В январе 1200 года кортеж французских и английских послов выехал из Бордо в сторону Пиренеев. Их миссия состояла в том, чтобы привезти невесту для тринадцатилетнего Людовика — наследника французской короны. Предстоящий брак, как водится, представлял собой политическую сделку, а именно был частью мирного договора, закрепившего победу Филиппа Августа над Иоанном Безземельным и вхождение графства Эврё и некоторых других земель в состав французских владений. У сестры Иоанна Элеоноры Английской (жены правителя Кастилии Альфонсо VIII) как раз было две дочери на выданье: тринадцатилетняя Уррака и двенадцатилетняя Бланка. Возглавляла матримониальную миссию престарелая мать Иоанна, она же бабушка невесты, — Алиенора Аквитанская. Поистине легендарная королева, полвека назад она впечатлила современников, без особого сожаления разорвав брачный союз с французским монархом (Людовиком VII) и стремительно став женой английского (Генриха II). К описываемому моменту ей было уже под восемьдесят, но она все еще активно вмешивалась в государственные дела.

По прибытии в столицу Кастилии, город Бургос, Алиенора и сопровождавшие ее эмиссары явились ко двору для исполнения своей миссии: хорошенько рассмотрели обеих принцесс и оценили их внешние данные. По одной из версий, Урраку сваты нашли несколько более пригожей, но побоялись, что французам будет трудно произносить ее неблагозвучное имя. Так или иначе, предпочтение они отдали Бланке, которая, по отзыву современника, «была изящно сложена и хороша собой, украшена драгоценнейшими дарами природы»^{173}. Помимо этого о будущей королеве и годах ее юности почти ничего не известно. Мы только знаем, что воспитывали ее в строгости и благочестии, как и положено испанской инфанте.

В марте депутация благополучно перебралась со своим трофеем через горы обратно во Францию и поспела в столицу Аквитании к Пасхе (9 апреля). Немолодая королева, утомленная долгим путешествием, поручила внучку заботам архиепископа Бордо, который доставил невесту на церемонию бракосочетания в Нормандию.

Свадьбу справили 23 марта в городке Пор-Мор в долине Сены — на территории, принадлежавшей Англии. Сделать это в пределах французского королевского домена было невозможно по причине интердикта, наложенного на Францию в связи с матримониальными проблемами самого Филиппа Августа, отца жениха. Обвенчал молодую чету тот самый архиепископ Бордо (формально он считался английским прелатом, поскольку герцогство Аквитания оставалось за Англией). По условиям мирного договора Иоанн Безземельный выделил племяннице в качестве приданого вышеупомянутое графство Эврё и ряд замков, а также 20 000 серебряных марок. Жених, в свою очередь, определил Бланке вдовий удел: в случае если она переживет мужа, ей назначались в пожизненное владение королевские земли в области Артуа на северо-востоке Франции.

По церковным законам для супружества требовалось согласие жениха и невесты. В реальности дети были практически лишены права голоса, причем касалось это не только несовершеннолетних. Молодые беспрекословно подчинялись воле родных, а если речь шла о царствующих домах Европы, то еще и воле Государственного совета. Брачный союз Бланки и Людовика не выбивался из этого ряда. Он был заключен по решению Филиппа Августа, Иоанна и их приближенных (разумеется, по договоренности с ближайшими родственниками Бланки).

В королевских и аристократических кругах считалось в порядке вещей женить и выдавать замуж подростков двенадцати-тринадцати лет, ведь династические узы создавались с вполне определенной целью: скрепить политический альянс или присоединить территории. Случалось, детей «женили» буквально в колыбели, а консумация откладывалась до достижения ими законного возраста половой зрелости (двенадцать лет для девочек и четырнадцать для мальчиков). В принципе, брак на этом этапе можно было и аннулировать, и к такому варианту действительно прибегали, но нечасто.

А вот чтобы брак оказался счастливым — такое случалось (на удивление!) не так уж и редко. Между Бланкой и Людовиком возникла глубокая, искренняя привязанность на всю жизнь. «Друг друга обожали беспримерно / И неразлучны были повседневно. / Любила свято короля его супруга, / Всем сердцем ему верная подруга», — читаем в рифмованной хронике XIII века^{174}. По свидетельству другого современника, Людовик «не предавался увеселениям и услаждениям чрева и плоти, но в чистоте своей довольствовался союзом с женою»^{175}.

Первые несколько месяцев Бланка сильно тосковала по дому. Юный супруг тогда обратился к епископу Хью Линкольнскому, совершавшему паломническую поездку по Франции, и попросил поговорить с девушкой. Этот почтенный английский прелат, позже причисленный к лику святых, был далек от предрассудков и страхов по отношению к слабому полу, столь типичных для средневековых клириков. Монах, составивший его биографию, с искренним изумлением повествует, что Хью не гнушался общения с женщинами: набожных матрон и вдов он считал не менее достойными, чем девственниц, позволял им сидеть подле себя во время трапезы, а иногда даже, благословляя, прижимал к груди. «Господь сподобил женский пол поистине великой чести, — говорил он. — Ибо не мужчина удостоен быть родителем Божиим, но женщина избрана Его родительницей»^{176}. Чуткий епископ нашел для Бланки слова утешения, так что она, «тотчас забыв печали, угнетавшие ее несколько дней, обрела веселость лица и радость духа»^{177}.

За двадцать шесть лет совместной жизни Бланка подарила мужу двенадцать детей — десять мальчиков и две девочки. Хотя всем им полагался лучший возможный уход, семеро умерли в раннем возрасте. Девочка, появившаяся на свет, когда Бланке было семнадцать, скончалась вскоре после рождения. Второго ребенка, мальчика, не стало на девятом году жизни. Следом родились близнецы, которым было отпущено всего по несколько месяцев. В апреле 1214 года Бланка произвела на свет будущего Людовика IX Святого, а в 1216 году Роберта, будущего графа Артуа. Помимо них, до зрелого возраста дожили лишь трое: Альфонс де Пуатье, Изабелла Французская и Карл Анжуйский. Врачи и родители были бессильны против многочисленных детских болезней — пневмонии, кишечных инфекций и прочих недугов, — и никакие богатства мира помочь тут не могли.

Похоронив стольких детей, Бланка стала, однако, замечательной матерью. Красноречивое тому доказательство — личность и выдающиеся достижения ее старшего сына. В мальчике, который войдет в историю как Людовик Святой, с ранних лет воспитывали набожность, дисциплину и трудолюбие. По словам монаха-агиографа, серьезного отрока не привлекали обычные детские забавы, он «не ходил в лес или на речку»^{178}. В возрасте, когда большинство отпрысков августейших фамилий едва умели читать и писать на родном языке, Людовик свободно владел латынью. Как замечает его друг и биограф Жан Жуанвиль, Господь оберегал будущего короля с самого детства, охраняя его душу «с помощью добрых наставлений его матери, которая учила его верить и любить Бога… и еще ребенком заставляла… читать молитвы и слушать по праздникам все мессы и проповеди»^{179}.

У энергичной Бланки хватало сил не только на материнство. Показательный эпизод относится к 1216 году, когда ее супруг, наследный принц Людовик, отправился в Англию, будучи призван баронами, восставшими против Иоанна Безземельного. Бланка, оставшись в Париже, сделала все, чтобы обеспечить войску мужа необходимую поддержку. Согласно одному анонимному автору XIII века, Реймсскому Менестрелю, она обратилась за помощью к своему свекру Филиппу Августу. «Неужели вы допустите, чтобы мой господин и ваш сын погиб в чужих краях? Сир, во имя Господа! Он должен править после вас! Пошлите ему все, что требуется, по крайней мере доходы от его владений». Но король, по-видимому, скептически относился к английской авантюре своего сына^{180} и отказался что-либо предпринимать. «Знаете, что́ я тогда сделаю? — заявила на это Бланка. — У меня, хвала пресвятой Богородице, преславные чада от моего господина. Я отдам их в залог и посмотрю, сколько удастся выручить». Шантаж сработал: пожилой монарх уступил и деньги выделил^{181}.

Правдив этот рассказ или апокрифичен, он в любом случае хорошо отражает представления современников о твердом, волевом характере Бланки. Наружность этой женщины отвечала ее натуре: по воспоминаниям очевидцев, это была статная, красивая дама с серыми глазами, обликом подобная орлице или лани.

В 1223 году умирает Филипп Август, и Людовик коронуется вместе с Бланкой в Реймсском соборе, который незадолго до этого начал отстраиваться заново после пожара. На церемонию съезжаются высокопоставленные церковные иерархи и знатные миряне со всех концов страны. На следующий день Людовик VIII и его венценосная супруга возвращаются в Париж и устраивают прием в древнем королевском замке (ныне это часть комплекса Дворца правосудия, что на острове Сите). В ту эпоху в здании располагались как покои августейшей фамилии, так и административные учреждения. Зал, где проходили заседания Королевского совета (curia regis), одновременно служил для парадных обедов. Комната, в которой монарх принимал жалобы и прошения от подданных и вершил правосудие, была в то же время его личной столовой, а в опочивальне этажом выше он не только спал, но и совещался с ближайшими советниками.

В раннем государстве франков королева могла влиять на политическую жизнь разве что опосредованно. С тех пор положение, занимаемое ею в придворной иерархии, многократно эволюционировало. В период царствования Каролингов королева получает достаточно весомые официальные полномочия: ей подчиняется камерарий, заведовавший королевским хозяйством, она назначает ежегодные «подарки» (по сути дела, жалованье) рыцарям. Согласно франкскому трактату IX века, посвященному системе дворцового и государственного управления, смысл такого делегирования состоял в том, чтобы монарх, «избавленный от домашних и хозяйственных забот», мог всецело посвятить себя «попечению о состоянии своей державы»^{182}. В ведении королевы также находились источники пополнения личной казны государя: она надзирала за центрами ремесленного производства в королевских вотчинах, а может, заведовала и самими этими вотчинами.

Затем на престоле утверждается династия Капетингов. Первые два века ее истории отмечены дальнейшими сдвигами, связанными с политическим усилением французской монархии и территориальным ростом, что вылилось в появление разветвленного государственного аппарата — зарождающейся бюрократии. Формально королева по-прежнему не могла править самостоятельно и наделялась статусом лишь как жена, мать или вдова суверена. Но важно иметь в виду, что политику в XI веке творил лично король и его непосредственное окружение; стройной административной системы не существовало, и многие вопросы решались произвольно. В таких условиях первые капетингские королевы нередко оказывались достаточно влиятельными фигурами. Они сопровождают мужей в поездках, связанных с урегулированием споров, пожалованием хартий, подтверждением привилегий; участвуют в работе Королевского совета, когда он выступает в качестве судебного органа. Их имена часто фигурируют в судебных документах: тут королева соблаговолила «изъявить согласие», там соизволила «вмешаться», здесь «выступила в поддержку». Иногда вдовствующие королевы участвовали в управлении государством. Случалось подобное и при жизни мужа-короля. Ярким примером служит супруга Людовика VI Аделаида. Ее имя указывается не только в преамбулах («в десятый год правления короля Людовика и третий год королевы Аделаиды»), но и в самих текстах грамот («король Людовик постановил… с согласия королевы Аделаиды» или «действуя по ее ходатайству»).

Но к началу XIII века французские королевы уже не пользовались былым авторитетом. Одна из причин — формирование постоянного штата советников, заменивших прежнее собрание вассалов. Не последнюю роль сыграла и двадцатилетняя борьба Филиппа Августа за расторжение брака со второй женой: в результате этой мучительной истории власть королевы при дворе была существенно ограничена. Таким образом, Бланке изначально досталась весьма скромная роль, сводившаяся к церемониально-представительским функциям. Силой обстоятельств и волей самой Бланки ситуация вскоре кардинально переменилась.

В 1226 году Людовик VIII возвращался с юга Франции из крестового похода против альбигойцев, когда его настигла дизентерия, и он был вынужден сделать остановку. Узнав о болезни мужа, Бланка собрала детей, младших усадила с собой в незатейливую безрессорную повозку и отправилась навстречу мужу, но по дороге семья узнала страшное известие: король скоропостижно умер.

Следом за повозкой ехал верхом двенадцатилетний подросток, который в мгновение ока стал главой государства, — Людовик IX. На смертном одре его отец успел продиктовать свою последнюю волю, объявив о решении вверить наследника, королевство и всех своих детей «заботе и опеке» их матери, королеве Бланке, пока наследник не войдет «в законный возраст». В свидетели того, что решение принято им «в здравом уме», умирающий монарх взял трех духовных лиц, сопровождавших его в походе: архиепископа Санса, епископов Шартра и Бове.

Малолетство престолонаследника подвергало королевскую власть очевидному риску. Могущественные бароны, такие как граф Шампанский и граф Бретонский, являясь фактически независимыми правителями собственных областей, не были намерены поступаться своими суверенными правами. Представители мелкого дворянства, зависимые от короны, в свою очередь, с недовольством взирали на упрочение монархии, поскольку оно подрывало их привилегии. Наконец, большие опасения внушал английский король Генрих III (двоюродный брат Бланки), только и ждавший подходящего момента, чтобы отвоевать французские владения, утраченные его отцом Иоанном Безземельным.

Роль, в которой выступила Бланка после смерти мужа, историки называют «регентством», хотя само это понятие более позднего происхождения. С точки зрения современников она по-прежнему носила титул королевы Франции. Из истории Римской империи известны случаи, когда женщины брали управление страной в свои руки (здесь вспоминаются мать Каракаллы Юлия Домна и мать Александра Севера Юлия Мамея). Но особое значение институт регентства — пусть его тогда еще так не называли — приобретает в Средние века. Связано это было как с персоналистским характером власти, так и с частыми отъездами монархов на войну, в паломничество или крестовые походы. Алиенора Аквитанская, например, оставалась регентшей Англии на время отсутствия своего мужа Генриха II; аналогичные функции выполняли также Матильда Фландрская и Матильда Шотландская (супруги Вильгельма Завоевателя и Генриха I соответственно). Не стоит, впрочем, думать, что права регентства автоматически предоставлялись любой королеве. Решение Людовика VIII вручить бразды правления именно Бланке — знак того, сколь высоко он ценил ее ум и волевые качества. Наша героиня в полной мере оправдала его надежды. Уже в первые недели после смерти мужа она доказала, что умеет действовать твердо и решительно.

Невзирая на глубокую скорбь, Бланка взяла себя в руки и поспешила организовать помазание сына на царство: нельзя было дать баронской оппозиции перехватить инициативу. Людовик VIII умер 8 ноября, а уже на 29 ноября была назначена коронация Людовика IX. По пути в Реймс королева сделала остановку в Суассоне: там состоялся обряд посвящения юного государя в рыцари. Затем Людовик торжественно въехал в Реймс на боевом коне и в первое воскресенье Адвента был коронован в соборе.

Многие знатные бароны церемонию бойкотировали, что не предвещало ничего хорошего. Назревала смута, и Бланка приняла срочные меры, чтобы ее предотвратить. Она искала союзников, одаривала (сохраняя чувство меры) самых преданных вассалов, требовала присяг на верность и обещаний мира.

Вопреки ее стараниям нашлось трое вельмож — из числа тех, что не присутствовали на коронации, — замысливших бунт. Это были граф Бретонский, граф де ла Марш и молодой граф Шампанский Тибо. Бланка немедленно выслала войско для усмирения мятежников. Применять силу не потребовалось. Угроза подействовала, и заговор расстроился. После кнута в ход пошел пряник: королева пожаловала Тибо ренту в 4000 ливров. Граф Шампани отныне стал верноподданным Бланки. Его сообщники тоже скрепя сердце покорились.

Заслужив прощение, Тибо вошел в ближний круг вдовствующей королевы. Последующие события давно обросли полулегендарными романтическими подробностями, в основе которых лежит тот факт, что граф — несмотря на разницу в возрасте (ему двадцать шесть, а ей тридцать девять) — проникся к Бланке нежными чувствами. Будучи талантливым куртуазным поэтом, в своих стихах он воспевал ее красоту:

Стоит ли говорить, что отношения, в полном соответствии с кодексом возвышенной рыцарской любви, остались сугубо платоническими.

По свидетельству хрониста, страсть к Бланке сама по себе являлась для Тибо мощным источником творческого вдохновения:

Взглянув на мудрую и дивно прекрасную королеву, граф, пораженный ее совершенством, ответил: «Клянусь честью, госпожа, мое сердце, тело и все имение мое принадлежат вам. Нет ничего, чего я бы с превеликой радостью не исполнил, коли вам будет угодно. Да будет воля Всевышнего! Никогда впредь не посмею я злоумышлять против вас и ваших родных». Засим он в глубокой задумчивости удалился. В воспоминаниях ему часто представлялся светлый взор и пленительный облик королевы, и душу его охватывала страсть. Но, воспоминая, сколь высокородна сия дама, сколь добродетельна и благочестива, он убеждался, что ему не суждено удовлетворить своих желаний, и тогда его сладостные мечты о любви обращались в великую печаль. А так как глубокие размышления порождают меланхолию, разумные мужи посоветовали ему обучиться игре на благозвучной виеле[6] и сочинять нежные, ласкающие слух песни. Наряду с Гасом Брюле [другим известным трувером] им написаны самые обворожительные, самые приятные и мелодичные канцоны из когда-либо слышанных… Граф приказал начертать их на стенах своих дворцов в Провене и Труа…^{185}

Другая коалиция баронов вынашивала тем временем еще один заговор. Мятежники собрались в Корбее, к югу от Парижа. Замысел состоял в том, чтобы захватить юного короля и превратить его в заложника. Людовик узнал об этих планах, он известил мать, и Бланка собрала рыцарское войско, а кроме того, послала воззвание к простым парижанам: поддержать ее и выставить ополчение. Затем королева двинулась в сторону замка Монлери, где укрывался король. В столицу мать и сын возвращались с триумфом. Вся дорога была забита вооруженными и безоружными людьми, которые приветствовали их ликующими криками и молитвами.

Французские магнаты не оставляли попыток ослабить монархию. Испытывая мужество и политическую хватку Бланки, они упорно затевали военные экспедиции и провокации: вторгались во владения графа Тибо, боролись против установления королевской власти в Бретани и Тулузе… Одного из предводителей оппозиции, графа Бретонского Пьера Моклерка, королева даже официально вызвала в суд. Когда же вероломный барон предсказуемо не явился, Бланка с сыном двинулись против него в самый разгар зимы и застигли врасплох. В январе 1229 года королевские войска осадили графский замок Беллем. Регентша приказала беспощадно уничтожить все дома в этом селении, чтобы из древесины от них собрать осадные орудия. Замок был взят в кратчайший срок.

Еще более серьезная угроза надвигалась с севера. В 1230 году английский король Генрих III, заручившись поддержкой мятежного бретонского и нормандского дворянства, высадился во Франции. Бланка и Людовик призвали королевских вассалов, обязанных нести военную повинность. Ослушаться они не могли, но отреагировали без энтузиазма: большинство баронов прислало мелкие отряды. Один граф Шампанский Тибо не только явился лично, но и выставил внушительное войско, благодаря которому королеве удалось блокировать силы противника. На финальном этапе кампании Бланка вновь показала свой крутой нрав. С целью создания мощного форпоста она перестраивает и расширяет пришедший в упадок замок графов Анжу в Анжере, для чего безжалостно сносит целые кварталы, дома и церкви, срывает кладбища и вырубает виноградники. Епископ и каноники не в силах ничего поделать. Камень и известь, предназначавшиеся для реконструкции местного собора, идут на возведение укреплений. Война с Генрихом оказалась короткой и относительно бескровной. А Анжерский замок, суровый и величественный, по сей день служит живым напоминанием об этом конфликте.

В том же 1230 году бароны ополчились против своего бывшего союзника — преданного королеве Тибо — и вторглись в Шампань. Граф-трувер, заслуживший к тому времени прозвище Тибо Песенник (Thibaut le Chansonnier), был вынужден, не дожидаясь прихода неприятеля, сжечь некоторые из своих городов. Бланка организовала поход на восток королевства и, встав войском в Шампани, приказала бунтовщикам сложить оружие. Силовые маневры она дополнила дипломатическими: ловко отделила от коалиции баронов влиятельного графа Булонского, а затем, одного за другим, принудила к миру остальных.

Не менее драматические и близкие по хронологии события разворачивались на окситанском юге, где королевские крестоносцы под началом Эмбера де Божё — умелого и всецело преданного короне полководца — теснили могущественного и непокорного графа Тулузского Раймунда. Когда дело дошло до переговоров, Бланка поставила во главе миссии своего друга кардинала Ромена де Сент-Анжа, папского легата. Во многом благодаря его дипломатическим талантам Парижский мир 1229 года был заключен на исключительно выгодных для монархии условиях. Корона получила обширные территории к западу от Роны и северу от Тарна. Но и это еще не все. По условиям соглашения единственная дочь и наследница графа Тулузского (которой тогда было восемь лет) должна была выйти замуж за второго сына Бланки, Альфонса де Пуатье, и принести в качестве приданого все прочие земли отца.

Столь же ревностно Бланка защищала права монархии от посягательств со стороны духовенства. Крупные разногласия по вопросам юрисдикции возникли, например, с архиепископом Руана и епископом Бове. Оказывая противодействие светским властям, они наложили интердикт на королевские часовни и кладбища и отлучили от церкви королевских чиновников. Тогда королева перешла в контрнаступление, захватив владения строптивых прелатов, и в итоге спор разрешился в ее пользу.

В марте 1229 года, на Жирный вторник перед началом Великого поста, в одном кабачке парижского предместья Сен-Марсель произошла студенческая потасовка. При наведении порядка городские власти применили силу, что послужило началом серьезных волнений. На следующий день студенты вернулись с подкреплением, вооруженные мечами и дубинками. Они разгромили злополучную таверну, а вместе с ней и заведения по соседству, одновременно затеяв несколько драк с горожанами. Через парижского епископа и кардинала-легата известия о случившемся достигли королевского двора. Бланка велела городской страже (полиции того времени) усмирить бунтовщиков. Последовало побоище, в ходе которого несколько студентов было убито и ранено, а часть брошена в Сену и там утонула. Преподаватели и учащиеся пришли в негодование. Они поставили королеве ультиматум, требуя возмещения ущерба. Но Бланка не желала идти ни на какие уступки. Тогда университетская корпорация объявила забастовку. Занятия были прекращены, а студенты и лекторы удалились из Парижа, рассеявшись по всей стране. Многие перебрались в Реймс, Орлеан и Тулузу. Враждовавший с короной граф Бретонский Пьер Моклерк звал парижских диссидентов к себе в Анжер, а Генрих III стремился завлечь их в Англию, обещая всяческие вольности (вспомним, что открывшийся незадолго до этого Оксфордский университет вырос из похожей волны эмиграции, связанной с изгнанием из Парижа студентов-иностранцев). Во время своих странствий «школяры» распускали слухи о якобы интимных отношениях Бланки с кардиналом-легатом и распевали скабрезные песенки, одну из которых сохранил для нас хронист:

Анонимный автор, известный как Реймсский Менестрель, любитель смаковать колоритные истории, рассказывает следующий эпизод. Желая опровергнуть клеветнические обвинения в том, что она беременна от легата, Бланка будто бы явилась в собрание баронов и епископов и разделась донага, демонстрируя, что «в чреве нет ребенка». Разумеется, похабные школярские сплетни не способствовали великодушному настрою королевы, но в конечном счете она смягчилась. После двух лет переговоров конфликт был улажен, привилегии университета возобновлены, и бежавшие вернулись в Париж.

Историки не в состоянии определить, когда именно завершился период регентства и Людовик стал полноправным королем, — и неопределенность эта весьма характерна. Влияние Бланки на государственные дела было столь значительно, что невозможно провести водораздел между правлением матери и сына. В 1234 году Людовик женится, и Бланка официально получает статус вдовствующей королевы, но и после этого продолжает выступать в роли соправительницы.

Бланка уже некоторое время раздумывала о политических выгодах, которые можно извлечь из династического сближения с юго-восточным соседом Франции — Провансом. У графа Прованского, Раймунда Беренгера IV, было четыре дочери (все они слыли у современников красавицами, и все в конечном счете стали королевами). В 1233 году близкий ко двору рыцарь Жиль де Флажиак отправляется в Тулузу с дипломатической миссией, и Бланка поручает ему заодно посетить Прованс и составить суждение о старшей дочери графа Раймунда: не подойдет ли она в невесты девятнадцатилетнему Людовику? Вердикт Жиля звучал обнадеживающе: «Девица сия прекрасна лицом, но еще более прекрасна набожностью»^{187}. На следующий год Бланка послала в Прованс гонцов — официально просить руки девушки, и в мае тринадцатилетнюю Маргариту доставили к месту свадьбы, в город Санс к югу от Парижа. Церемония бракосочетания проходила в соборе Святого Стефана. Торжества продолжались три дня и отличались большой пышностью. Людовик и его свита щеголяли в нарядах из пурпурной, алой и зеленой ткани, подбитой горностаем. Для братьев короля, Роберта и Альфонса, были изготовлены шляпы с павлиньими перьями, золотые пояса с эмалевыми украшениями и золотые пуговицы, а золотая корона Маргариты стоила 58 ливров. Для развлечения гостей прибыли трубачи и менестрели. Из Санса праздничная процессия двинулась в сторону Парижа, по пути свернув в лес Фонтенбло, чтобы сделать остановку в королевском охотничьем домике.

Маргарите досталась на редкость властная свекровь. Сорокашестилетняя Бланка сама выбрала девушку в жены своему сыну — и все-таки ревновала. По свидетельству Жуанвиля, королева-мать не терпела, когда сын оставался наедине с Маргаритой, разве что по ночам.

Замок, где больше всего любили жить король и королева (потому что покои короля были наверху, а королевы [Маргариты] внизу), находился в Понтуазе. И они говорили о своих делах на винтовой лестнице, что вела из одних покоев в другие; и устраивались они так, что привратник, завидев входящую в покои сына королеву, стучал жезлом в дверь, и король бегом возвращался в свою комнату, чтобы мать застала его там; и так же поступал привратник королевы Маргариты, чтобы королева Бланка, являясь к ней, заставала ее у себя^{188}.

Тот же Жуанвиль описывает еще одну характерную сцену. Как-то раз Маргарита находилась в тяжелейшем состоянии после очередных родов, Людовик сидел подле нее, но тут явилась Бланка и, взяв сына за руку, сказала ему: «Подите отсюда, вам нечего здесь делать». Дальше историк рассказывает: «Когда королева Маргарита увидела, что мать уводит короля, она вскричала: „Увы! Вы не даете мне поглядеть на моего господина ни живой, ни мертвой“. И она лишилась чувств… и король, решив, что она умирает, вернулся; и ее с великим трудом привели в чувство»^{189}.

Мы не располагаем подробностями насчет образования самой Бланки, но можем в некоторой степени судить о том, как воспитывались отпрыски Людовика, среди которых было четыре девочки: до нас дошел педагогический трактат «О наставлении детей знати» (De eruditione filiorum nobilium) — сочинение энциклопедиста Винсента из Бове, преподнесенное им Маргарите. Винсент бегло цитирует уже знакомое нам письмо блаженного Иеронима, где тот давал советы невестке одной из своих учениц по поводу обучения малолетней дочери: «Нужно сделать ей буквы либо буковые, либо из слоновой кости и назвать их ей. Пусть играет ими и играючи обучается». Но Винсент — монах-доминиканец. Грамотность он упоминает скорее для проформы. Все прочие его рекомендации по части воспитания девочек касаются исключительно нравственности: он пишет о целомудрии, о непозволительности украшений и косметики, о скромности и степенности, послушании, пользе раннего брака, добродетельном супружестве и т. п., изрядно сдабривая свои пространные рассуждения цитатами из Библии и святых отцов.

Статус вдовствующей королевы позволял Бланке самостоятельно распоряжаться своим имением. Земли, выделенные ей покойным мужем в виде вдовьей части, находились в области Артуа на окраине королевства. В 1237 году Людовик пожаловал названное графство в качестве апанажа (содержания, назначаемого некоронованным членам правящей фамилии) своему брату Роберту, второму по старшинству сыну Бланки, устроив так, что вдовью часть та смогла обменять на королевские угодья поблизости от Парижа. Помимо этого, у Бланки было несколько домовладений непосредственно в столице. Главная ее резиденция находилась на правом берегу Сены, с восточной стороны Рю-дю-Лувр (позднее на этом месте появится особняк Екатерины Медичи — отель-де-Суассон). Правда, основную часть времени она по-прежнему проводила при дворе, где содержала многочисленную челядь, включая повара и хирурга, который периодически пускал ей кровь. В штате состояло и несколько слуг испанского происхождения, например горничная Минсия, но королеве хватало политического такта, чтобы не выдвигать соплеменников на посты, где они могли стать мишенью зависти.

Одной из постоянных статей расходов в бюджете вдовствующей королевы была благотворительность: денежные пожертвования, в том числе посылаемые за границу, и дары в натуральной форме (например, хлеб, раздаваемый бедным от ее имени). Ей нравилось брать под свое покровительство малоимущих девушек и жаловать им приданое, причем удостаивались этой чести как дочери и сестры прислуги, так и посторонние. Но особое внимание Бланка уделяла поддержке монастырей, главным образом цистерцианского аббатства Мобюиссон, которое она основала близ Понтуаза в 1236 году, передав новой обители ренту и десятину из своих владений.

Обратимся вновь к свидетельствам Жуанвиля. В 1241 году ему довелось присутствовать на празднике в Сомюре, приуроченном к посвящению в рыцари второго брата Людовика, Альфонса де Пуатье. Описание хорошо показывает, насколько уникальное положение Бланка занимала при дворе: она единственная женщина на этом сугубо мужском собрании. Пир был устроен в огромном зале, выстроенном на манер галереи цистерцианского клуатра. За столом восседали король и его брат, только что посвященный в рыцари; граф Жан де Дрё, которого посвятили в рыцари вместе с Альфонсом; граф де ла Марш; граф Бретонский; Тибо Шампанский «в атласном плаще и камзоле, подпоясанном кожаным ремнем с пряжкой, и в шляпе с золотым шитьем». Шестнадцатилетний Жуанвиль, являвшийся сенешалем графа Тибо, резал мясо для своего господина, а королю прислуживали его брат Роберт д’Артуа и граф Жан де Суассон.

За этими… баронами в качестве охраны стояли почти тридцать рыцарей… а позади этих рыцарей было великое множество воинов в одеждах с гербами графства Пуатье, нашитыми на тафту. Король был в котте из голубого атласа, в сюрко и плаще из алого бархата, подбитого горностаем… <…>…У стены галереи, где обедал король… сидели за столом еще двадцать епископов и архиепископов, а… со стороны, противоположной той, где ел король, восседала королева Бланка, его мать.

И королеве прислуживал граф Булонский [Афонсу, сын старшей сестры Бланки Урраки], ставший впоследствии королем Португалии, и добрый граф Гуго де Сен-Поль, и один немец в возрасте восемнадцати лет, о котором говорили, что он был сыном святой Елизаветы Тюрингской и что королева Бланка из благоговения целовала его в лоб, так как слыхала, что так его много раз целовала мать.

За пределами клуатра, с другой его стороны, располагались кухни, кладовые для хранения бутылей, хлеба, продуктов; отсюда подносили королю и королеве мясо, вино и хлеб. А в прочих крыльях его и во внутреннем садике обедали рыцари в столь великом множестве, что я не смог их сосчитать…Утверждали, что там собралось добрых три тысячи рыцарей^{190}.

Бланка оставалась самой настоящей королевой, пусть и вдовствующей. Она всюду сопровождала венценосного сына, Людовик ничего не делал без ее участия, и королевские агенты по-прежнему докладывали обо всем напрямую ей. Когда в 1242 году Гуго де ла Марш при посредничестве своей жены Изабеллы Ангулемской, вдовы Иоанна Безземельного, создал коалицию против короля и задумал организовать блокаду Ла-Рошели, то именно один из таких агентов раскрыл заговор и сообщил о нем в донесении на имя королевы-матери.

Наряду с баронами Пуату и другими французскими союзниками к заговору Гуго примкнул сын Изабеллы от первого брака — Генрих III. Английский король опять высадился во Франции и объявил войну Людовику. В последовавшем затем крупном сражении при Тайбуре, к югу от Ла-Рошели, англичане были разгромлены. Жаждавшая мести Изабелла (которую, по едкому замечанию Матвея Парижского, «следует называть скорее Иезавелью нечестивой, а не Изабеллой»)^{191} якобы подговорила слуг отравить Людовика и его братьев, но ее план разоблачили, слуг повесили, а Гуго с Изабеллой покорились королю и на коленях молили его о прощении.

Как подчеркивает Жуанвиль, при финансировании этой военной кампании, как и многих других, Людовик, «дабы не вызывать жалоб, не просил и не принимал никакой помощи ни от своих баронов, ни от рыцарей, ни от вассалов, ни от добрых городов. И это неудивительно, ибо так он поступал по совету своей доброй матери, которая была рядом и наставляла его…»^{192}

В 1245 году Бланка сопровождала Людовика в Клюни, на встречу с папой Иннокентием IV. Речь шла о конфликте последнего с императором Фридрихом II. Детали переговоров окутаны тайной, но известно, что королева-мать, монарх и понтифик провели в совещаниях целую неделю. Три года спустя Людовик отправляется в крестовый поход, приготовления к которому велись уже давно, и назначает Бланку регентшей — а точнее, просто «королевой Франции», то есть полновластной правительницей государства — на время своего отсутствия. В преддверии похода шестидесятилетняя королева едет с сыном в Сен-Дени, где в ходе особого ритуала ему вручаются инсигнии паломника: котомка на перевязи и посох. Затем Людовик со свитой направляется на юг, и мать остается при нем еще три дня. Наконец король убеждает ее вернуться, напоминая, что вверил ей управление страной и заботу о своих детях. При расставании Бланка, как передают некоторые авторы, упала без чувств. Людовик поднял ее, обнял и со слезами простился с любимой родительницей. Больше они никогда не увидятся.

Итак, Бланка вернулась в Париж. Через несколько месяцев начали приходить письма из дальних краев. В походе участвовали почти все ближайшие родственники короля, и многие новости касались чисто семейных дел. Так, например, она узнала, что во время долгой остановки крестоносцев на Кипре графиня Беатриса (сестра королевы Маргариты и жена Карла Анжуйского, брата короля) родила сына, «отменно миловидного и хорошо сложенного, которого оставила там с няньками»^{193}. Некоторое время спустя Роберт д’Артуа сообщил матери о большом успехе крестоносцев — взятии египетской Дамьетты.

Довольно скоро из Египта стали поступать куда более тревожные вести. Войско Людовика, изможденное эпидемией цинги и дизентерии, было разбито мусульманами при Эль-Мансуре (1250). Роберт д’Артуа погиб, а сам Людовик попал в плен. Королева Маргарита, оставаясь в Дамьетте, со дня на день ожидала разрешения от бремени. Она вверила себя защите престарелого рыцаря, приказав ему обезглавить себя, если сарацины возьмут город. Буквально на следующий день после родов королева призвала к себе итальянских купцов, собиравшихся бежать из Дамьетты, и уговорила их остаться. Благодаря действиям Маргариты, а также предварительным договоренностям Людовика с богатейшим орденом тамплиеров деньги на выкуп были собраны в минимальный срок, и королевская чета воссоединилась в Акре. Там король получил известие от Бланки, настойчиво просившей его вернуться во Францию, «ибо королевство в великой опасности». Людовик с неделю взвешивал все за и против и в конечном счете принял решение задержаться в Святой земле. Впрочем, он отправил на родину в помощь матери двух уцелевших братьев, Альфонса и Карла.

Основная причина беспокойства Бланки заключалась в том, что с Англией не было заключено мира, и тревоги эти, конечно, нельзя назвать беспочвенными. Однако в реальности единственная военно-политическая угроза монархии во время отсутствия Людовика исходила с юга королевства: начались волнения в Альби. Для умиротворения города регентша послала одного из ближайших своих советников, архиепископа Буржа. И все-таки Бланке пришлось очень непросто. Гибель второго сына и опасности, которым подвергался за морем Людовик, надломили эту железную женщину. Особенно ее возмущала позиция Иннокентия IV, который не оказал ощутимой поддержки крестовому походу, предпочтя развязать собственный «крестовый поход» против императора Фридриха II (а когда тот умер — против его сына и наследника Конрада). В ожесточении Бланка даже конфисковала земли французских баронов, присоединившихся к германской кампании понтифика вместо того, чтобы помогать королю на Востоке. Если верить Матвею Парижскому, свои действия она прокомментировала так: «Те, кто сражается за папу, пусть и содержание получают от папы! Пусть они уходят и больше никогда не возвращаются!»^{194}

Затем произошло неожиданное событие, которое, казалось, могло облегчить положение Людовика. В начале 1251 года в Пикардии объявился фанатик, именовавшийся Учителем из Венгрии. Он утверждал, что Дева Мария внушила ему собрать войско пастухов (pastoureaux) во спасение Святой земли и отправиться туда на помощь королю. На Пасху Бланка встретилась с этим самозваным проповедником, поговорила с ним, одарила подарками. Но вскоре движение приняло неуправляемый и откровенно бандитский характер. Численность «пастушков» стремительно росла. Проходя по деревням и городам, они творили насилие, нападали на монахов и священников. Устроив страшные беспорядки в Париже, буйная толпа дошла до Орлеана, где продолжила грабить и убивать. Бланка поняла свое заблуждение. Она приказала отлучить преступников от церкви, поймать и истребить. Харизматичный главарь погиб в уличной потасовке, прочие двинулись на юг и постепенно рассеялись. Лишь малая доля «пастушков» действительно взяла крест и присоединилась к королю в Святой земле.

Как и в эпоху своего первого регентства, в пору второго Бланка решительно вступала в конфликты с духовенством по вопросам юрисдикции. Нешуточное столкновение возникло у нее с канониками собора Парижской Богоматери, которые решили обложить своих сервов в Орли и соседних деревнях податью. Крестьяне сочли это незаконным и платить отказались. Некоторые из них были по приказу главы капитула заключены в тюрьму, после чего их товарищи обратились с жалобой к Бланке.

Поначалу регентша вела себя сдержанно. Она «смиренно» попросила отпустить узников и провести расследование, но каноники отреагировали резко. Заявив, что это их личное дело, они в знак вызова велели схватить крестьянских жен и детей и тоже бросили их в темницу. Некоторые погибли из-за тяжелых условий содержания. Тогда Бланка, велев кастеляну Лувра и начальнику парижской городской стражи сопровождать ее с отрядом солдат, явилась в квартал каноников, располагавшийся к северу от собора. Клирики предусмотрительно попрятались, закрыв за собой двери, но баррикадироваться не стали: проникновение на территорию само по себе являлось нарушением церковной юрисдикции. Бланка приказала своим людям найти ключи от подвала, где содержались несчастные. Ключей нигде не было. Тогда она распорядилась сломать врата и освободить крестьян. «Таковое правосудие и множество других добрых дел сотворила королева, пока ее сын пребывал в Святой земле», — резюмирует хронист^{195}. Но Бланка всегда сохраняла трезвую голову. Она поручила епископам Парижа, Орлеана и Осера хорошенько разобраться в этом деле и выяснить, вправе ли капитул облагать податями своих сервов. Право было подтверждено уже после ее смерти.

Как видим, в свои шестьдесят четыре года Бланка не утратила твердости характера, и все-таки силы ее были уже не те. Матвей Парижский пишет, что на долю этой «хранительницы, защитницы и королевы Франции» выпали:

…многие скорби: смерть мужа, короля Людовика [VIII]… заботы об управлении французским королевством… крестоносное паломничество [Людовика IX]… его пленение… позорная гибель Роберта, графа д’Артуа, сначала бежавшего, а потом утопленного [ошибка хрониста, в действительности Роберт принял героическую смерть, пострадав от своей безрассудной храбрости]; неизлечимый недуг Альфонса, графа де Пуатье; наконец, слухи, из которых она узнала, что ее старший сын, французский король, сражающийся во имя Господне, собирается провести остаток своих дней в Святой земле и там умереть, снискав царство небесное взамен своего земного королевства^{196}.

Тем временем Альфонс, оправившись от своего «неизлечимого недуга» (болезни глаз и частичного паралича), объявил, что намерен вернуться на Восток и снова встать под знамена крестоносцев.

В ноябре 1252 года Бланка находилась в Мелёне, когда, по свидетельству другого хрониста, «у нее сильно заболело сердце»^{197}. Она немедля упаковала вещи и, вернувшись в Париж, слегла. За пять или шесть дней до смерти она приняла последнее причастие из рук парижского епископа и облачилась в монашеское одеяние цистерцианки. Карл Анжуйский так описывает кончину матери:

Приняв таинства, она, ввиду близкой смерти, утратила дар речи. Находившиеся у одра священники и клирики были в замешательстве и хранили молчание. Но тут она сама начала отходную молитву: Subvenite Sancti Dei[8] и, слабым голосом допевая остальные стихи, мало-помалу испустила дух^{198}.

Поверх цистерцианского платья Бланку облачили в королевские одежды, а на покрытую монашеским платом голову возложили корону. Тело переместили на богато украшенный катафалк и повезли по парижским улицам в аббатство Сен-Дени, где гроб оставался на ночь. На следующий день, после погребальной литургии, усопшую в сопровождении траурного кортежа доставили в аббатство Мобюиссон и там похоронили. «Итак, великодушная Бланка, по рождению — женщина, по характеру — мужчина, новая Семирамида, простилась с миром, оставив французское королевство в безутешном горе», — заключает Матвей Парижский^{199}.

Место Бланки так и осталось незанятым. Маргарита, надо признать, тоже была сильной личностью и, когда в 1254 году они с Людовиком вернулись на родину, пыталась стать советницей венценосного супруга, но безуспешно. Тогда она обратила свои надежды на сына, будущего Филиппа III, как наиболее вероятного преемника. В 1263 году королева уговорила принца поклясться, что при его восшествии на престол она будет назначена опекуншей до достижения им тридцатилетия. Но это стало известно Людовику, и он попросил папу Урбана IV освободить юношу от опрометчивого обещания.

В отличие от своей невестки, Бланка по большому счету никогда не рвалась к власти. Когда ей вручались бразды правления, она принимала их без колебаний и держала в руках уверенно. Однако нельзя сказать, чтобы это ее развращало. Она оставалась преданной женой и матерью, добросовестно служившей интересам мужа, а затем сына и самоотверженно защищавшей интересы государства. Один французский историк (который жил в XX веке, но писал в несколько старомодном стиле) высказался по поводу Бланки так: «Ее до́лжно и в самом деле считать настоящим французским королем»^{200}. И пожалуй, одним из величайших, — добавим мы.