому, чем аллатостатин будет полезен для нас. Он станет основной частью докторской диссертации Селли. Это хорошо для неё. Что касается меня, я просто стану более известным учёным. — Она улыбнулась Селестине. Стаффорд слушал с возрастающим вниманием. — Селли, ты никогда не рассказывала мне о вирусной стороне твоей работы с аллатостатином. Это действительно отличная идея.

— Ну, мы ещё этого не сделали, — парировала Селестина, — Кроме того, ты вообще практически ничего не рассказал мне о том, чем занимался последние пару месяцев. Настоящий "совершенно секретно" проект, — сообщила она Ардли, — он даже не говорит об этом другим сотрудникам в лаборатории.

— Да ладно, — удивилась профессор, — это правда, доктор Стаффорд? Стаффорд выглядел смущённым. — Профессор Кантор попросил меня хранить это в тайне, — пробормотал он. Она упорствовала.

— Зачем ему это делать? Вы обычно так скрытны в своей работе?

— Нет! Профессор никогда раньше этого не делал — наоборот, он всегда говорил: — "Если вы будете беспокоиться о том, что у вас что-то украдут, вы упустите половину удовольствия от своих исследований". — Разве не этим вы сейчас занимаетесь?

— Да, но это… это другое. — Он оглядел комнату. — Когда и где вы собираетесь опубликовать результаты Селли? Разве конкуренты не дышат вам в затылок?

— Конечно, дышат. Я слышала, что группа Скули из Пало-Альто уже близко. Но мы закончим статью к концу следующей недели и отправим её в PNAS.

— Кто подаст для вас статью?

— Я думаю, что спрошу Роджера Гиймена в Ла-Хойе.

— Почему Гиймен? — Спросил Стаффорд, — Вам нужен лауреат Нобелевской премии?

— Конечно, нет. Просто я его хорошо знаю. С ним я начинала работу в постдоке, исследования пептидных гормонов — его специальность. — И все же, почему бы не выбрать кого-нибудь поблизости? Это сэкономит вам время. Почему не профессор Кантор, например?

— Я никогда не думала о нем. Он не работает в нашей сфере. Кроме того, я никогда с ним не встречалась. Но я думаю, он бы это сделал, не так ли, особенно если он знает, что это работа Вашей подруги? — Стаффорд покраснел. — Он ничего не знает о Селли.

— Ты хочешь сказать, что никогда не рассказывал ему о нас? — Селестина, казалось, была удивлена. — Он не знает, что мы живём вместе?

Стаффорд покачал головой: — Почему он должен знать? Он не обсуждает с нами свою личную жизнь, так почему я должен ему о себе рассказывать?

— Подождите, подождите минутку! — Лия больше не могла сдерживаться. — Прежде чем вы перейдёте к следующей теме, что означает PNAS?

— Труды Национальной академии наук, — сказал Стаффорд, — я думал, что все это знают. Это самый престижный журнал в нашей области.

— Теперь, когда мы разобрались с пустяками, — она отпустила Стаффорда и повернулась к Ардли, — Вы объясните мне, почему вам нужен кто-то, чтобы отправить вашу статью в PNAS? Если я хочу послать статью в журнал по моей специальности, в "Критическое исследование", "Семиотику" или "Диакритику", я просто делаю это — я, Лия Вудсон, а не мой профессор и, конечно же, не какой-то заместитель, который не имеет ничего общего с моими работами. Прежде чем Вы ответите на этот вопрос, я хочу задать второй вопрос: почему Вы публикуетесь в работе Селли вместе с ней?

Лия не верила в маскировку — социальную или физическую. — «Тебе придётся научиться принимать меня такой, какой видишь», — сказала она Стаффорду в день, когда он переехал. Она не выщипывала брови, не красила тонкие, но в остальном почти идеальные губы, не брила подмышки и не прикрывала лицо с веснушками макияжем. Эта последняя черта была особенной: веснушки в основном окружали верхнюю часть щёк и появлялись на фоне её пшеничного цвета волос только когда она была взволновала. Теперь её веснушки были видны.

— Почему Ваше имя вообще появляется в публикации? — продолжала она на всех парах, — Разве не Селли проделала всю работу? Мой научный руководитель предложил тему для моей докторской диссертации, но она не собирается указывать своё имя в моих статьях. Почему вы делаете это в науке? Почему это Ардли и Прайс; Кантор и Стаффорд… или наоборот? — она откинулась назад, глядя сначала на Ардли, а затем на остальных.

Стаффорд промолчал, но ему явно нравилось то направление, в котором внезапно повернулся разговор.

— Лия, — воскликнула Селестина, — что на тебя нашло? Ты говоришь так, будто Джин присвоила себе мои заслуги, как будто…

— Подождите минутку, Селли, — в голосе Ардли была заметна резкость, — позвольте мне ответить. Давайте сначала начнём с важного вопроса: чьи имена должны появиться в статье об аллатостатине или в статье, описывающей загадочную работу доктора Стаффорда. В каком порядке следует перечислять авторов? Это реальные вопросы. Они, вероятно, вызвали больше раздоров, чем что-либо ещё в науке, за исключением, может быть, вопроса о приоритете. Лия, — она протянула руку и коснулась её, чтобы подчеркнуть свои слова, — я тот, кто предложил проблему.

— Но мой руководитель тоже, — перебила девушка.

— Пожалуйста, дайте мне закончить. Я предоставила все необходимые условия и стипендию Селли через свой исследовательский грант. Я подготовил заявку на грант в Национальные институты здравоохранения. В нем я очень подробно изложила, чем собиралась заниматься моя исследовательская группа, почему это важно, каковы были предыдущие вклады и многое другое. Моя заявка прошла через комитет коллег, так называемую исследовательскую секцию, которая рассматривает сотни предложений. Возможно, четверть из них в конечном итоге получит финансирование. Без такой поддержки Селли ничего не смогла бы сделать. Я говорю не только о её участии, я говорю обо всех инструментах в моей лаборатории, химикатах, лабораторных принадлежностях. Вы, по сути, выполняете свою работу в одиночку — Вы одновременно архитектор и строитель. Вы даже можете выполнять большую часть своей работы дома. Все, что Вам нужно, это доступ к библиотеке, которую не предоставляет Ваш научный руководитель, а также бумага и карандаш.

— О, пожалуйста! В наши дни даже гуманитарии используют компьютеры.

— Извините, хорошо. Но даже компьютер, вероятно, Вы получили не от руководителя, Вам его либо предоставляет департамент, либо, что более вероятно, Вам пришлось купить его самостоятельно. Чей он?

— Моя мама купила мне его.

— Ну, вот и все. А тот, который использует Селли, куплен из моего исследовательского гранта. Но продолжим: я вижуСеллипочти каждый день; мы обсуждаем ход работы; я предлагаю определённые методы; я обращаю её внимание на важные ссылки. В моей лаборатории есть и другие люди, которые работают над аналогичными проблемами и с которыми Селли постоянно общается. Ничего этого не происходит в гуманитарных науках. Могу поспорить, что Вы не видитесь со своим руководителем диссертации неделями подряд.

— Зачем мне её видеть? Практически все свои исследования я провожу в одиночку.

— Конечно, Вам не обязательно изучать новые техники, новую методологию… просто нужно уметь читать и использовать текстовый процессор. Простите, что я так защищаюсь, Лия, но в лабораторных науках существуют как отношения учитель-ученик, так и коллегиальность, которые обычно оправдывают то, что профессор является одним из соавторов. Фактически, большинство людей в этой области, включая Селестину, считали бы меня первым автором. Это не обязательно первое имя в списке авторов, хотя некоторые ведущие исследователи твёрдо убеждены, что их имена всегда должны стоять первыми. Другие всегда используют алфавитный порядок.

— Особенно, если их имена начинаются с одной из первых букв алфавита, как, например, А или С (рус. К), — выпад Стаффорда удивил Селестину. — Джерри, ты несправедлив! Джин всегда ставит своё имя последним, когда публикуется вместе со своими учениками. — Ну, в нашей лаборатории это не так, — пробормотал он, — там всегда в алфавитном порядке». Это было единственное серьёзное яблоко раздора в группе Кантора. В лаборатории ходили слухи, что ни "Алленс", ни "Браунс" никогда не работали с Кантором. Был человек по обмену из Праги по имени Черни (Czerny), но это долгое время был единственный ближайший по алфавиту к "Кантору" сотрудник, которого в лаборатории хоть кто-то знал, пока в прошлом году не приехал Дуг Кэтфилд.

— Позвольте мне признаться в чем-то вам троим, но пообещайте не распространяться об этом. — Джин Ардли успокоилась, на её лице появилась примирительная улыбка. — Доктор Стаффорд, Вы правы по поводу алфавитного положения имён. Когда я была старшеклассницей в Брауне (и очень амбициозной, почти неприятной личностью из-за этого), я уделяла очень много внимания тому, где в конечном итоге появится моё имя. Конечно, я ещё нигде не публиковалась, я даже ещё не решила, в какой университет поступать. К шоку моего отца, однажды я объявила, что хочу сменить имя с Джин Ярдли на Джин Ардли. Просто так!

— И вы это сделали? — заикаясь спросил Стаффорд.

— Да. Я пошла в суд и официально сменила имя. Я сказала судье: "Лучше быть первым, эта истина верна с доисторических времён". Вместо того, чтобы спросить, откуда я это взяла, он рассмеялся. Самое смешное в этой истории было то, что в этой смене имени не было никакой необходимости. В конце концов я осталась в Брауне. Все уговаривали меня поехать куда-нибудь — вы знаете, как обстоят дела в американской науке: мы так боимся инбридинга, что всегда рекомендуем нашим студентам поступать в аспирантуру куда-нибудь ещё. Но мне нужен был женский образец для подражания, а Браун был одним из немногих американских университетов, в которых преподавала женщина, Кейтлин Баркер, химик-органик, и я пошла к ней.

— Повезло, что Вы сменили имя, — сказал Стаффорд, — иначе Вы бы публиковались как Баркер и Ярдли.

— Неверно. Вот почему я сказала, что могла бы остаться Ярдли. Видите ли, профессор Баркер всегда ставит своё имя последним. С тех пор я сама делаю так же. Я думаю, что ставить на первое место своих младших сотрудников и студентов — это хороший жест поощрения и даже признательности. Итак, в PNAS будут Прайс и Ардли.

Лия вмешалась со своего угла дивана.

— Спасибо, что рассказали мне все это. Но почему вы не можете отправить в этот журнал статью сами?

— PNAS — единственный журнал, с которым этого нельзя сделать. Чтобы опубликовать там, вы должны быть членом Национальной академии наук или найти члена, который представит её от вашего имени и, так сказать, поручится за её содержание.

— А Вы не являетесь членом Национальной академии?

— Вы шутите?

— Почему? Разве женщинам нельзя?

Джин Ардли пожала плечами. — О, им можно. По последним подсчётам, из 1610 членов было 50 женщин, одна из них — в секции химии. Могу поспорить, что все 50 из них находятся в постменопаузе. — Она взяла себя в руки. — Это была неприятный выпад. Я не должна была этого говорить. Мужчины там одинакового возраста — их средний возраст, должно быть, около шестидесяти. Но я сделаю это в скором будущем. Наверное, это одна из причин, почему у меня нет детей — я бы хотела стать самой молодой женщиной-членом Академии. Потом я буду подавать наши статьи в PNAS сама. В конце концов, почему я должна терпеть этот снобизм?

Лия ухмыльнулась: — Потому что, несмотря на все это, Вы тоже сноб. — Вы правы! Но разве мы все — нет?

Стаффорд все ещё сидел за столом, подперев подбородок сложенными руками. Он внимательно следил за происходящим, ни разу не улыбнувшись: — Как Вы полагаете, что Вам нужно, чтобы попасть в Академию?

Ответ Ардли был саркастичным: — О, несколько аллатостатинов, одно-два успешных внедрения вируса, демонстрация того, что эта идея действительно работает на практике. несколько медалей или наград. много приглашённых лекций. много хороших публикаций. а затем найти двух членов Национальной академии, желательно очень выдающихся, чтобы подготовить и подписать документы на мою кандидатуру.

— Джин, а почему в Национальной академии наук так мало женщин? — продолжила Лия.

— По той же причине, по которой у вас на химфаке только одна женщина на 171 сотрудника.

— Кажется, Вы знаете точные цифры, — заметил Стаффорд.

— Я хотела посчитать шансы. — Она повернулась к Лие. — Пока очень мало женщин занимают штатные должности по химии в ведущих университетах. Ни в Гарварде, ни в Принстоне, ни в Йеле, ни в Стэнфорде. И именно здесь люди избираются. Они не из Айдахо или Кентукки.

— Я и не знала, что в химии так мало женщин, — размышляла Лия, — в моей области, конечно, все по-другому.

— Я не говорю, что в химии вообще мало женщин: это справедливо только для высшей ступени. Сегодня почти четверть наших аспирантов — женщины. У меня в группе трое. Но, Лия, давайте послушаем о Вашей сфере деятельности. Кажется, этим вечером я говорила больше всех, практически прочла лекцию. Вы обещали рассказать мне о диалогизме.

— Справедливо. Я как раз думала о том, какой инструмент из моего набора критики использовать на вас.

Стаффорд поднялся.

— Вы меня извините. Я ужасно вымотался. Думаю, я пойду завалюсь.

— Вы хотите сказать, что не хотите послушать про диалогизм? — Ардли была удивлена.

— Я слышал, как Лия объясняла метадискурс и бахтинский диалогизм, а также семиотику гендера, метафоры и метонимии, — голос Стаффорда звучал слегка истерично, — это одно из обязательных дополнительных преимуществ жизни здесь». Он подтолкнул Лию, проходя мимо дивана.

— Погоди! — сказала Лия, схватив его за рукав, — и садись. Ты не слышал этого объяснения; это пойдёт тебе на пользу. На самом деле это пойдёт всем вам на пользу. Готовы?

— Хорошо, — сказал Стаффорд с насмешливым стоном, — но только побыстрее. Метадискурс имеет тенденцию становиться максидискурсом. — Он сел на подлокотник кресла и провёл рукой по коротким волосам Селестины.

— Оставайся, — она ласково взглянула вверх, — и веди себя прилично.

Лия успокоилась.

— Позвольте мне провести деконструкцию ваших местоимений.

— Сначала бахтинский диалогизм, а теперь "деконструкция"?

— Ц-ц. Профессор Ардли, Вы никогда не слышали о Михаиле Бахтине, знаменитом р-р-русском, — Стаффорд преувеличенно прорычал звук "р", имитируя русское произношение, — литературном теоретике, отце диалогизма, который сегодня в моде среди академических элит? Почему, профессор Ардли, я поражён. Мы с Селли знаем о нем всё. В этом доме мы слышим имя Бахтина минимум дважды в день.

Лия снисходительно посмотрела на него. — Прости, Джерри. На этот раз у вас будет француз Деррида. Но происхождение этой идеи не имеет значения. Профессор Ардли, — продолжала она в том же шутливом тоне, что и Стаффорд, — теперь, когда Вы получили двадцать второе описание Бахтина, позвольте мне дать Вам пятисекундное объяснение деконструкции: она раскрывает завуалированное или "подавленное", как это модно сейчас называть. — Лия пальцами нарисовала в воздухе кавычки. — Я знаю, это звучит как лекция, но позвольте мне разобрать то, о чем Вы, естественники, говорили весь вечер. — Она посмотрела на трех своих слушателей по одному, привлекая их внимание.

— Джин, когда Вы объясняли свою работу с насекомыми, вопрос о первом авторе и то, почему Вы считали целесообразным, чтобы профессор химии добавил своё имя в статью, Вы всегда говорили "мы".

— А что я должна была сказать?

— Что не так с первым лицом единственного числа?

— Но мы, — спохватилась она и поморщилась, — никогда в науке так не делаем. Нас учат никогда не делать этого в научной статье или беседе — даже в отсутствие коллег.

— Но кто эти "мы"? К кому Вы обращаетесь? Это какое-то идеальное научное сообщество? Или это королевское «мы» президентов, политиков или редакторов? Сомневаюсь, что все так просто. Мне кажется, что природа этого "мы" должна зависеть от аудитории. Если это лекция, у Вас, вероятно, есть широкий спектр слушателей, начиная от ваших сотрудников (ваших Селестин Прайс) и студентов до Ваших профессиональных коллег. Что касается Селестины, Вы хотите ясно дать понять всем, что Вы признаете её вклад. А как насчёт человека, который однажды выдвинет Вашу кандидатуру на выборах в Национальную академию наук? Тот, кто должен знать, что Вы действительно главный автор? Могу поспорить, что для него "мы" означает что-то другое. Здесь "мы" явно означает: — Не обращайте внимания на толпу, мы с вами знаем, что на самом деле это была моя идея…

— Подождите минутку, Лия, это несправедливо.

Лия подняла руку: — Подождите, Джин, не принимайте это на свой счёт. Предположим, это была настоящая лекция в аудитории, и под "мы" Вы на самом деле имели в виду "мы". Как разные слушатели интерпретируют ваше "мы"? С литературой, конечно, ещё сложнее: ты не знаешь точного состава своей читательской аудитории. Она все время меняется. В этом "мы" есть замечательная особенность: то, как оно будет воспринято, зависит от вклада слушателей в вашу работу — и вашего вклада в их вклад. Я ясно выражаюсь?

Селестина хранила полное молчание, её глаза двигались, как во время теннисного матча между её профессором и Лией. Джин Ардли наконец нарушила молчание. — Но это, конечно, только слова. В реальном мире все по-другому. Мы все знаем, что мы имеем в виду. — Она нахмурилась. — Скажите, что побудило Вас заняться этой областью критики?

— Это произошло не в одночасье. На втором курсе Оберлина я перешла с английской литературы на феминистские исследования. Мой отец чуть не взорвался.

— Как ты собираешься этим зарабатывать на жизнь? — кричал он, — это даже хуже, чем английская литература.

— И что Вы ответили?

Лия пожала плечами:

— Ничего особенного. Я сказал ему, что на самом деле речь идёт о соотношении сил. Сейчас самым захватывающим движением в современной критической теории является постструктурный феминизм. Именно на этом я и делаю акцент в своей диссертации. Вирджиния Вульф и диалогизм меня вполне устраивают. Посмотрим, кто из нас получит лучшее академическое место, Селли или я.

— Это множественное число первого лица или другой тип королевского "мы"? — спросила Джин Ардли. — Неважно, — она отмахнулась от собственного высказывания, — это глупый вопрос.

Лия пристально посмотрела на неё: — На самом деле это не так.