Одним из архетипов средневековой литературы является романтическая фигура знатной госпожи. В качестве примера можно назвать Блонду из рыцарского романа в стихах «Жеган и Блонда», написанного поэтически одаренным юристом Филиппом де Бомануаром (в строго профессиональном амплуа известным как автор важного памятника феодального права XIII века «Кутюмы Бовези»){201}. Герой романа, французский рыцарь Жеган, отправляется в Англию искать счастья и влюбляется в дочь своего патрона, графа Оксфордского. Блонда — прелестная девушка (как нетрудно догадаться, белокурая). У нее золотые локоны, безупречные темные брови, свежее лилейное лицо, идеальных пропорций нос, цветущие уста, ровные жемчужные зубки и сверкающие ясным блеском серые глаза. Дыхание ее благоуханно, а кожа на шее до того нежная, что когда она пьет красное вино, то видно, как оно течет внутри гортани. Руки у нее изящные и тонкие, словно точеные, пальцы красивые и длинные, стан грациозный и легкий. Прислуживая ей за столом, Жеган настолько пленяется очарованием девушки, что от любовных терзаний заболевает.
Узнав, какое несчастье приключилось с молодым человеком, Блонда обещает ответить ему взаимностью, но потом, когда он поправляется, признаётся, что сказала это только ради его выздоровления. Она объясняет рыцарю, что он ей не пара. «Коль я бы вас любовью подарила, / Себя бы недостойно уронила!» — оправдывается высокородная девица. От таких речей Жеган опять впадает в сильный недуг. На сей раз Блонда, преодолев сомнения, целует рыцаря «своими сладкими устами» и исцеляет окончательно.
Проходит два года. Все это время Жеган и Блонда преданно любят друг друга (разумеется, платонически). Но тут из Франции приходит известие, что отец Жегана при смерти. Юноша спешит на родину: принести оммаж королю и получить права на наследственный феод. По возвращении он узнаёт, что Блонда, повинуясь воле родителей, должна вот-вот обручиться с одним из богатейших английских лордов. Возлюбленные бегут во Францию и там сочетаются браком. Король Людовик возводит Жегана в графское достоинство, выделяет ему изрядные земельные владения и помогает помириться с отцом Блонды. В праздник Пятидесятницы в честь воссоединения семьи устраивается пышное торжество с участием высоких гостей: короля и королевы Франции{202}.
Мы можем с высокой степенью достоверности судить об источнике этого сюжета. Известно, что в начале 1260-х годов Филипп де Бомануар жил в Англии и состоял в свите Симона де Монфора, графа Лестерского — одного из лидеров баронской оппозиции, мужа Элеоноры Английской (младшей дочери короля Иоанна Безземельного и сестры Генриха III). Именно она почти наверняка послужила прототипом Блонды. Симон, как и Жеган, был рыцарем, уроженцем Франции, а его супруга, как и Блонда, английской аристократкой. Другое дело, что в реальности Элеонора не отвечала стереотипному образу очаровательно-пассивной «прекрасной дамы». Не то чтобы романтические чувства не играли в ее жизни совсем никакой роли, но главной ее любовью оставались деньги и власть. Волевая женщина, никогда не упускавшая из виду собственных интересов, она как искусный стратег поддерживала мужа в его политических амбициях, командовала его замком, а кроме того, с неукротимой энергией вела собственные имущественные споры. Ее упорство в отстаивании наследственных прав однажды привело к тому, что подписание важного мирного договора между Францией и Англией затянулось на два года.
Элеонора родилась в год принятия Великой хартии вольностей (1215) и была годовалым ребенком, когда скончался Иоанн Безземельный и на английский престол вступил ее девятилетний брат Генрих. Буквально через несколько лет ее руки попросил Уильям Маршал, 2-й граф Пембрук, один из главных королевских вассалов. Советники Генриха долго обсуждали потенциальные преимущества и недостатки такого союза, но в итоге дали добро, и в 1224 году бракосочетание состоялось. Невесте едва исполнилось девять лет, Уильяму было за тридцать.
В 1231 году Уильям скоропостижно заболел и умер. Элеонора осталась вдовой в шестнадцать лет. Когда принцесса выходила замуж, Генрих на правах опекуна дал ей в приданое десять поместий, которые приносили небольшой доход, едва превышавший двести фунтов в год, и назначались Элеоноре в пожизненное владение в случае, если брак окажется бездетным (как оно и случилось). Куда более ощутимой была вдовья часть, представлявшая собой треть обширных владений Маршала в Англии, Уэльсе и Ирландии. Что касается прочего имущества, то, согласно феодальным законам, Элеонора не являлась наследницей Уильяма. Понятия «совместной собственности супругов» тоже не существовало. Отцовские владения переходили к старшему сыну, а при отсутствии отпрысков мужского пола распределялись между дочерьми. В этом браке детей не было вовсе, поэтому наследником стал старший брат Уильяма — Ричард. Вместе с тем Великая хартия вольностей узаконила давно сложившийся обычай: вдова гарантированно получала третью часть недвижимости покойного супруга.
По общему правилу вдовья треть выдавалась в течение сорока дней после кончины мужа, но тут был случай нетривиальный: возникла масса сложностей и проволочек. Стремление получить причитающееся ей наследство в полном объеме превратилось для Элеоноры в навязчивую идею. Огромные масштабы владений только больше разжигали аппетиты заинтересованных сторон. Дошло до того, что Ричард Маршал забрал себе великолепную мебель покойного брата, которую тот отписал Элеоноре. Вдобавок он попытался присвоить ряд имений, входивших в ее вдовью часть, и даже хотел переложить на невестку взыскания кредиторов, хотя по закону должен был сам расплачиваться с долгами Уильяма.
Поскольку Элеоноре никак не удавалось вступить во владение поместьями в Ирландии, Генрих договорился, что в порядке компенсации ей будет ежегодно выплачиваться четыреста фунтов от дохода с этих имений. Молодая вдова была недовольна: она считала такую сумму неадекватно низкой, а главное, Ричард и его наследники и с этими деньгами расставаться не спешили. Наконец Генриху это надоело, и он выплатил задаток на содержание сестры из собственных средств. Что касается поместий в Англии и Уэльсе, то после некоторых мытарств и по ним были заключены аналогичные соглашения о ежегодных компенсациях в пятьсот фунтов.
Элеонора в ту пору находилась под влиянием своей гувернантки и компаньонки Сесили де Сэндфорд, тоже недавно овдовевшей, и опрометчиво согласилась принять вместе с ней обет целомудрия и вечного вдовства. Во время церемонии, проведенной в 1234 году архиепископом Кентерберийским, обе женщины принесли священную клятву и надели особые обручальные кольца в знак своего духовного брака с Христом. После этого они стали регулярно носить монашескую одежду из простой домотканой материи, правда на постриг так и не решились.
Для Сесили обет целомудрия не был обременителен. Она соблюдала его до конца дней, а кольцо отказалась снять даже на смертном одре, хотя на этом настаивал ее исповедник. Темпераментная девятнадцатилетняя Элеонора вскоре пожалела о своем поступке. Ее начинает тяготить необходимость воздерживаться от красивых нарядов и общения с противоположным полом. Формально не отрекаясь от обета, она возвращается к привычной светской жизни, разъезжает по своим поместьям в сопровождении свиты, часто наведывается ко двору.
В 1236 году Элеонора прибывает в Кентербери на празднества по случаю бракосочетания Генриха с Элеонорой Прованской. Среди баронов, выполняющих церемониальные функции на пиру, она замечает двадцативосьмилетнего Симона де Монфора. Он недавно приехал из Франции, заявив свои права на графство Лестер. Соответствующий лен должен был достаться его покойному отцу, но в процессе перетасовки французских и английских владений королевских вассалов поступил в собственность короны, а затем перешел к двоюродному брату Монфора-старшего, графу Честеру. Теперь сын рассчитывал восстановить владение леном. Бравый французский рыцарь происходил из знатного и прославленного рода (упомянутый отец снискал известность как предводитель крестового похода, положившего конец движению альбигойцев). Но к родовитости было нелишним добавить престижный титул и состояние. Симон договорился со своим старшим братом, чтобы тот уступил ему права на графство Лестер, и, ко всеобщему удивлению, осуществил эти права: вступил во владение леном и стал графом Лестерским, хотя брату это не удалось. Очевидно, успех следует приписать редкому личному обаянию Симона.
Вот как описывает ход событий он сам:
И я… молил моего господина короля: да соблаговолит он, чтобы я восстановил отцовское наследство в своих руках. Но он ответил мне, что сделать сего не может, ибо все эти земли даны его жалованной грамотой графу Честеру и его наследникам. <…> В следующий год мой господин король проезжал через Бретань, а с ним граф Честер, державший мое наследство. И я тогда явился в замок Сен-Жак-де-Бёврон, который принадлежал названному графу, и просил его, дабы он, по милости своей, уступил мне мое наследство. Граф изволил благосклонно согласиться. Взяв меня с собой в Англию в следующем августе, он просил короля принять у меня оммаж за наследство моего отца (ибо я, как он сам сказал, имею на оное больше прав) и отказался от всех соединенных с таковым пожалований короля…{203}
Чем бы ни объяснялся этот странно великодушный жест могущественного графа, для Симона сразу открылись многие двери: он в одночасье вошел в ряды крупнейших английских магнатов, а вскоре стал и фаворитом короля.
Не исключено, что Симон и Элеонора встречались и до свадебного банкета 1236 года. Во всяком случае, не похоже, чтобы рыцарь молниеносно потерял голову от красоты новой знакомой, как это случилось с Жеганом. К тому времени он уже наметил себе двух выгодных невест на континенте и не собирался отказываться от своих матримониальных планов. И только когда ни тот ни другой вариант не сработал (в частности, расчеты взять в жены графиню Фландрии расстроились из-за вмешательства Бланки Кастильской), Симон обратил внимание на Элеонору.
Элеоноре между тем удалось подольститься к венценосному брату и выпросить у него замок Одихем к северо-востоку от Уинчестера. Построенный их отцом Иоанном Безземельным в качестве охотничьей резиденции, этот замок представлял собой восьмигранный донжон, делившийся на три яруса. Нижний этаж использовался как служебный, на втором располагался довольно вместительный зал, еще выше — покои Элеоноры. По меркам других подобных сооружений Одихем не назвать иначе, как скромным, и тем не менее здесь легко можно было жить на широкую ногу. Новая хозяйка ограничивать себя не любила и скоро порядком поистратилась. Пришлось брать в долг у короля.
Итак, Симон заинтересовался молодой вдовой, которой недавно минуло двадцать лет. Прощупав почву, рыцарь перешел к решительным действиям. Детали этого сватовства были и остаются скрыты завесой тайны, одно можно сказать наверняка: ухаживание имело мало общего с картиной, нарисованной де Бомануаром. Если Жеган, измаявшись от безответной любви, занемог, то прагматичный Симон пустил в ход весь свой шарм и, очевидно, не встретил особого сопротивления.
В начале 1238 года поползли слухи о том, что Элеонора и Симон обвенчаны. Как потом выяснилось, секретную церемонию провели во время рождественских праздников в королевской капелле Вестминстерского дворца. Скандальное известие всполошило придворные круги (хотя умные люди быстро догадались о его подоплеке), а главное, было чревато грозными последствиями. Приближенные к королю бароны чувствовали себя одураченными. Еще бы: некий чужеземец путем каких-то закулисных интриг взял в жены сестру государя и грабительским образом присвоил ее владения, власть и статус. В этом виделось вопиющее посягательство на права коренных английских магнатов (подобных Уильяму Маршалу) и женихов из царствующих фамилий (обе сестры Элеоноры были замужем за королями). И потом, нельзя забывать, что Элеонора дала обет целомудрия. К таким вещам относились серьезно, по крайней мере в среде английского духовенства{204}.
Что же произошло на самом деле? Может, Элеонора сама призналась брату, что состоит в любовной связи с Симоном? Или нашлись добрые люди, которые ему донесли? Так или иначе, Генрих обо всем узнал и, вероятно, решил, что сестра беременна, а значит, нельзя тянуть с венчанием. Своих советников-баронов он счел за лучшее не оповещать, а поставить перед свершившимся фактом. Те отреагировали предсказуемо: заключенный без их ведома тайный брак (matrimonium clandestinum){205}, как писал Ричард Корнуоллский, вызвал бурю негодования. Но Симону удалось задобрить принца Ричарда подарками и лестью. Затем нехотя замолкли и остальные бароны.
С обетом целомудрия дело обстояло сложнее. Некоторые представители церкви наотрез отказались признавать неканонический супружеский союз и не поддавались ни на какие уговоры. Так, монах, составивший «Анналы Данстейбла», упорно называет Элеонору «графиней Пембрук» или «сестрой короля», но ни в коем случае не «графиней Лестерской» или «Элеонорой де Монфор». Вот как повествует о дальнейшем развитии событий Матвей Парижский. Весной, «видя, что король, и граф Ричард, и все магнаты отвратили от него свои сердца, а брак, заключенный им с сестрой государя многими почитается как бы недействительным», Симон занял огромную сумму денег и отправился в Рим, «в надежде с помощью этих средств добиться признания своего незаконного брака. <…> Графиня Пембрук в то время была тяжела и находилась в замке Кенилворт, ожидая исхода дела»{206}.
Королевский замок Кенилворт, пожалованный Генрихом во временное пользование Симону и Элеоноре, относился к числу крупнейших и наиболее хорошо укрепленных в стране. Территория была обнесена по периметру мощными стенами и с трех сторон окружена искусственным озером, а сердцем замка служил внушительный донжон нормандского типа из красного песчаника, возведенный в XII веке. Донжон представлял собой прямоугольное в плане сооружение размерами 18 × 24 м и высотой 24 м с огромными угловыми башнями и зубчатой надвратной пристройкой. В одной из башен находились трехъярусные уборные, которые обслуживали все помещения донжона, включая два основных жилых этажа. Из прочих благ цивилизации имелся колодец с воротом и бадьей, пруд для разведения рыбы, а также ряд надворных хозяйственных строений и капелла. Заботясь о комфорте сестры, король время от времени баловал ее гостинцами в виде оленины и вина (как-то раз прислал, например, «шесть больших бочек отменного вина»){207}.
В октябре Симон вернулся в Англию, выхлопотав у папы желаемое разрешение, освобождавшее Элеонору от обета целомудрия, — так называемую диспенсацию. Несомненно, он просто-напросто подкупил понтифика и его окружение. Как саркастически замечает Матвей Парижский, «быть может, римская курия имела в виду какие-то более тонкие соображения, чем мы в состоянии уразуметь»{208}.
Элеонора разрешилась от бремени лишь в ноябре 1238 года, то есть через одиннадцать месяцев после венчания, что заставило сплетников поутихнуть. Ребенка нарекли в честь короля, растроганный Генрих стал крестным отцом. Хотя в глубине души монарх мог неоднозначно относиться к этому браку, он явно с ним смирился.
На Рождество, когда двор находился в Уинчестере, Генрих официально ввел Симона во владение Лестерским графством, а сестре сделал поистине царский подарок: платье из златотканой парчи (узорчатой шелковой ткани) с роскошной вышивкой и оторочкой из перьев и горностаевого меха, нарядное сюрко, матрас для ее опочивальни и покрывало из лучшего беличьего меха на подкладке из алой материи. Все было надежно упаковано в вощеное полотно и отослано в Кенилворт, где Элеонора поправлялась после родов.
В июне следующего года королева произвела на свет первенца, будущего Эдуарда I. Симон должен был участвовать в предстоящих крестинах принца и сопутствующих торжествах наряду с другими высокими гостями. Жена поехала с ним вместе в Лондон, и сперва все шло хорошо. В начале августа в Вестминстерском аббатстве совершался обряд «воцерковления» королевы, то есть ее возвращения в лоно церкви после родов. Естественно, граф и графиня Лестерские тоже были приглашены, но вдруг Генрих отлучил их от этой и всех дальнейших церемоний и обрушился на Симона с резкими обвинениями. Чем объяснить эту внезапную перемену в его отношении к фавориту? Если верить Матвею Парижскому, монарх узнал, что когда Симон занимал деньги на взятку папской курии, то указал венценосного шурина в качестве своего поручителя.
Симон с Элеонорой поспешили укрыться от монаршего гнева во дворце епископа Уинчестерского, где им были выделены покои, и затаились, рассчитывая, что буря скоро утихнет. Но тучи над их головами сгустились крепко. По свидетельству того же Матвея Парижского, король тотчас же приказал удалить чету Монфор от двора; когда же они стали «со слезами и рыданиями» молить короля о прощении, то в ответ получили суровую отповедь:
Ты соблазнил мою сестру до брака. Узнав об этом, я отдал ее тебе против своей воли, чтобы избегнуть скандала. Чтобы принесенный ею обет не препятствовал браку, ты отправился в Рим и подкупил курию дорогими подарками и несчетными обещаниями, дабы недозволенное было тебе дозволено. Присутствующему здесь архиепископу Кентерберийскому сие стало известно, и он открыл папе всю правду, но правда побеждена была новыми подношениями и покорилась римской алчности. Когда же ты оказался не в состоянии выплатить обещанную сумму, то навлек на себя отлучение от церкви; и в довершение сотворенного тобою зла ты, лжесвидетельствуя, назвал меня своим поручителем без моего совета и ведома{209}.
Дословная точность столь пространной цитаты (тем более пересказанной, скорее всего, с чужих слов) вызывает понятные сомнения. Но, как подтверждают другие источники, суть претензий суверена хронист уловил верно. Тем же вечером, под угрозой заключения в Тауэр, Симон и Элеонора, взяв с собой несколько слуг, спустились на небольшой лодке вниз по Темзе и добрались до побережья Ла-Манша. Там они пересели на корабль и отплыли во Францию.
Супруги поселились в фамильном замке семьи Монфор в местечке Монфор-л’Амори. Некоторое время спустя на свет появился их второй сын, которого назвали в честь отца. В том же 1240 году Симон, примкнув к Ричарду Корнуоллскому и другим английским аристократам, принял участие в так называемом «крестовом походе баронов». Возможно, таким способом он рассчитывал примириться с Генрихом. Графиня с мальчиками сопровождала мужа до Бриндизи на юго-востоке Италии. Оттуда он двинулся в Святую землю, а Элеонора осталась в замке, любезно предоставленном в ее распоряжение императором Фридрихом II (мужем ее сестры Изабеллы). Она была беременна третьим сыном, Амори.
Тем временем Генрих как будто несколько смягчился: он велел провести реконструкцию принадлежащего Элеоноре замка Одихем и, в частности, достроить кухню, начатую ранее Симоном, возвести еще одно надворное здание и расширить донжон за счет пристройки нового зала. Осенью 1243 года король окончательно простил оступившегося свойственника и позвал графскую чету назад в Англию.
Изгнанники поспели в аккурат на свадьбу: Ричард Корнуоллский брал в жены Санчу, сестру королевы английской Элеоноры и королевы французской Маргариты. Приехала и мать невесты — графиня Прованса Беатриса Савойская (по словам Матвея Парижского, «женщина изумительной красоты»{210}), в лице которой Монфоры обрели заступницу и союзника. На Рождество, когда двор съехался в гости к молодоженам в замок Уоллингфорд, Беатриса поговорила с Генрихом и напомнила ему, что он до сих пор не выделил сестре приданого по случаю ее второго замужества. Король щедрой рукой пожаловал Монфорам годовую ренту в 500 марок и назначил еще 300 марок в год их наследникам, а заодно простил Элеоноре и Симону долги на сумму около 1750 фунтов. Помимо этого, он устроил так, что если последний оставшийся в живых брат Уильяма Маршала не выполнит свои денежные обязательства, то Элеонора наконец-то сможет получить земли, причитающиеся ей в виде вдовьей части.
Что касается замка Кенилворт, то король соблаговолил передать его сестре в пожизненное владение. За время отсутствия Монфоров в резиденции произошли значительные перестройки и улучшения. По приказу Генриха был проведен ремонт крепостных стен и надворных служб, обновлена крыша над большим залом. Капеллу обшили деревянными панелями и украсили росписями, а также изготовили два расписных сиденья для хозяина и хозяйки. Стены в покоях госпожи были выровнены и обшиты панелями, отремонтирован камин, обустроена дополнительная комната{211}. Король даже распорядился соорудить «красивую и хорошую лодку»{212} и поставить ее у дверей большого зала{213}.
К середине 1240-х годов отношения Монфоров с королем вновь вступили в безоблачную фазу, словно и не было никакой размолвки. Произошло это на фоне обострения положения внутри страны. Требования неугомонных баронов, враждовавших с Генрихом, становились все настойчивее. Ситуация грозила вылиться в серьезные волнения, но Симон взял на себя роль посредника и искусно уладил конфликт, завоевав авторитет по обе стороны баррикад.
Элеоноре в ту пору только исполнилось тридцать. Ничто не нарушало благополучного течения семейной жизни. Свое время супруги делили между Одихемом, Кенилвортом и двором. Поместья, разбросанные по всей Англии, давали не только денежный доход, но и продукты питания (зерно, мясо), а также ремесленные изделия (текстиль). Натуральная продукция поступала с домениальных земель, то есть имений, которые не сдавались в аренду, а обрабатывались для нужд сеньора. Часть урожая шла на личное потребление многочисленного семейства, а излишек распродавался. Это была важная статья доходов наряду с рентой и штрафами. И тем не менее денег на выплату жалованья слугам и покупку дорогостоящих, но, безусловно, необходимых вещей (вина, пряностей, шелковых тканей, ювелирных украшений…) вечно не хватало. А потому хозяйство Монфоров, как и многих других баронских фамилий, в значительной степени зависело от заемных средств. Иногда выручал король: однажды он просто взял и списал долг в размере 110 фунтов и 11 шиллингов, который супруги были обязаны выплатить некому Давиду из Оксфорда (еврейскому ростовщику).
Как показывают счета, для кухни Монфоров регулярно закупались быки, бараны, телята, цыплята, козлята, поросята, а также внушительное количество яиц, сливочного масла, сыра и молока. Генрих продолжал присылать оленину и прочую дичь из королевских лесов. Во время Великого поста в меню, помимо неизбежной селедки, присутствовали лосось, треска, угорь, камбала, скумбрия, осетрина и даже моллюски и ракообразные: устрицы, крабы, креветки. Пресноводную рыбу к столу графской четы поставлял «собственный» рыбак и его помощники. Пряности, орехи, рис, сухофрукты приобретались в Лондоне или на ярмарках.
В штате состояло более шестидесяти слуг, трудившихся под началом мажордома. Вся челядь, за исключением прачки, была мужского пола: повар, дворецкий, пекарь (плюс их подручные), два камердинера, несколько портных, кузнецов, а также возчики, посыльные и прочие слуги, отвечающие за сообщение с внешним миром. К этому времени у Монфоров родилось еще два мальчика — Ги и Ричард. Для каждого ребенка нанималась отдельная нянька, женщина более высокого социального статуса, чем рядовые слуги (одна из них, например, упоминается в документах как «госпожа Элис»). Кроме того, у Элеоноры было несколько личных горничных, одновременно выполнявших роль компаньонок.
На правах хозяйки Элеонора нередко принимала в своих замках высоких гостей: прелатов и клириков, королевских сановников, магнатов, друзей семьи. Среди представителей духовенства, входивших в этот круг, были ярчайшие интеллектуалы своего времени, например разносторонний ученый и мыслитель Роберт Гроссетест, епископ Линкольнский, которому Монфоры доверили воспитание двух своих сыновей. Добрые отношения сложились и с настоятелем аббатства Уэверли — первого цистерцианского монастыря в Англии, располагавшегося в шестнадцати километрах от Одихема. Весной 1245 года, на Пальмовое воскресенье, супруги побывали там на богослужении, причем Элеонора принесла в дар обители ценный алтарный покров.
Близким другом четы был и еще один влиятельный церковный деятель — францисканский монах и богослов Адам Марш. В его эпистолярном наследии значительную часть составляют письма к Монфорам, позволяющие добавить некоторые штрихи к психологическому портрету обоих супругов. Здесь надо сказать, что брат Марш не только читал лекции во францисканской школе в Оксфорде, но и выступал в качестве духовного наставника многих знатных господ, в том числе близких ко двору, и подчас нелицеприятно отзывался о монархе. Графу и графине он тоже не стеснялся давать советы без всяких обиняков. Похоже, и тот и другая легко выходили из себя, и эта горячность становилась причиной бед. «Муж терпеливый славнее мужа сильного, и достойнее владеть собой, чем покорять города»{214}, — вразумляет францисканец Симона. Одно из посланий к Элеоноре он начинает с извинения, что вынужден писать кратко, — и тут же выдает текст на несколько страниц. Ученый монах предостерегает свою корреспондентку от «демонов неистового гнева, способных нарушить мир меж самыми любящими супругами», и приводит в подтверждение своих слов ветхозаветную цитату: «Так, глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность» (Иов. 5: 2). Далее следует такой пассаж:
И в самом деле, через гнев уничтожается кротость, оскверняется подобие Божие в человеке, утрачивается мудрость, губится жизнь, забывается справедливость, пропадает товарищество, расстраивается согласие, помрачается истина. От гнева происходят распри, возбуждение ума, поношения, вопли, негодование, малодушие и богохульство. <…> Гнев ожесточает сердце, подстрекает на злодеяния против ближнего, побуждает язык к проклятиям, разрушает разум изнутри, рождает ненависть к самому дорогому и расторгает узы дружбы.
Он увещевает Элеонору отвратить эту гнусную чуму от души своей, покуда это не ввергло ее в гибельную пропасть, и довериться «тишайшей благодати Пресвятой Девы».
Пылкие призывы к смиренномудрию автор письма перемежает рассуждениями на любимую тему всех церковников: о пагубности нарядов и украшений тела. Для убедительности он приводит изречение апостола Петра: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям… Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом (1 Петр. 3: 1–4). Сюда же брат Адам присовокупляет слова апостола Павла, требовавшего, чтобы «жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою, но добрыми делами» (1 Тим. 2: 9–10). Он советует Элеоноре стать более покладистой и слушаться мужа{215}.
В другом послании францисканец таинственно сообщает, что до него дошли слухи о неких «постыдных вещах», коими якобы запятнала себя графиня. «Молю, прошу, заклинаю», — пишет он, призывая положить конец злоязычным разговорам{216}. Элеонора, надо отдать ей должное, при всей своей вспыльчивости благосклонно принимала эти нотации. Отношения с монахом оставались прочными и доверительными. Впоследствии Симон даже сделал его одним из своих душеприказчиков по завещанию.
В 1248 году король назначил графа на высокий пост наместника Гаскони{217}. Супруги перебрались в Бордо, где у Элеоноры родился пятый ребенок — девочка, которая умерла в младенчестве. Губернаторство Симона сложно назвать удачным. Его решительные расправы с неугодными граничили с произволом. От гасконских баронов стало поступать такое количество жалоб, что в 1251 году Генриху пришлось вызвать Монфоров в Англию для серьезного разговора. Беседа проходила на повышенных тонах и переросла в шумную ссору. Тем не менее Симон возвратился на место службы, оставив супругу в замке Кенилворт. Она снова ждала ребенка и осенью 1252 года произвела на свет дочь по имени Элеонора.
Несмотря на гасконские неурядицы, в 1257 году Симон принял участие в переговорах, предварявших заключение важного соглашения между Англией и Францией{218}. Предполагалось, что англичане — в обмен на ежегодные выплаты — откажутся от попыток вернуть французские территории, утраченные при Иоанне Безземельном. Но в ходе диалога с представителями Людовика IX Симон натолкнулся на серьезное препятствие в лице… собственной жены. Все это время Элеоноре не давала покоя мысль, что ей так и не досталась причитающаяся доля из наследства Уильяма Маршала, — и вот исподволь копившееся раздражение выплеснулось наружу. В преддверии подписания договора она как дочь Иоанна Безземельного должна была подтвердить, что английская корона отказывается от притязаний на прежние владения во Франции. Но графиня заартачилась. Она заявила, что не даст согласия, пока не получит справедливой компенсации за недополученную вдовью часть.
Между тем ее брат неосмотрительно допустил возобновления конфронтации с баронами. Причиной стали его сомнительные внешнеполитические предприятия. Задумав добыть своему второму сыну, Эдмунду, сицилийский престол, тщеславный Генрих вступил в соглашение с папой. Понтифик обещал поддержать эти планы при условии, что получит деньги на военную экспедицию против своего врага Манфреда — незаконнорожденного сына императора Фридриха II. В принципе, английские бароны не имели ничего против этой сделки, но требуемая сумма их шокировала: Генрих обязался выплатить папе 135 541 марку, что далеко превосходило возможности казны и предвещало неподъемные поборы. Король пытался давить на баронов — те упирались. Противостояние переросло в кризис, преодоленный в 1258 году во многом благодаря усилиям Симона. Но решение заключалось не в компромиссе, как десятилетием ранее. Налицо было унизительное поражение монарха: Генриху пришлось принять ненавистные «Оксфордские провизии», согласно которым управление государством переходило к постоянному совету из выборных баронов. При выработке этой «конституции» значение Симона существенно выросло. Это был уже не советник короля, а посредник между двумя сторонами, более того — выразитель интересов баронов и, наконец, их признанный лидер.
Элеонора тем временем затеяла новую судебную баталию, на сей раз со своими сводными братьями и сестрами — отпрысками Изабеллы Ангулемской от второго брака. Она не могла смириться с тем, что при разделе наследства покойная мать ничего не оставила первой семье, и была намерена во что бы то ни стало отстоять свою долю. Перспектива длительной тяжбы ее не пугала.
В начале 1259 года Генрих, его брат Ричард и их сыновья отказались от притязаний на французские земли. Элеонора продолжала упорствовать. На протяжении последних двадцати семи лет — утверждала она — ее обкрадывают, лишая двух третей законного дохода от вдовьей части. Она настаивала, чтобы ей выплатили все недополученные суммы. Король тогда пожаловал сестре еще десяток поместий. Нельзя сказать, что это полностью ее удовлетворило, но договор она подписала — с условием, что 15 000 марок, причитающихся Генриху в качестве компенсации от Людовика IX, будут в течение двух лет храниться у последнего, до окончательного урегулирования имущественных претензий с ее стороны.
Пока Элеонора улаживала свои дела, Генрих продолжал политическую борьбу, пытаясь сокрушить олигархическое правительство и вернуть утраченную власть. К 1262 году ему удалось выхлопотать папскую буллу, аннулирующую «Оксфордские провизии». Но бароны не признали решения понтифика и обратились за третейским судом к Людовику IX, параллельно готовясь к серьезной схватке. В 1263 году Симон де Монфор с семьей отправился на несколько месяцев в Лондон, якобы чтобы вступить в переговоры с королем и покончить с распрями. Элеонора, впрочем, в городе не задержалась. В конце лета она взяла с собой детей и вернулась в Кенилворт. Незадолго до этого Симон укрепил замок, переправив туда осадные машины из Франции. Все эти приготовления не предвещали ничего хорошего.
В январе 1264 года Людовик IX вынес вердикт в пользу Генриха, объявив, что «Оксфордские провизии» нарушают права королевской власти. Однако на баронов приговор арбитра не произвел никакого действия, и они немедля взялись за оружие. В мае оба войска — армия короля и отряды баронской оппозиции под командованием Симона де Монфора — сошлись у Льюиса, неподалеку от Брайтона. Завязалась ожесточенная битва. Такого рода кровопролитные сражения — достаточно редкое явление в средневековой практике ведения войны. Но когда они все-таки случались, исход их чаще всего был непредсказуем и оказывал большое влияние на ход конфликта. В битве при Льюисе силы баронов одержали блестящую победу. Король, его сын Эдуард и его брат Ричард Корнуоллский были взяты в плен.
Рождество в замке Кенилворт чета Монфоров отметила с поистине царской пышностью, ведь Симон теперь стал фактическим правителем Англии, а Элеонора уподобилась королеве. В числе гостей присутствовали как верные сторонники магната и примкнувшие к нему оппортунисты, так и августейшие узники.
Головокружительный триумф Монфора оказался скоротечным. В революционном стане произошел раскол, меж тем как партия роялистов, наоборот, сплотилась. В начале 1265 года Симон созвал знаменитый парламент (прообраз позднейших демократических институтов сословного представительства), пригласив к участию баронов, князей церкви, а также депутатов от графств и городов. На заседаниях обсуждались меры к преодолению разногласий и умиротворению страны. В марте, воспользовавшись недолгим затишьем, Монфор смог в последний раз провести время с семьей. Вскоре междоусобица вспыхнула с новой силой. Уже 2 апреля граф простился с женой и направился в Уэльс, чтобы собрать армию.
Оставшись в замке Одихем, Элеонора продолжала вести светский образ жизни и принимать многочисленных гостей. Помимо местных рыцарей и знатных дам, у нее бывали настоятель аббатства Уэверли, приоресса монастыря Эймсбери, а также приоресса и монахини обители Уинтни, которым графиня в преддверии Пасхи заказала вышитую мантию для своего капеллана. В качестве пасхального подарка дочери она купила горностаевый мех и отрез ярко-алой ткани на платье, две пары башмаков, двадцать пять золоченых звездочек для украшения головного убора и черную атласную шапочку. В какой-то момент девочка, видимо, заболела: Элеонора послала в Рединг за цирюльником-хирургом, чтобы тот пустил кровь.
Не забывала графиня и о своих пленных родичах. Угри, налимы и инжир были отправлены племяннику Эдуарду, находившемуся под домашним арестом в замке Уоллингфорд{219}; пряности, вино и отрез алой ткани — брату Ричарду Корнуоллскому, который оставался под стражей в Кенилворте; полосатая («лучистая») материя для пошива рубашки, камзола и плаща — сыну Ричарда, Эдмунду.
В первых числах июня Элеонора перебирается в Портчестерский замок близ Портсмута, но уже через несколько недель меняет место дислокации. В сопровождении вооруженного кортежа под началом своего второго сына Симона и целого обоза подвод и лошадей (по большей части взятых взаймы или напрокат) она прибывает в Дувр, чтобы обосноваться в тамошнем замке. Часть багажа доставляют морем. Графиня явно намерена задержаться в могучей цитадели надолго. Одна из ее миссий — заручиться поддержкой стратегически важных портовых городов на юго-востоке Англии. Поэтому она начинает активно налаживать контакты. Еще в процессе переезда Элеонора делает остановку в Уинчелси, где встречается с членами городского самоуправления и устраивает для них пир (зажарено два быка и тринадцать баранов). Через три дня после прибытия в Дувр она приглашает на обед жителей города Сануидж, а в июле снова принимает у себя представителей Сануиджа, а заодно и Уинчелси.
Оставив мать распоряжаться в Дувре, Симон-младший повел свою армию в Кенилворт, на соединение с силами отца. На плечи Элеоноры легли заботы по снабжению огромного замкового хозяйства и многочисленной свиты всем необходимым. Для доставки продуктов питания и кормов для скота приходилось снаряжать морской и сухопутный транспорт. К августу графские поместья были уже не в состоянии обеспечивать замок мясом. Дошло до того, что быков и баранов стали реквизировать у местного населения{220}.
Внезапно эти проблемы утратили актуальность. В начале августа пришли известия о роковой катастрофе: войско Симона де Монфора, застигнутое врасплох близ Ившемского аббатства, потерпело полное поражение. Граф был убит на поле боя. Вместе с ним погиб их с Элеонорой старший сын Генри.
Потрясенная этими событиями и раздавленная горем, вдова облачилась в траур и несколько дней отказывалась от пищи. Потом она взяла себя в руки и отправила брату письмо с предложением примирения. Генрих не ответил.
Оставшиеся в живых сыновья Элеоноры были твердо настроены бороться дальше. Младший, Ричард, 11 августа прибыл по морю в Дувр с сотней сподвижников, а молодой Симон встал во главе гарнизона замка Кенилворт и приготовился к осаде.
В сентябре состоялось заседание парламента в Уинчестере. Отчаявшаяся графиня послала туда своих гонцов, но и эта попытка диалога оказалась бесплодной.
Было ясно: дело оппозиции проиграно. Та же судьба ожидала и семейное состояние Монфоров. Правда, у вдовы еще оставалось два козыря. Во-первых, в Дуврском замке находилось несколько пленных роялистов — заложников, являвшихся гарантией ее безопасности. Во-вторых, она располагала крупной суммой денег — эти средства были собраны мятежными баронами на военные нужды и доверены ей на хранение. Генрих установил наблюдение над Дувром и другими портами на берегу Па-де-Кале, но Элеонора перехитрила брата и устроила так, что ее сыновья Ричард и Амори благополучно переправились на континент с деньгами. Личным вещам графини повезло меньше: они достались пиратам.
В октябре упомянутые пленники, подкупив охрану, освободились и, перебив часть гарнизона, закрепились в одной из башен. Это подтолкнуло принца Эдуарда к решительным действиям, и он начал осаду. Двойная атака — изнутри и снаружи — быстро сделала свое дело. Боевой дух гарнизона был сломлен, и Элеоноре ничего не оставалось, как пойти на капитуляцию. Эдуард, человек, по-видимому, более великодушный или менее озлобленный, чем его отец, проявил снисходительность к побежденным. Основную часть сторонников своей «дражайшей тетушки, госпожи графини Лестерской»{221} он согласился помиловать и даже вернул им их имения. Сама Элеонора, однако, была приговорена к изгнанию, а земли Монфоров конфискованы. В конце октября пятидесятилетняя графиня в сопровождении дочери отплыла из Дувра во Францию и поселилась в доминиканском монастыре Монтаржи к югу от Парижа, где доживало свой век несколько высокородных дам.
В следующем году (1266) до Элеоноры дошли известия о многомесячной осаде Кенилворта. Несмотря на обещанные принцем Эдуардом выгодные условия капитуляции, Симон-младший отказался сдать замок и сопротивлялся до последней капли крови. В середине декабря вконец истощенный голодом и дизентерией гарнизон пал. Симон нашел возможность бежать и, по некоторым сведениям, несколько месяцев скрывался в Фенских болотах. Затем ему удалось переправиться во Францию.
В отличие от других обитательниц Монтаржи, Элеонора не имела намерений удаляться от мира. Монастырь она превратила в опорный пункт для своих дальнейших судебных баталий, и на сей раз ей сопутствовал некоторый успех. В 1267 году парижский парламент вынес вердикт в ее пользу, подтвердив ее права на земли покойной матери в Ангулеме. Когда же сын ее сводного брата, граф де ла Марш, проявил недостаточную расторопность в выплате присужденных Элеоноре сумм, она прибегла к заступничеству Людовика IX. Тот велел графу немедленно раскошелиться и поручил королевским чиновникам проконтролировать исполнение приказа.
Помощь Людовика этим не ограничилась. Он направил на остров депутацию, которая провела переговоры с Генрихом и поддержала требования графини на английские владения. У Симона-младшего появился шанс быть восстановленным в правах на отцовское наследство с условием, что английский король или один из его сыновей смогут беспрепятственно выкупить эти земли по цене, которую определит Людовик. Кроме того, Элеоноре была предложена пенсия в размере 500 фунтов в год (в счет тех сумм, что выплачивались ей ранее от дохода с имений Маршала). Казалось, не за горами примирение с Генрихом. Но дело застопорилось. Выразив готовность к соглашению, монарх тем не менее ясно дал понять, что больше сестре рассчитывать не на что. Подобный исход графиню не устроил, и при посредничестве Людовика она направила жалобу в римскую курию. Папа Климент, невзирая на протесты Генриха, обещал свое содействие.
Но Симон и Ги, сыновья Элеоноры, в одночасье похоронили все надежды семьи, совершив безрассудный акт насилия. В ту пору братья искали счастья в Италии. В 1271 году в одной из церквей города Витербо, во время мессы, они подкараулили Генриха Алеманского (сына Ричарда Корнуоллского) и жестоко убили, поскольку считали его предателем и хотели отомстить за смерть отца{222}. После этого оба были вынуждены скрываться от правосудия. Симон умер в скитаниях в том же году, Ги впоследствии нашел свой конец в тюрьме на Сицилии.
Немолодой уже Генрих III скончался в Вестминстере в 1272 году. Его преемник принц Эдуард, провозглашенный теперь Эдуардом I, находился в крестовом походе (том самом, во время которого двумя годами ранее оборвалась жизнь Людовика IX). По пути домой он остановился во Франции, откуда послал лорд-канцлеру следующее письмо: «Мы… прощаем Элеоноре, графине Лестерской, всякое негодование и обиды, кои мы против нее в душе своей питали по причине смут, бывших прежде в нашем королевстве, и изволим оказать ей нашу милость и прочный мир»{223}. Согласно этому документу, Элеонора вновь получала возможность защищать свои имущественные права, в том числе путем оспаривания решений короля и иных лиц. В тот же приезд щедрый Эдуард одолжил тетке, вечно нуждавшейся в наличных деньгах, 200 фунтов. В скором времени он полностью восстановил графиню в правах на имения, входившие в ее вдовью часть, а казначейству велел проконтролировать, чтобы наследники Маршала расплатились с ней по непогашенным долгам.
Элеонора недолго наслаждалась обретенным материальным благополучием. Весной 1275 года, в канун Пасхи, шестидесятилетняя графиня скончалась в монастыре Монтаржи. Пройдет еще девять лет, прежде чем будут проведены финальные расчеты и окончательно урегулировано дело, которое она с таким упорством вела в английских и французских судах почти полвека.
В конце 1275 года ее дочь Элеонора, которая еще при жизни отца была помолвлена с принцем Лливелином Валлийским, отправилась в сопровождении брата Амори к жениху в Уэльс. Но король Эдуард предпочитал, чтобы отпрыски де Монфора находились подальше от Англии. Опасаясь неприятных сюрпризов с их стороны, он приказал захватить их корабль. Амори заключили в замок Корф, а Элеонора в течение трех лет содержалась в Виндзоре, пока ей не было дозволено выйти замуж за Лливелина. Девушка, «преклонив колени, простирая руки, со слезными воздыханиями»{224} молила короля отпустить брата, и, наконец, в 1282 году он получил свободу. Два месяца спустя Элеонора умерла в родах. Ее дочь воспитывалась монахинями гильбертинского монастыря в Семпрингеме, прожила там в безвестности всю жизнь и умерла в 1337 году. Амори так и не восстановил наследственные права на английские имения семьи. К концу века род Монфоров угас.
Так завершилась эта драматическая и во многом трагическая история, в которой нашлось место не только рыцарской романтике, но и куда более приземленным вещам: корысти, мелочным интересам, прозе жизни — всему тому, что в конечном счете позволяет увидеть в нашей героине женщину из плоти и крови, а не идеализированный литературный образ.