Основная масса сведений, доступных нам о политической и социально-экономической истории Средневековья, касается верхушки тогдашнего общества: королевских особ, церковных сановников, вельможных господ и дам — словом, элиты, составлявшей около одного процента населения и правившей остальными девяноста девятью. Кроме того, важной группой источников служат письма, дневники, отчеты и иные документы, оставленные зарождающимся средним классом: купцами, торговцами-ремесленниками, нотариусами, чиновниками и прочей грамотной публикой. Однако нельзя забывать, что самым большим по численности социальным контингентом было крестьянство. Именно оно, обрабатывая землю и разводя домашних животных, создавало прибавочный продукт и кормило королей, аристократов и духовенство. Епископ Адальберон Ланский, описывая структуру современного ему общества XI века, замечает, что сервы — несчастное племя, которое «имеет что-либо лишь ценой мучительного труда» и снабжает весь свет «деньгами, одеждой, пропитанием». По его словам, «ни один свободный человек не смог бы… прожить без сервов»^{225}. Для историка изучение крестьянства представляет очевидные трудности, ведь этот класс оставался неграмотным, а потому практически бессловесным.

И все-таки до нас дошли некоторые письменные материалы, в известной степени отражающие уклад жизни средневековых крестьян: писцовые книги, манориальные отчеты, податные описи, протоколы манориальных курий. В писцовых книгах фиксировалось количество земли, закрепленной за различными держателями, а также повинности, которые они отбывали в пользу лорда в то или иное время года. Из манориальных отчетов можно узнать, какие выращивались культуры, какова была средняя урожайность, как использовалось собранное зерно (шло на продажу, раздавалось в качестве заработной платы, поступало на солод для пивоварения), какая, кем и на каких условиях нанималась рабочая сила. Податные описи содержат информацию о стоимости отдельных держаний и видах крестьянского скота, пасущегося на этих угодьях. Но особую ценность имеют протоколы манориальных курий, то есть поместных судов (строго говоря, к судам более высокой инстанции крестьяне обычно апеллировать и не могли), — настоящий кладезь сведений об актах передачи собственности, правовых обычаях и судебных тяжбах, рисующий яркую, пусть и фрагментарную, картину средневековых аграрных реалий.

В этой главе предметом нашего внимания станет положение рядовых обитательниц английской деревушки Каксхем (графство Оксфордшир, регион Северный Мидлендс), где в середине XIV века насчитывалось немногим более 110 жителей. Редкая сохранность архивных материалов позволяет с достаточной полнотой воссоздать внутренний быт типичной крестьянской общины эпохи Средневековья и познакомиться с организацией манора — принадлежавшего лорду поместья, в состав которого входили наделы, арендуемые крестьянами на условиях внесения денежной или натуральной ренты и (или) отбывания барщинных повинностей. Собственно деревня нередко существовала отдельно от поместья, но в случае Каксхема их границы совпадали. Далее речь пойдет главным образом именно об этом местечке, но для восполнения лакун будут привлекаться факты и о других сельских поселениях средневековой Англии.

Когда мы слышим слово «лорд», перед глазами встает фигура крупного собственника-феодала. Однако владельческие права на поместье Каксхем со второй половины XIII века принадлежали не физическому лицу, а целой корпорации: оксфордскому Мертон-колледжу, его ректору и профессорам. Дело в том, что в 1230-х годах тогдашний вотчинный хозяин, некий бонвиван по имени Ральф Чендуит, крепко повздорил с настоятелем Сент-Олбанского аббатства и был отлучен от церкви. Некоторые подробности этой истории сообщает нам Матвей Парижский. По его словам, однажды в Вестминстерском дворце лорд Чендуит в присутствии множества уважаемых людей произнес глумливую речь: «Поглядите-ка, да это же монахи Сент-Олбанса! Вы только полюбуйтесь на них! Они так долго, упорно и деятельно отлучали меня от церкви, что вот он я — здоровый, сытый и до того раздобревший, что едва помещаюсь в седле»^{226}. Но божественное Провидение и повышенный холестерин покарали чревоугодника: его хватил удар, и он скоропостижно умер. Наследовал ему сын Стефан — придворный, близкий друг Ричарда Корнуоллского, который, живя на широкую ногу, активно прибегал к услугам еврейских ростовщиков и накопил такое количество долгов, что поместье пришлось продать. Новый владелец, лорд-канцлер Уолтер де Мертон, пожертвовал свое приобретение в пользу основанного им в Оксфорде «дома ученых».

В центре деревни стояла церковь XII века. Рядом — обнесенная стеной резиденция лорда, составлявшая ядро домениальных земель (то есть угодий, относившихся к собственному хозяйству сеньора). На территории находился господский дом, кухня, пекарня, маслодельня, сараи и амбары, коровник и свинарник, голубятни, отхожее место, сеновал, солодовня и пруд для разведения рыбы. Что касается деревенских жилищ, то они в основной массе были разбросаны по южному берегу небольшой речки, и лишь несколько лачуг крестьян победнее ютилось напротив. Узкая, вытянутая полоса застройки напоминала изолированный островок, который со всех сторон обступало волнующееся море пахотных земель.

Соотношение свободных держателей и феодально-зависимых (вилланов) в английских деревнях заметно варьировалось. Вотчины с преобладанием вольного элемента могли вплотную соседствовать с теми, где костяк составляли вилланы. (Первые нередко были наследием датской колонизации, вторые — восходили к обычаям более ранних англосаксонских поселений.) На начало XIII века в Каксхеме зафиксировано несколько свободных держателей, которые платили фиксированную денежную ренту и не несли почти никаких барщинных повинностей, но уже к 1290-м годам такой крестьянин-фригольдер всего один: Роберт Эйт Грин. В его хозяйстве — два дома (один из которых он сдавал в субаренду) и 14 акров земли. Родовое имя ate Grene[9] указывает на первоначальное место жительства семьи: дом располагался близ деревенской площади, известной как Нижняя лужайка (Lower Green). По меркам деревни Эйт Грины считались сверхзажиточными. Согласно оценочной стоимости держаний, они были в 1,3 раза богаче самых состоятельных вилланов. Когда сын Роберта, Джон, женился на Матильде — дочери и наследнице Хью Фрелонда из Уоткомба, семья смогла приобрести значительный надел в соседнем Уотлингтоне. Кроме того, Эйт Грины владели несколькими быками и целой отарой овец: по-видимому, основным источником дохода для них являлся сбыт шерсти.

Другим сравнительно обеспеченным семейством были Бе́ниты, чей дом с прилегающим двором и садом стоял в центре деревни, вплотную к церкви и неподалеку от господского двора. Роберт Бенит принадлежал к числу наиболее уважаемых жителей деревни и в течение двадцати трех лет исполнял обязанности старосты, то есть следил за порядком в поместье. Судя по всему, Бениты вели вполне сносное существование: в Каксхеме у них имелось несколько пахотных полос общей площадью полвиргаты, то есть около 12 акров, разделенных между тремя полями. (В других подобных деревнях зажиточными считались крестьяне, сосредоточившие в своих руках от 15 до 26 акров земли.) При этом Бениты относились к категории вилланов, то есть лично несвободных: они подвергались поборам, всячески ограничивались в правах, а главное, были обязаны лорду барщинными повинностями — принудительным даровым трудом. В среднем работать на господина приходилось два дня в неделю; в страдную пору нагрузка возрастала. В XIII веке эти повинности получили денежную «тарификацию». Поденная работа оценивалась следующим образом: рытье канав, молотьба, возка и разбрасывание навоза — 1 пенс (в период жатвы 1,5 пенса); косьба — 2 пенса; извозные повинности, выполняемые на барской земле^{227}, — 1,5 пенса (в период жатвы 3 пенса). Установление расценок позволяло производить «продажу» работ, то есть заменять их денежными платежами. Сеньор в таком случае прибегал к использованию наемного труда или подряжал собственную дворню.

Низшей прослойкой каксхемского населения была крестьянская беднота (коттеры). Типичные представители этой малоимущей группы — батрак Генри ле Драйвер и его жена, имевшие мизерный клочок земли и хижину на северном берегу упомянутой речки. Чтобы снискать себе пропитание, им приходилось наниматься к более состоятельным соседям или сеньору. По своему правовому положению коттеры смыкались с вилланами. Вообще говоря, бедность не обязательно предполагала крепостной статус: в некоторых деревнях крестьяне с невысоким достатком, наряду с зажиточными, формально не были закрепощены — другое дело, что в отсутствие земли такая свобода мало чего стоила. В Каксхеме коттеры арендовали землю по договору, в котором прописывались индивидуальные условия. Тот же Генри ле Драйвер с женой, например, держали свой надел пожизненно. Они платили небольшую денежную ренту и периодически несли барщинные повинности: в «горячее» время жатвы от них требовалось до шести дней работы на домениальных угодьях. Кроме того, в некоторых случаях коттеры занимались заготовкой и скирдованием господского сена; им же при необходимости поручался перенос загона для овец в другое место (для более равномерного распределения навоза). Площадь наделов пахотной земли, на которых они вели собственное хозяйство, не превышала 3–4 акров.

Каково бы ни было имущественное положение и юридический статус крестьянина, его ближайшей помощницей оставалась жена. Крестьянскую женщину можно назвать правой рукой мужчины в гораздо большей степени, чем высокородную даму, пусть даже активно помогавшую супругу управлять замком. Начать с того, что крестьянка всецело делила с мужем повседневные тяготы земледельческого труда, — это то, что, так сказать, лежит на поверхности. Помимо этого, существовал огромный объем внутрисемейных хозяйственных обязанностей: не только обычная стряпня и уборка, но и заготовка продуктов и одежды для домочадцев. Крестьянка доила коров; замачивала, трепала и чесала лён; кормила кур, уток и гусей; стригла овец; делала сыр и масло; обрабатывала семейный огородный надел. Иногда она еще занималась прядением и ткачеством на продажу, что позволяло отчасти восполнить недостаток наличных денег. В поле она трудилась наравне с мужем: участвовала в посеве, уборке хлебов и сборе остатков жатвы, ворошении сена, вязке снопов, молотьбе, веянии зерна, покрытии домов соломой. Случалось, женщина помогала и со вспашкой, орудуя стрекалом (остроконечной палкой, которой погоняли волов), в то время как муж держал ручки плуга.

Большое значение в жизни крестьянской женщины, как и высокородной хозяйки замка, имели вопросы земельной собственности. В районах вроде Каксхема, где господствовала традиционная система открытых полей, земля, как правило, переходила к одному наследнику. За этим обычаем стояла двойная мотивировка: с точки зрения крестьянина, держание позволяло полноценно прокормить только одну семью; с позиции лорда, неделимость землевладения гарантировала бесперебойность рент и повинностей. Приоритетом пользовались наследники мужского пола (чаще всего старший сын), но при наличии в семье только дочерей наследницами становилась одна из них: иногда — старшая по возрасту, иногда — незамужняя дочь, остающаяся в отцовском доме. В некоторых округах земля делилась между дочерьми, но в Каксхеме это было не принято. Когда в 1343 году скончалась вдова Роберта Бенита, Элис, то ее дочери Матильда и Джоана, состоявшие в браке и жившие в другом поместье, не унаследовали ничего. Вся недвижимость перешла к Эмме, еще ходившей в девках.

Права наследования — как мужчин, так и женщин — были неразрывно связаны с семейно-брачными отношениями. Дочь, которая являлась наследницей, автоматически становилась в крестьянской среде завидной невестой. Правда, к реализации своих прав она зачастую допускалась только после замужества (логика заключалась в том, что женщина не в состоянии обрабатывать землю без чужой помощи). В некоторых деревнях за несоблюдение этого обязательства с девицы взимался особый штраф. Бывало и так, что сеньор принуждал ее к вступлению в брак с выбранным им самим женихом. Аналогичным образом от наследника мужского пола требовалось обзавестись семьей: это рассматривалось как необходимое условие для принятия землевладения в свои руки. Вместе с тем вступать в брак, как правило, позволялось ему одному: братья, конечно, могли остаться и работать в его хозяйстве, но если хотели жениться, то должны были уйти из деревни и искать счастья в других краях.

Родовая преемственность считалась важнее, чем формальное наследование по мужской линии. Идея, что после смерти держателя участок должен перейти к его кровным родственникам, сохранялась в средневековом социуме во все времена: этот принцип уважали даже в периоды обостренной конкуренции за землю и пренебрежения к закону. Разумеется, никто не отменял пресловутую «феодальную лестницу»: верховным собственником всей земли в Англии был король, который жаловал землю баронам, а они, в свою очередь, мелкопоместным дворянам, а те уже непосредственно крестьянам. Но это понималось скорее как условность. Общественное сознание — равно простолюдинов и знати — было проникнуто представлением о наследственном характере землевладения. Женившись на девице с наследством, человек нередко брал себе фамилию жены: держание за счет этого оставалось закреплено за определенным «кланом». Если брак оказывался бездетным, то после смерти женщины земля возвращалась в ее родительскую семью. При наличии наследника земля оставалась в руках мужа на срок его жизни, а затем переходила к отпрыску. Последний, таким образом, фактически являлся наследником своей матери, а не отца и удерживал землю в качестве достояния материнской фамилии и ее рода.

Тот же порядок мог действовать и применительно к вдовам, которые были наследницами земель покойного мужа. Когда крестьянин Роберт Валдрадж, позднее ставший каксхемским старостой, взял в жены вдову Роберта Олдмана Агнес, то сменил фамилию и стал именоваться в точности как ее первый супруг. Аналогичным образом, после того как Гилберт Бурдун женился на Саре, вдове Роберта ле Уайта, большинство односельчан стало называть его Гилбертом ле Уайтом. Как и в случае с девицей, человек, женившийся на вдове, рассматривался как своего рода временный «хранитель» ее надела: он мог держать эти земли на срок своей жизни, но после его кончины они возвращались обратно родственникам жены (или переходили к наследнику).

Браки в деревенских общинах устраивались родителями. Молодых людей об их желании не спрашивали. По сравнению с аристократкой крестьянская девушка даже обладала некоторым преимуществом: она по крайней мере была знакома со своим «избранником», а не встречала его впервые накануне свадьбы. Инициатива, как правило, исходила от отца жениха, который сам или при посредстве сватов договаривался с отцом невесты. При этом обсуждался размер и состав приданого (в качестве такового фигурировала не земля, а движимое имущество, например деньги, одежда, мебель, кухонная утварь, хозяйственные орудия, скот) и предполагаемый «дар на пороге церкви», то есть земли, которые жених выделит новобрачной. Затем оба отца шли в манориальную курию. Если замуж выдавалась девушка из семьи вилланов, ее родители в обязательном порядке получали разрешение лорда и платили особую пошлину (меркет). Если брак был связан с уходом девушки в чужое феодальное имение, взималась дополнительная подать. Из каксхемских документов известно, что, когда в 1328 и 1331 годах Элис (та самая вдова Роберта Бенита) выдавала своих дочерей Матильду и Джоану замуж «на сторону», ей пришлось заплатить не только меркет, но и этот «выводной» штраф.

В отличие от детей сильных мира сего, крестьяне обычно заключали браки в довольно зрелом возрасте: старше двадцати, а то и тридцати лет. У девушек время замужества определялось наличием подходящих женихов. Что до молодых людей, то многие из них женились только после смерти отца. Случалось и так, что отец еще при жизни передавал дом и землю сыну, а тот взамен брался содержать родителей до конца их дней. Этот обычай нашел отражение в известной средневековой притче «О разрезанной попоне», существующей в нескольких вариантах. В наиболее распространенной версии сюжет выглядит так. Один крестьянин живет с немощным отцом, передавшим ему все, что имел. Наконец ему надоедает о нем заботиться, и он решает совсем прогнать старика из дому. Крестьянин отправляет своего малолетнего сына в конюшню с наказом принести деду попону, чтобы тому было чем прикрыться. Мальчик, однако, разрезает попону пополам и возвращается только с одной половиной. На вопрос недоуменного отца он отвечает: «Вторую половину я пока оставлю, а когда ты, батюшка, состаришься, дам ее тебе».

В большинстве случаев пожилые родители остерегались доверять свою судьбу воле случая и милости потомства, а шли в манориальную курию, чтобы тщательно прописать условия своего «пенсионного контракта». Неисполнение сыновнего или дочернего долга каралось штрафом. Показательный эпизод зафиксирован в поместье Эллингтон, относившемся к аббатству Рамсей. Крестьянин Уильям Кок заключил с отцом договор, по которому пожилой родитель уступал ему свои земли, а сын взамен обязывался ежегодно выдавать ему на пропитание известное количество зерна, гороха и бобов — однако в 1278 году почему-то не сдержал свое обещание. Сын признал свою вину, подписал новое соглашение, а двое поселян, которые числились его поручителями, были оштрафованы на 6 пенсов каждый (сумма не такая уж пустячная, учитывая, что монеты чеканились из серебра).

Встречались и более нестандартные схемы. В 1294 году члены одной крестьянской семьи из местечка Крэнфилд, также входившего в состав владений аббатства Рамсей, заключили договор, в котором была предусмотрена… возможность ссоры между поколениями. Договором определялось, что Элиас де Бретендон передает свои угодья и прочую недвижимость сыну Джону, а тот берется выделить Элиасу и его жене Кристине место в своем доме и «пристойно снабжать» их «пищей и питьем». Если же «между сторонами возникнут раздоры и несогласия и они не смогут вместе ужиться, названный Джон должен предоставить Элиасу и Кристине или одному из них, кто будет в живых, дом с дворовым участком, где они смогут прилично существовать», а также ежегодно выделять супругам столько-то зерна, гороха и бобов. Также оговаривалось, что в случае разлада за пожилыми останутся вся их мебель, хозяйственный инвентарь и прочие пожитки^{228}.

Но вернемся к теме сватовства и женитьбы. За обсуждением имущественных условий брака следовало обручение: молодые соединяли руки, жених дарил невесте кольцо, и они клялись друг другу в верности. Граница между этим обрядом — не просто помолвкой, но в то же время и не вполне бракосочетанием — и собственно свадьбой была в сельской местности еще более размытой, чем в городских поселениях и замках. Нередко пир устраивался сразу после обручения, а по окончании застолья чету провожали в опочивальню. Венчание в церкви откладывали до наступления беременности или даже до появления ребенка (возможно, чтобы жених убедился, что нареченная не страдает бесплодием).

Многие крестьянки так и не выходили замуж — просто потому, что не встретилось достойной партии. У такой девицы, по сути дела, было два пути: либо остаться дома и трудиться на семейном наделе, помогая брату (за что тот обеспечивал сестру жилплощадью и пропитанием), либо отделиться, забрав с собой приданое, которое полагалось бы ей при вступлении в брак. Во втором случае девушка могла уйти в другую деревню и там устроиться прислугой. Вообще крестьяне, причем не только малоимущие, довольно часто отдавали дочерей в услужение в богатые крестьянские дома. Заработная плата при этом выплачивалась деньгами или выдавалась натурой (например, одеждой). Еще одна возможность состояла в том, чтобы войти в число famuli, то есть постоянных дворовых работников в хозяйстве лорда. Этот контингент не только выполнял функции домашней челяди, но и привлекался для полевых работ. В Каксхеме famuli жили непосредственно в господской усадьбе: спали рядом с кухней, питались в отдельном обеденном зале. Были среди этой дворни и женщины — обычно молочница и солодовница. В качестве вспомогательной рабочей силы на барских полях женщины тоже использовались: манориальная администрация нанимала их как сезонных работниц во время жатвы или в случае болезни кого-то из вилланов. Трудились они наравне с мужчинами: пололи посевы, косили траву, заготавливали сено, помогали крыть дома соломой, выполняли хлебоуборочные работы, включая вязку снопов. Кому-то выделяли небольшую хижину в деревне, другим — комнату или угол в чужом доме. Иногда такие женщины вливались в армию «отходников», бродивших по стране в поисках заработка в страдную пору.

Зарабатывали наемные работницы, особенно famuli, как правило, меньше мужчин. Скажем, труд молочницы ценился ниже, чем труд пахаря, возчика или скотника. Нередко и за одинаковую работу женщинам платили меньше, чем мужчинам. Впрочем, есть свидетельства, что по крайней мере в позднее Средневековье во многих районах Англии вольные крестьянки, работавшие по найму, получали равную плату за равный с мужчинами труд.

Альтернативный вариант, к которому прибегали незамужние женщины из аристократических или богатых купеческих семей, — уход в монастырь — был для подавляющего большинства крестьянок недостижим. Не говоря даже о барьере в виде низкого происхождения, мало какая деревенская семья могла снабдить дочь богатым «приданым», требовавшимся для поступления в монастырскую общину. К счастью, спрос на труд женщин, способных работать в поле, оставался высоким, так что сценарий с постригом был не так уж актуален.

Что можно сказать о повседневности крестьянок с точки зрения бытового комфорта, если сравнивать их с высокородными дамами? Аристократка жила в усадебном доме или замке (просторном, хоть и насквозь продуваемом), где не было недостатка в мебели (пусть даже жесткой и неказистой); носила наряды из шелка, тонкой шерсти и меха, пила вино, вкушала мясо, яйца, рыбу.

Крестьянка, даже с известным достатком, такая как Элис Бенит или Матильда Эйт Грин из Каксхема, ничего подобного себе позволить не могла. Она в лучшем случае сводила концы с концами, но и только. Что же касается батрачек вроде жены Генри ле Драйвера, то такие женщины жили впроголодь, в нищенских условиях. Деревенские жилища представляли собой весьма непрочные строения — преимущественно каркасные хаты-мазанки с соломенной крышей; стены состояли из рядов частокола, заплетенных дубовыми или ивовыми прутьями и обмазанных глиной вперемешку с соломой. В батрацких лачугах зачастую была всего одна комната, а вот в домах зажиточных каксхемских крестьян — по меньшей мере две. В центре главного жилого помещения, или зала, располагался открытый очаг с тягой через крышу. Полы были земляные и застилались камышом. В некоторых случаях в зале сооружалось нечто вроде помоста, на котором спали дети и слуги, забиравшиеся на эти «полати» по лестнице. Соседняя комната служила спальней главе семьи и его жене. Иногда имелась еще третья комната для родителей хозяина. В доме было сумрачно, из всех щелей дуло, а во время топки воздух наполнялся чадом. Окна закрывались ставнями, стекол не было. В отдельной пристройке обустраивалась кухня, в надворных службах содержался скот. Помимо собственно крестьянского двора и пахотных полос на открытых полях, зажиточные поселяне располагали огороженными участками, где могли выращивать овощи, дополнительный хлеб или даже фруктовые деревья.

Почти в каждой деревне были свои ремесленники: мельник, плотник, кузнец, мясник, медник плюс группа кустарных мастеров по выделке тканей и пошиву одежды (ткачи, красильщики, валяльщики, портные). В 1312 году администрация Мертон-колледжа построила в Каксхеме валяльную водяную мельницу, доверив ее управление крестьянину Роберту ле Дайеру. Также известно об арендаторах по фамилии Тейлор, из которых по крайней мере один специализировался на сукновальном деле. О чем это говорит? По-видимому, благодаря частичной механизации шерстяного промысла в деревнях можно было свободно купить сукно и даже готовую одежду. При этом крестьянки по-прежнему сами пряли пряжу и ткали из нее полотно, необходимое в домашнем обиходе.

Гардероб крестьянской женщины не отличался большим разнообразием; одежда в семьях хранилась долго и передавалась от старших к младшим. В обычные дни крестьянка ходила в длинном платье из грубошерстной ткани (толстого домотканого сукна или сермяги), под которую надевала поддевку; в холодную погоду укрывалась шерстяной накидкой. Служанки, как водится, донашивали господские наряды. Работницы из числа famuli дополнительно к основному жалованью, которое полагалось им за службу в барском хозяйстве, получали комплект одежды: верхнее и нижнее платье и накидку.

В отношении предметов обстановки крестьянское жилище уступало господскому разве что количеством, но не качеством: вся мебель в те времена изготавливалась самым примитивным способом и, разумеется, не имела обивки. В среднестатистическом деревенском доме были стол на козлах, пара лавок и табуретов, сундук для пожитков да топчан (или просто соломенные тюфяки с подстилками). Из кухонной утвари в хозяйстве имелись один-два чугунных котелка, деревянные миски, чашки и ложки, кое-какая посуда из грубой керамики.

А вот рацион крестьянки существенно отличался от того, что подавалось к столу благородной дамы. Основой питания служили углеводы: хлеб, перловая похлебка (с крохотной горсткой бобов или гороха) и пиво, сваренное из ячменного либо овсяного солода. В Каксхеме большинство зажиточных поселян держали корову, что позволяло разнообразить меню за счет молока и сыра; некоторые имели кур и свиней. Правда, обеспечить скотину кормом в зимнее время было затруднительно. В господских хозяйствах поголовье состояло главным образом из тягловых быков и племенных коров (мелкий скот вотчинники обычно не держали) и откармливалось в стойле, получая сено, овес, горох и бобы в необходимом количестве. На крестьянских же дворах пищи не хватало даже для людей, так что животных разводили крайне мало, а рабочего скота не держали вовсе.

Вопреки некоторым утверждениям, типичная крестьянская семья эпохи Средневековья была не такой уж разветвленной. В расширенном варианте в нее входили родители главы семьи, его старший сын с женой и детьми вкупе с неженатыми сыновьями и незамужними дочерьми, которые решили остаться в отцовском доме; иногда еще пара слуг. На другом полюсе находились домохозяйства предельно компактного состава: скажем, одинокая вдова или вдовец, бобыль или бобылиха. Если такой одиночка вступал в брак (к чему его подчас принуждало давление односельчан), создавалась новая «нуклеарная» ячейка, которая в дальнейшем могла разрастись в большую семью, состоящую из трех поколений.

Многодетные семьи в деревнях были скорее редкостью. Правда, метрических книг, видимо, еще не существовало, и ни один хронист не оставил нам поименных списков крестьянских детей с указанием срока их жизни. Но тогдашний уровень младенческой и детской смертности (наверняка максимально высокий именно в крестьянской среде) и довольно поздний возраст вступления в брак явно не способствовали большому количеству детей. А поскольку семейное хозяйство попросту не могло прокормить лишних ртов, допустимо предположить, что крестьянки по необходимости прибегали еще и к принудительному прерыванию беременности или каким-то подручным противозачаточным средствам. Вообще для стран Западной Европы в XIII веке были характерны невысокие темпы воспроизводства населения, сменившиеся в первой половине XIV столетия нулевым приростом или даже убылью, — и это еще до эпохи Черной смерти (1347).

Заметную долю в структуре крестьянской общины составляли вдовы: очевидно, если женщине посчастливилось не умереть при родах, она имела все шансы пережить мужа. Для таких женщин были предусмотрены различные меры «социального страхования». Одной из них (как мы видели на примере каксхемских батраков) служил договор, позволявший семье держать надел «на сроки жизней» основного кормильца, его вдовы и детей. Для крестьян с достатком был доступен и другой вариант: передав семейную недвижимость в руки сына, вдова (или вдовец) могла приобрести своего рода пенсию по старости или нетрудоспособности — пожизненную ренту, называемую corrody. Торговали этими рентами обычно монастыри: за оговоренную плату они брались содержать человека до конца его дней, обеспечивая питанием. Стандартный «паек» на каждый день включал хлеб, пиво и миску похлебки с монастырской кухни. В отдельных случаях могли предоставляться комната (а иногда и целый дом с садом), запас дров и свечей, прислуга, годовой комплект вещей (новое платье, поддевка и башмаки), место в конюшне и корм для лошадей. Условия сильно варьировались. Бывало, что обеспечение сводилось только к самому необходимому, а иногда прописывался широкий набор всевозможных благ. Так, в 1317 году некая женщина заплатила аббатству Уинчкомб за свое пожизненное содержание 140 марок — немалые деньги. Взамен она ежедневно получала два каравая, одну небольшую белую булку и два галлона монастырского эля; вдобавок ей ежегодно полагалось натуральное довольствие в виде 6 поросят, 2 быков, 12 голов сыра, 100 штук вяленой трески, 1000 селедок и комплекта одежды на сумму 24 шиллинга.

По общим нормам за вдовами признавалось право «свободной скамьи», free bench (название отсылает к древней традиции предоставлять вдове особое место у очага), — возможность до конца своих дней^{229} беспрепятственно распоряжаться третьей частью, а то и половиной недвижимости покойного мужа. После смерти женщины эта «вдовья доля»^{230} переходила к наследнику. В некоторых областях Англии местный обычай особенно благоволил к вдовам, и они наследовали имущество мужа в полном объеме^{231} (иными словами, супруги в таком случае фактически рассматривались как совладельцы). Кроме того, вдовы чаще всего были освобождены от уплаты «допускной» пошлины — весьма ощутимой суммы, которая взималась с большинства крестьян при вступлении во владение наследством.

Такая вдова пользовалась широким спектром прав и, в частности, могла передавать землю по наследству. Когда в 1312 году в Каксхеме умер крестьянин Джон Бавчерич (фамилия указывает на место жительства в деревне и означает «за церковью»), недвижимость унаследовала его вдова Джоана. Решив не оставлять все имущество себе, она передала деревенский дом и полвиргаты земли своему сыну Элиасу, а сама поселилась в хижине, также входившей в состав владений покойного кормильца. Бывало, что в обмен на наследство сын соглашался выстроить для матери отдельный небольшой дом и брал на себя ее содержание, обеспечивая продуктами и одеждой в оговоренном объеме. В других случаях вдова продолжала жить на прежнем месте (ей выделяли отдельную комнату в задней части дома) с сыном и его женой, и те снабжали ее питанием и необходимыми вещами.

Исполнение такого рода соглашений о пожизненном содержании строго контролировалось манориальной курией (мы уже видели, как это работало применительно к аналогичным договорам между сыном и отцом, при жизни уступавшим ему свои земли). К примеру, в 1334 году некий Стивен-кузнец из поместья Уорбойс, приписанного к аббатству Рамсей, был оштрафован на 6 пенсов, поскольку «не содержал свою мать сообразно договору». Присяжные постановили, что земля должна быть возвращена матери в пожизненное владение, а «означенный Стивен не сможет получить никакой части оной земли, пока его мать жива»^{232}.

Другая возможность для крестьянской вдовы, унаследовавшей землю, состояла в том, чтобы и дальше обрабатывать семейный надел — только теперь уже в одиночестве. Нередко окружающие оказывали на нее давление, склоняя к повторному браку, но так было не везде. Обратимся вновь к примеру Каксхема. В соответствии с местным обычаем, крестьянки, овдовев, получали все земли покойного кормильца. Многие из них потом долгие годы продолжали вести хозяйство самостоятельно. Так, овдовевшая мать Роберта Бенита, Сесилия, держала семейный надел в течение десяти лет. Ее сын тогда уже начал исполнять обязанности старосты. А после кончины самого Роберта, последовавшей в 1311 году, его вдова Элис оставалась хозяйкой землевладения на протяжении более чем тридцати (!) лет, так и не выйдя снова замуж. За неизменную верность памяти супруга односельчане наградили вдову новым родовым именем — Ривлав, то есть «любезная старосте». Под этой фамилией была известна и ее дочь Эмма.

Когда умирал виллан, с его родственников в пользу лорда взыскивался особый посмертный платеж (гериот), в качестве которого обычно фигурировала лучшая голова скота. «Даже если в хозяйстве только одно животное, оно причитается лорду»^{233}, — сказано по этому поводу в протоколе каксхемской манориальной курии. Гериот выступал знаком признания прав лорда как верховного собственника всего движимого имущества зависимого крестьянина — точно так же, как вышеупомянутая «допускная» пошлина служила подтверждением его власти над вилланской недвижимостью. Уже знакомая нам Элис Бенит после кончины мужа в 1311 году внесла в качестве гериота корову; позднее, в 1343 году, когда не стало самой Элис, ее дочь Эмма внесла еще одну корову; то же сделал наследник Эммы в 1349 году. Церковные власти не отставали от светских: приходская церковь требовала платеж «на помин души» — как правило, тоже голову скота (пусть не самую лучшую, но следующую по ценности). Случалось, в хозяйстве не было ни одного животного, и тогда в ход шли предметы домашнего скарба. Известно, например, что после смерти малоимущего каксхемского держателя Адама эйт Хита в 1316 году его родня внесла в качестве гериота медную миску. В 1271 году в поместье, относившемся к приходу Ившемского аббатства, возник спор по поводу посмертных платежей крестьянина, который при жизни передал свои земли сыну, а из движимости владел только одной коровой — она-то и составляла все его имущество на момент кончины. Что с такого взять? Вердикт присяжных гласил: раз ни отец, ни сын не накопили за свою жизнь никакого добра, церкви придется довольствоваться рубашкой покойного, ибо скотина будет взята в качестве гериота. Но в итоге духовенство договорилось с лордом о разделе коровы, и в пользу прихода отошла половина несчастного животного. В одном сассекском поместье в 1322 году вдова, вступавшая во владение землей после смерти мужа, внесла в качестве гериота «маленького поросенка стоимостью 8 пенсов»^{234}.

Овдовевшая Элис Бенит не могла обойтись без наемного труда (сыновей у нее не было). Рабочая сила требовалась как для возделывания семейного участка, так и для отбывания повинностей, причем, кроме регулярной барщины, составлявшей в среднем 2 дня в неделю, существовали также сезонные «помочи»: в период жатвы каждый держатель обязан был предоставить для работы на господских угодьях двух человек на два дня и еще одного человека на один день. Нередко в качестве батраков привлекались жители деревни, например малоземельные или безземельные коттеры. Иногда применялся и труд «отходников». Известно, что в 1295 году в Каксхеме были оштрафованы шесть вилланов и два коттера, которые в страдную пору приютили у себя неких «бродяг» — вероятно, как раз таких странствующих крестьян. Помимо несения отработочных повинностей, каксхемские держатели, и Элис в том числе, платили лорду натуральную и денежную ренту. На Михайлов день (29 сентября) требовалось поставить квартер пшеницы для посева; на праздник святого Мартина (11 ноября) — один пек[10] пшеницы, четыре бушеля овса, трех кур плюс полпенни; на Рождество — петуха и двух кур и вдобавок либо два каравая, либо шесть пенсов. Наконец, еще одной заботой Элис был ремонт хозяйственных построек на ее собственном дворе, для чего она тоже, возможно, прибегала к использованию наемного труда.

Когда возникала надобность в тяжелой физической работе — такой как вспашка, разбрасывание навоза, заготовка сена, — то державшая надел крестьянка могла обратиться за помощью к соседям и расплатиться с ними частью урожая. Иная землевладелица предпочитала сдавать свой участок в аренду кому-то из поселян, согласных за это обеспечивать ее питанием и жильем. Так, в 1291 году некая Маргарет эйт-де-Грин из поместья Гиртон, принадлежавшего аббатству Рамсей, заключила договор с Томасом Родбондом, который брал у нее в аренду надел в полвиргаты, обязуясь взамен ежегодно предоставлять оговоренное количество пшеницы, ячменя и «два серебряных шиллинга». Сверх того:

…Он должен выделить Маргарет жительство в известной светлице [комнате на верхнем этаже] своего дома. И в том же самом доме, где Томас со своей семьей проживает, он должен позволить Маргарет иметь стол на собственный ее счет, отдельно от посуды и пищи, принадлежащих Томасу… И он должен печь хлеб для Маргарет всякий раз, когда печет его для себя. Также Маргарет сможет держать корову во дворе Томаса: летом на свой счет, зимой же на счет Томаса. И еще оной Маргарет дозволяется круглый год держать поросенка, курицу и пять цыплят во дворе Томаса на собственный ее, Маргарет, счет^{235}.

Если крестьянская вдова оказывалась не в состоянии нести причитающиеся лорду «службы» и содержать в исправности свой дом и надворные строения, это могло караться штрафом или даже конфискацией земель. Один такой случай зафиксирован в 1299 году в поместье Эбботс-Риптон, приписанном к аббатству Рамсей. Вдову по имени Элис атте Дам уличили в том, что она пренебрегла барщинными обязанностями и, кроме того, запустила свой дом и хозяйственные постройки, не позаботившись об их ремонте. До серьезных дисциплинарных мер не дошло, но понадобилось найти поручителей, которые гарантировали, что женщина исправит все упущения.

Некоторые крестьянки проявляли себя в качестве предпринимательниц. Наиболее популярной отраслью было пивоварение: пенистый напиток в огромных количествах потреблялся средневековыми поселянами. В Каксхеме этим промыслом занимались почти все вилланы, правда в основном мужчины, тогда как в других общинах преобладали женщины. В иных местностях пивное дело процветало настолько, что наблюдалась оживленная конкуренция между пивоварами женского и мужского пола.

Женщина могла выбираться и на роль «смотрительницы питейных мер» (ale-taster), в обязанности которой входило следить за доброкачественностью производимого в деревне эля и его соответствием стандартам королевского статута («пивной ассизы»). Такая надзирательница-дегустатор выполняла важные функции, связанные с оценкой характеристик напитка и контролем ценообразования. Как правило, это была ответственная, толковая, опытная крестьянка. При назначении на пост она приносила присягу, а в случае каких-либо должностных нарушений или злоупотреблений платила штраф.

В некоторых случаях женщины могли лично выступать ответчицами в манориальной курии, а иногда наравне с мужчинами несли «судебную повинность» (suit of court), то есть были обязаны участвовать в заседаниях, а значит, до известной степени признавались дееспособными лицами. Однако их административные и политические права были существенно урезаны, и в этом смысле крестьянки не сильно отличались от высокородных дам. Они не могли становиться деревенскими старостами и приставами, не могли руководить титингами — «десятками», следившими за соблюдением законности и порядка в общине, — и не входили в число наиболее уважаемых поселян, из которых вербовались присяжные манориальных курий. (Стоит оговориться, что средневековый институт присяжных представлял собой не судебную коллегию, а группу свидетелей, которые давали показания под присягой.)

В том, что касается экономической самостоятельности, прав наследования и юридических полномочий, крестьянская вдова — благодаря защищавшему ее манориальному обычаю — даже могла дать фору аристократке. Если к Элис Бенит перешли в полном объеме все земли покойного мужа, то Элеонора де Монфор могла претендовать лишь на треть имений своего первого супруга, да еще была вынуждена за них бороться. Кристина Пизанская так формулирует этот парадокс: «Пускай они [крестьянки] питаются грубым черным хлебом, молоком, свиным салом и похлебкой и пьют простую воду, пускай у них полно забот и тяжелого труда, зато их жизнь надежнее, а порой они пользуются даже бо́льшим достатком, чем дамы высшего сословия»^{236}. Впрочем, едва ли юридические возможности могли компенсировать лишения, сопровождавшие жизнь большинства крестьянок. Дж. Чосер в «Рассказе Монастырского капеллана» ярко описывает быт одной неимущей вдовы, владелицы петуха по кличке Шантиклэр:

В поэме «Символ веры Петра-пахаря», написанной особым нерифмованным стихом и принадлежащей, вероятно, перу Уильяма Ленгленда^{238}, дается колоритное изображение бедной крестьянской пары, работающей в поле:

Разумеется, далеко не все крестьянки, даже несвободные, влачили столь жалкое существование. К примеру, Элис Бенит, несмотря на крепостной статус, не бедствовала. Более того, у нее нашлось достаточно средств и практической сметки, чтобы приобрести дополнительный участок за пределами Каксхема. Еще лучше себя чувствовали единственные в общине фригольдеры — семейство эйт Грин. Неуклонно богатея, они скупали в соседних деревнях разрозненные пахотные полосы в один или пол-акра, сдавали в аренду свою каксхемскую недвижимость, успешно занимались овцеводством. В XVI веке их потомки перебрались в Хенли — искать счастье в городе — и пополнили ряды новой буржуазии.