В 1098 году в местечке Бёкельхейм^{118} на реке Наэ, относившемся к территории графства Спонхейм (в нынешней земле Рейнланд-Пфальц), на свет появилась девочка, которую нарекли Хильдегардой. Из какой семьи она происходила, точно не известно^{119}, но родители ее были состоятельными землевладельцами. В детстве Хильдегарда часто и подолгу болела. Кроме того, ее посещали диковинные видения: мерцающие огни, движущиеся по кругу звезды… Возможно, эти необычайные способности как раз и побудили родителей дать дочери религиозное воспитание: по некоторым сведениям, уже на восьмом году жизни она поступила послушницей в монастырь Дизибоденберг. Впрочем, ее биограф дает более простое объяснение: Хильдегарда была десятым ребенком в семье, а потому отец и мать сочли себя обязанными заплатить своеобразную «десятину», посвятив свое дитя Богу.

Монастырь Дизибоденберг, в стенах которого Хильдегарда начала свой духовный путь, был основан ирландским монахом и миссионером, проповедовавшим христианство в этих краях четырьмя столетиями ранее. В начале XI века обитель была преобразована в бенедиктинское аббатство, и тогда же на территории появился отдельный женский скит, которым руководила Ютта из графского рода Спонхейм. Именно она стала наставницей одаренной послушницы. Вверенная ее опеке, Хильдегарда не только освоила обязательные предметы (Священное Писание, богослужебные книги, пение псалмов), но и приобрела приличные познания в латыни, превзойдя даже многих опытных монахинь. Вдобавок к этому, отличаясь пытливым умом, она много читала «не по программе». В возрасте около четырнадцати лет девушка приняла постриг, и ее судьба была окончательно решена.

Подавляющее большинство тогдашних монахинь, подобно Хильдегарде и Ютте, происходило из знатных семей. В позднее Средневековье социальный состав стал менее однородным: добавились представительницы мелкопоместного дворянства и крупной буржуазии. Дочери крестьян и ремесленников монахинями становились редко, сервов — почти никогда (правда, при условии уплаты штрафа сеньору серв мог послать сына учиться на священника). Вообще говоря, основным цензом для вступления в общину была даже не сословная принадлежность, а финансовые возможности. И не важно, что брать мзду от послушниц строго возбранялось каноническим правом и монастырскими уставами. Настоятельницы издревле научились обходить этот запрет, требуя от родителей давать за дочерьми «приданое» в виде земельных владений (или иного имущества, приносящего ренту) либо денег, а в некоторых случаях и бытовых вещей вроде одежды и мебели.

Уход в монастырь был привлекателен для девушек из высших слоев общества по нескольким причинам. Во-первых, он выступал альтернативой семье и браку для тех, кому родные не могли найти подходящую партию. Во-вторых, это был хороший вариант для женщин, которых в принципе не привлекало замужество и жизнь в миру, — тех, кто испытывал отвращение к браку, чувствовал призвание к духовному служению или видел в монашеской стезе способ самореализации, а может, и самоутверждения. Не будем еще забывать, что монастыри (как мужские, так и женские) являлись центрами учености, своего рода замкнутыми сообществами людей книжной культуры. Среднестатистическая насельница, правда, широким кругозором не отличалась, и все-таки не случайно, что большинство ярких интеллектуалок Средневековья, проявивших себя в сфере литературы и искусства, философии и естествознания, были именно монахинями. Соответствующие традиции были особенно развиты в Германии, где как раз и подвизалась Хильдегарда.

В отличие от позднейших эпох, в Средние века в монашеском контингенте преобладал сильный пол. Скажем, в Англии в начале XIII века к августинскому и бенедиктинскому ордену относилось свыше 600 мужских обителей с общим количеством насельников около четырнадцати тысяч и только 140 женских, объединявших порядка трех тысяч сестер. Кроме того, мужские монастыри (которые иногда еще именуют конвентами) почти всегда располагали более обширной недвижимостью и получали более щедрые пожертвования, тогда как многие женские существовали на грани нищеты.

Незавидное положение женских общин объясняется не только консервативным отношением к ним со стороны церкви, но и ограниченной ролью монахинь в тогдашнем обществе. Сегодня для нас привычно, что сестры активно вовлечены в социальную работу — занимаются преподаванием, уходом за больными, попечением о нуждающихся. В Средние века основное монашеское служение состояло в праведном образе жизни и молитве. Хотя женская община могла охотно принимать детей на обучение и воспитание, педагогика не входила в число ее основных функций. На первом плане стояла благотворительность; другое дело, что ее масштабы и формы непременно должны были подчиняться клерикальным взглядам на женщину как существо слабое и подверженное пороку. Что же касается обязанностей сестер милосердия, то монахини довольно редко выступали в этом качестве. Лишь немногие передовые подвижницы посвящали себя уходу за престарелыми и неимущими пациентами, да, собственно говоря, и сами больницы — они же приюты и богадельни — в Средние века лишь только начинали появляться.

К священническому служению как таковому «невесты Христовы» (в отличие от монахов-мужчин) не допускались. Мало того что они не могли совершать мессы для сторонних прихожан — им даже не позволялось проводить литургию и принимать исповедь в рамках собственной общины. Отправление всех богослужебных и прочих обрядов возлагалось на приглашенных клириков.

Первые формальные меры по регламентации женского монашества относятся к VI веку и связаны с деятельностью Цезария (Кесария) Арелатского. Усилиями этого епископа в 512 году в Арле была основана девичья обитель, начальницей которой стала его сестра Цезария. Прелат лично составил для монахинь подробный свод правил (первый в истории устав, разработанный специально для женской общины), предвосхитивший знаменитый устав Бенедикта Нурсийского. Благодаря авторитету этого престижного аббатства феномен женского монашества получил широкое распространение в Европе. В последующие века подобные общины начинают появляться в центральной и северной Франции, на территории Фландрии, Италии, Англии и Германии. Основательницами их нередко становятся супруги королей, а во главе встают дамы аристократических и даже августейших фамилий, пользующиеся немалым влиянием и властью — не только духовной, но и светской. Наибольшей степени могущества и процветания достигли на рубеже X–XI веков женские монастыри, находившиеся под покровительством Саксонской династии. Их настоятельницы правили обширными поместьями, содержали целый штат приближенных, а в случае войны не хуже любого барона собирали хорошо вооруженные рыцарские отряды. Настоятельницам Кведлинбургского и Гандерсгеймского аббатств, помимо прочих привилегий, было даровано право чеканить собственную монету. Эти и некоторые другие значимые обители носили статус «имперских», и их аббатисы даже могли заседать в рейхстаге. Случалось ли им присутствовать на съездах лично — неизвестно. Если да, то это можно считать примечательным исключением, ведь в целом женщины (даже самые влиятельные) не имели права голоса ни в каких высших совещательных органах. Судя по тому, что мы знаем о рейхстагах времен позднего Средневековья, в них участвовали не сами аббатисы, а их представители-мужчины. Некоторые аббатисы, впрочем, играли заметную роль в политической жизни, как, например, Матильда, настоятельница Кведлинбурга, которая фактически управляла страной в пору малолетства своего племенника, императора Оттона III, а в его царствование оставалась регентшей на время его отсутствия.

На раннем историческом этапе единых правил монашеской жизни не существовало: внутренний распорядок каждой обители определялся по усмотрению основательницы. Постепенно, однако, образцом для большинства общин стал бенедиктинский устав. Из Италии он распространился по всей Западной Европе, будучи принят как основной документ, регулирующий административные, хозяйственные и духовные вопросы и предписывающий монахиням три обета: нестяжания, целомудрия и послушания.

В VII веке в Англии впервые появляются смешанные монастыри с мужским и женским «отделениями». Поскольку во главе непременно стояла женщина, в новейшее время возникла ничем не подтвержденная гипотеза, что в реальности эти общины состояли исключительно из монахинь, а мужчины привлекались только для определенных задач: выполнения тяжелой физической работы, совершения богослужений и исповедания. Особую известность среди такого рода обителей снискало аббатство Уитби, основанное нортумбрийской принцессой Хильдой. Этот монастырь прославился как крупный центр учености. Только за время жизни Хильды из здешней монастырской школы вышло не менее пяти человек, ставших позднее епископами.

Появление первых ученых монахинь в германских землях связано с именем подвижницы VIII века Лиобы. В юности она приняла постриг в смешанном Уимборнском монастыре в Уэссексе, а затем перебралась на континент в Германию, где была назначена аббатисой Бишофсхаймского монастыря и сыграла важную роль в распространении христианства в регионе. Как сообщает автор ее жития, Лиоба «имела ангельски прекрасный облик» и была необыкновенно начитанна. «…Книгу она откладывала только затем, чтобы помолиться или подкрепить свое тело пищею и сном. С раннего детства ей преподавались начатки грамматики и других свободных искусств… С великим усердием постигала она книги Ветхого и Нового Завета, сохраняя сии божественные наставления в своей памяти. К тому вдобавок почерпала она свои познания из сочинений святых отцов, канонических декретов и законов церковного управления»^{120}. В полдень, во время отдыха, послушницы читали аббатисе Священное Писание на латыни, а она исправляла их ошибки в произношении.

Среди множества саксонских монахинь, известных своей ученостью и литературными трудами, особенно прославилась Хросвита Гандерсгеймская. Перу этой выдающейся женщины X столетия принадлежат стихотворные христианские легенды, эпические поэмы исторического содержания, повествующие о недавних событиях, а также шесть коротких пьес, написанных в подражание Теренцию. Созданные за два века до возрождения западноевропейского театрального искусства в позднее Средневековье, эти комедии являются первыми образцами послеантичной драмы. Как поясняет в предисловии к своим пьесам сама Хросвита, ее цель — прославить «достохвальное целомудрие святых дев». Потому она не гнушается имитацией приемов древнеримского комедиографа, воспевающего «постыдное многоблудие распутных жен». Она хочет поставить классический слог на службу благочестивой цели, пусть обращение к нечестивым языческим писаниям и заставляет ее «заливаться густым румянцем»^{121}.

По сюжету пьесы «Дульциций» к Диоклетиану приводят трех девственниц-христианок. Император требует, чтобы они отреклись от своей религии и вышли замуж за язычников. Когда девы отказываются, их заключают под стражу и передают военачальнику Дульцицию для дальнейшего разбирательства. Покоренный красотой пленниц, Дульциций помещает их в каморке рядом с кухней, намереваясь воспользоваться их беспомощностью и утолить страсть, но когда ночью пытается туда проникнуть, на него нападает умопомрачение. В одурманенном состоянии он ошибается дверью и принимается расточать ласки кухонным горшкам и котлам, а девы наблюдают за этой комической сценой сквозь замочную скважину. «Этот безумный, рассудка лишенный, воображает, что в наших объятиях пребывает, — говорит одна из них. — То котел нежно к груди прижимает, то горшки и кувшины обнимает, сладкие поцелуи расточает. <…> От такого объятья лицо, руки и платье так уж измазаны, так уж изгажены, что от налипшей сажи стал он эфиопа гаже». «Справедливо, чтобы он так же выглядел извне, как душа его, преданная сатане», — замечает ее подруга^{122}.

Затем наваждение спадает, и разъяренный Дульциций, узнав, что стал посмешищем, отдает приказ: выставить девушек обнаженными на базарной площади. Но одежда волшебным образом приклеивается к их телам, а самого Дульциция внезапно сражает беспробудный сон. Диоклетиан тогда поручает расправу над строптивыми христианками другому своему приближенному — Сисиннию, но и он в какой-то момент оказывается одурачен. В конечном счете двух девушек все-таки сжигают на костре, а третью удается застрелить из лука. Души мучениц возносятся на небеса под восхищенные возгласы римских солдат, увидевших, что тела остались неприкосновенны: «О дивное чудо! Как верить нам зренью? Глядите, их души покинули тело, но нет и следов уязвлений!»^{123}

Монастырь Дизибоденберг давно лежит в руинах, но мы можем более или менее представить, как протекала жизнь Хильдегарды в те годы, когда она состояла монахиней под началом аббатисы Ютты (продолжалось это почти четверть века). Все средневековые обители были устроены приблизительно по одному образцу. Обширную территорию, обнесенную высокой стеной, занимали сады, огороды, пруд для разведения рыбы, деревянные хозяйственные корпуса (конюшни, амбар, пекарня, пивоварня, мельница, голубятня). В центре комплекса находились основные монастырские здания, разделенные дворами: церковь с клуатром, лазарет, трапезная (рефекторий) с прилегающей поварней; дортуар, где сестры спали; зал капитула, где проводились собрания; покои настоятельницы; в некоторых случаях гостевой дом. К рефекторию примыкала зона для мытья рук (лаваторий) — длинные неглубокие выдолбки, куда по трубам поступала вода, иногда снабженные кранами. Встречались и более передовые санитарные технологии. Скажем, аббатиса Евфимия, которая с 1226 по 1257 год возглавляла бенедиктинский монастырь Вервелл в английском Гэмпшире, «с превеликой заботой и радетельным попечением соорудила для немощных, а равно и здоровых новую просторную больницу в стороне от главных строений, а в связи с нею — дормиторий с необходимыми службами. Под оной больницей провела она водосток, по которому с достаточною силой устремлялась река, смывавшая все нечистоты, могущие заразить воздух»^{124}.

Управляла общиной настоятельница — аббатиса или, в обителях поменьше, приоресса, — следившая за соблюдением монастырской дисциплины. В XII веке мы уже не находим среди настоятельниц особ королевской крови, но статус этих женщин по-прежнему очень высок. Избирали их, как правило, сами сестры, после чего кандидатура утверждалась епископом. Настоятельницы исполняли свои обязанности пожизненно (за исключением случаев добровольного ухода с поста или увольнения за недостойное поведение или некомпетентность).

В подчинении у настоятельницы находилась экономка, которая избиралась из среды старших сестер. Она решала текущие бытовые вопросы, заведовала монастырским хозяйством и имуществом, вела отчетность, нанимала прислугу и рабочих. В некоторых общинах существовало подобие административного совета, куда входили приоресса, ее ближайшая помощница мать-викария и мать-казначея. При этом повседневные задачи распределялись между «служебными» монахинями соответствующего профиля. Регентша (уставщица) руководила церковным пением и наблюдала за порядком литургии. Ризничая отвечала за хранение церковной утвари (покровов для алтаря, священных сосудов, облачения), закупку воска, сала и лучин, договаривалась со свечными мастерами. Сестра-столовщица распоряжалась кушаньями и наблюдала за тем, как накрываются столы в трапезной; следила за наличием и исправностью всей необходимой посуды, скатертей и мебели; заботилась о чистоте лаватория. Кастелянша заказывала для общины одежду и постельное белье, а также следила за сохранностью, починкой и стиркой этих вещей. Мать-келарь (ключница) имела надзор за провизией, кладовыми и погребами, а нередко еще и управляла огородом. Под келарским присмотром находилась повариха, которая стряпала еду из отпущенных ей припасов. Больничная сестра ходила за хворыми и немощными. Наставница послушниц занималась с девицами, готовившимися принять постриг. В небольших обителях одна «служебная» монахиня могла совмещать сразу несколько должностей; в крупных большинству из них назначались помощницы.

Кроме того, при каждом женском монастыре состоял по меньшей мере один священник. Он проживал за пределами обители и приглашался для совершения литургии и принятия исповеди. Иногда ему же поручалось и заведование финансовыми делами. Если в общине возникала проблемная ситуация, епископ мог прислать особого духовного надзирателя, именуемого custos, или обратиться за содействием к монахам близлежащей мужской обители.

Жизнь в любом бенедиктинском монастыре, мужском или женском, текла по строгому распорядку, с четким распределением времени между молитвой, деятельными трудами («послушаниями») и чтением. Суточный круг делился на трехчасовые промежутки, начинавшиеся службами. Вставали насельницы в шесть или семь утра (в зависимости от времени года), к службе первого часа (prima), которая, как и остальные последования, включала псалмы, молитвенные прошения и ответные возгласы. Затем был завтрак, состоявший из хлеба, запиваемого вином, пивом или водой, после чего община собиралась в зале капитула (с восточной стороны клуатра) для обсуждения административных и хозяйственных вопросов: продажа и сдача внаем земли и прочей недвижимости, жалованные грамоты на владение новыми угодьями, вклады в имущество и т. п. Утвержденные документы скреплялись монастырской печатью. Далее наступал черед вопросов духовных и дисциплинарных. Нарушившие устав каялись сами, или их обвиняли другие сестры, и подлежали соответствующему взысканию — нередко в виде наказания розгами.

Германский церковный деятель XV века Иоганн Буш, служивший визитатором, описывает инспекционную поездку в женский монастырь в Дорштадте. За исполнение «карательных мер» там отвечали две младшие монахини, девочки лет десяти, — у них были самые сильные руки, и провинившихся они секли с поистине беспощадным усердием. Одну пожилую сестру, которой уже довелось испытать это на себе и предстояло снова, Буш спросил: почему бы, когда станет невмоготу, не подать девочке знак — мол, уже довольно? Сестра объяснила: «Когда я пробую так делать, она меня только пуще стегает. А говорить ей я ничего не смею из-за присутствия настоятельницы. Видно, все это — по грехам моим, и надо терпеть…» По поводу своей юной мучительницы сестра добавила: «До того, как она приняла обет, я была ей наставницей и частенько наказывала розгами. Теперь она платит мне той же монетой…»^{125}

К полудню обитательницы монастыря стекались в рефекторий. В продолжение общей трапезы «чередная сестра» читала отрывки из Священного Писания или поучений святых отцов, а остальные безмолвно принимали пищу. Меню состояло из овощей, хлеба, фруктов. Иногда вкушали и рыбу. Мясо полагалось только больным, хотя на практике допускались послабления. Рыба бывала свежеприготовленная (из собственного пруда либо из рек, протекающих в местности, где монастырь имел право вылова), но могла быть и сушеная или соленая, например морская треска или селедка. Во время многочисленных постов полагалась скромная трапеза из хлеба, воды и овощей, единственная за весь день. Зато на Пасху, Рождество и другие праздники были предусмотрены дополнительные угощения — в основном за счет средств, завещанных жертвователями.

Послеобеденные часы посвящались ручной работе. «Праздность есть враг души», — говорит в своем уставе святой Бенедикт, поясняя, что на физический труд в монастыре должно отводиться в общей сложности по шесть часов в день^{126}. Первоначально под этим понималось прядение, ткачество, работа в поле и на огороде, в подсобном хозяйстве. Известно, например, что в VI веке королева Радегунда, став монахиней аббатства Святого Креста в Пуатье, носила дрова и воду, разводила огонь, занималась уборкой, стиркой и приготовлением пищи, выносила мусор, мыла посуду. Позже, в эпоху Высокого Средневековья, насельницы богатых аристократических монастырей стали гнушаться подобной работой и в большинстве случаев пользовались трудом наемных работников и прислуги. В крупных бенедиктинских обителях, помимо нескольких поварих и кухарок, была, как правило, штатная ключница, хлебница, солодовница, надзирательница за пивоварней, молочница, экономка, прачка, а нередко и прислужницы для отдельных монахинь. Сами же сестры ограничивались изящными женскими рукоделиями вроде вышивания. Иногда они еще работали в скриптории, занимаясь переписыванием книг (особое развитие эта традиция получила в Германии).

В конце рабочего дня был легкий ужин (опять же сопровождаемый чтением вслух), а затем повечерие, или комплеторий, — последняя за день служба, после которой монахини отходили ко сну. Почивали они полностью одетыми, в общем помещении — дортуаре, разделенном на спальные места низенькими перегородками. Что касается кроватей, то в обителях с наиболее строгими порядками их роль выполняли соломенные тюфяки с подушкой и парой подстилок. Ночной отдых, как и в мужских монастырях, перемежался молитвами: в полночь совершалась утреня, или вигилии, в три часа ночи — хваления, или лауды, а на восходе — служба первого часа. Круг замкнулся.

Весь суточный цикл — если не считать канонических часов молитвы, времени собраний и кратких периодов отдыха — проходил в глубоком молчании. Необходимые указания и поручения давались знаками (на худой конец — односложно).

Двумя определяющими принципами бенедиктинского устава являлись общежитие и нестяжание. Все полагалось делать совместно: молиться, трудиться, питаться, спать. Иметь какое бы то ни было личное имущество, включая деньги, украшения, мебель и иные предметы обихода, запрещалось. Одежду монахини получали одинаковую: она отпускалась с общего вещевого склада. При выдаче нового платья изношенное надлежало возвратить.

Несмотря на строгие предписания, человеческая потребность в приватном пространстве и стремление к частной собственности неудержимо брали свое. В инспекционных отчетах духовного начальства зафиксированы бесчисленные случаи нарушения двух вышеупомянутых принципов. Например, в 1257 году насельницы крупного нормандского аббатства Монтивилье обратились к архиепископу Руана, Эду Риго, с просьбой разрешить им иметь личные ключи и запирать ими индивидуальные ящички для разных мелочей. Тот не позволил, но монахини, очевидно, проигнорировали запрет. В записи за 1262 год говорится, что архиепископ под угрозой сурового наказания велел им сдать ключи, «ибо… когда настоятельница попросила у них ключи, некоторые [из сестер] в течение двух или трех дней уклонялись и не исполняли сего, пока не забрали свои вещи и не спрятали, потому что не хотели, чтобы аббатиса оные увидела…»^{127} Впоследствии Риго требовал, чтобы начальницы подведомственных ему обителей регулярно — и без предупреждения — обследовали содержимое всяких сундуков и коробов и изымали любую «собственность».

Во время поездки в еще один женский монастырь Риго обнаружил, что насельницы позволяют себе иметь персональные кастрюли и котелки, а еще ожерелья. В другой обители выяснилось, что сестры разводят личных кур и к тому же устраивают на этой почве препирательства. Архиепископ постановил: птичник сделать общим, яйца распределять среди монахинь поровну, а часть цыплят отдавать на питание больных. Но монахини упорно продолжали держать собственных несушек и ссориться при дележе яиц. Далеко не столь пустячные проблемы возникали в тех случаях, когда состоятельные монахини сохраняли за собой доходы от земельных и прочих владений, отказываясь передать ренту в пользу общины. Находились и такие, кто не желал делиться полученными от друзей подарками или самовольно оставлял себе деньги от продажи рукоделия.

Обеспечить соблюдение общежительного принципа тоже было непросто. В отчете за 1255 год Риго отмечает, что монахини аббатства Альменеш «имеют в дортуаре [полностью] отгороженные спальные покои», держат личную прислугу и не едят из одного блюда, а пользуются собственной столовой посудой^{128}. Пять лет спустя сестры не исправились. Тот же архиепископ докладывает: «Трапезная в иные дни пустует, потому что они не сообща едят, но розно, по две или по три в покоях своих собираются и промеж себя мясо вкушают»^{129}. Он то и дело жалуется, что во многих подотчетных ему обителях монахини питаются отдельно и каждой готовят особые кушанья.

Еще одно предписание, которое затруднительно было внедрить, касалось затворничества. При определении порядков в женских монастырях этому правилу придавалось особое значение — не в последнюю очередь из-за пресловутой подверженности слабого пола соблазнам. Да и вообще любое соприкосновение с мирской суетой считалось злом, не говоря уже о том, что было чревато скандалами. Желая насадить строгий затвор, духовные власти принимали бесконечные декреты и постановления, проводили реформы, но все разбивалось о прозу жизни: общинам нужно было обеспечивать себя доходами, делать закупки провизии и прочих припасов, и потом — далеко не каждая монахиня стремилась обрывать связи с родными и близкими.

Оставаясь замкнутым сообществом, созданным для молитвы и благочестия, обитель неизбежно поддерживала контакты с внешним миром. Часть контактов была связана с общественной сферой: настоятельницы принимали местных магнатов и других гостей, монахини брали учеников и платных пансионеров. Нельзя сбрасывать со счетов и экономические связи, ведь любой монастырь, даже самый скромный, являлся землевладельцем и работодателем: он нанимал пахарей, скотников и пастухов, возчиков, разнорабочих. Кроме того, поместья, которые в разное время были пожертвованы общине ее благодетелями, приносили земельную ренту и иные виды доходов. Монастыри, расположенные в сельской местности, иногда взимали арендную плату с целых кварталов. Наконец, случались земельные споры, и при благополучном исходе монастырская казна пополнялась разного рода штрафами, выплатами и компенсациями.

Все эти светские функции, разумеется, не способствовали распространению затворничества. Последнее понималось двояко. С одной стороны, монахиням запрещалось самим покидать стены обители (за исключением расплывчато обозначенных случаев «явной необходимости»), с другой — возбранялся доступ на территорию любых посторонних лиц.

Вопреки предписаниям и запретам духовного начальства сестры находили повод, чтобы на время покинуть затвор. Поездки в город по делам или на ярмарку за продуктами и вещами, которые не производились в монастырском хозяйстве (соль, рыба, кухонные горшки, гвозди, мыло, пергамент, специи…), считались вполне уважительной причиной. А вот с паломничеством дело обстояло иначе. Чосер, конечно, очень колоритно описывает нравы типичных пилигримов, но церковным моралистам было не до шуток, и они категорически осуждали подобное богомолье. Жак де Витри пишет: «Паломники… утомившись дорогой, напиваются мертвецки пьяными… <…> На постоялых дворах много распутных женщин и нечестивиц, которые охотятся за неосторожными путниками и творят своим постояльцам пагубу…»^{130} Посещать свадьбы и крестины у родственников или друзей монахиням тоже не полагалось, так как эти семейные торжества непременно сопровождались танцами и гульбой.

Было и встречное движение: людям «снаружи» удавалось проникнуть за монастырскую ограду. Дортуар, трапезная, больница, зал капитула и клуатр были — по крайней мере официально — для посторонних недоступны. Посетители могли находиться на территории монастыря только в дневные часы, причем существовали строгие правила относительно характера дозволенных бесед. Разумеется, проследить за выполнением этих правил было куда сложнее, чем решить ту же задачу в области переписки. Кроме того, финансовая нужда заставляла многие обители брать учеников и платных пансионеров, что служило еще одним источником столкновений с духовными властями. В 1255 году архиепископ Риго побывал в аббатстве Бондвиль и распорядился, чтобы приоресса и ее помощница отослали домой трех девочек (две из которых были их родственницами). Более десяти лет спустя инспекционная поездка Риго выявила те же нарушения. Он «велел отправить обратно Базирию, дочь Амелины Онэ, жившую там за плату, и запретил настоятельнице впредь помещать [в монастыре] девочек, если только они не были определены в послушницы»^{131}. Не раз приходилось ему напоминать монахиням, что принимать друзей и родственников запрещено, а служанкам и вообще мирским женщинам непозволительно спать в дортуаре.

Случаи нарушения обета целомудрия тоже бывали, и о них тоже можно прочитать в отчетах о визитационных поездках. Воинственно настроенные или тенденциозные протестантские авторы склонны раздувать такие истории. Но в действительности происходили они на удивление редко.

Так протекала размеренная, подчиненная уставу и распорядку жизнь Хильдегарды до тех пор, пока в возрасте тридцати восьми лет она не стала аббатисой вместо скончавшейся Ютты. Уже сам этот факт говорит о незаурядности ее личности. В соответствии с традицией избрание свое она приняла только после горячих уговоров сестер и приказа аббата, руководившего в Дизибоденберге мужской общиной. Впрочем, вряд ли Хильдегарда изображала столь яростное нежелание занять должность, как это делала настоятельница одного английского монастыря, которую сестры после избрания «понесли в церковь, между тем как она рыдала, сопротивлялась всеми силами и громогласно протестовала»^{132}.

Место аббатисы Хильдегарда заняла в 1136 году, а несколько лет спустя начала письменно фиксировать необычайные видения, являвшиеся ей с детских лет. «…Огненный свет величайшей яркости, — повествует она, — сошедши с отверстого неба, затопил весь мой мозг, все сердце и душу мою как бы пламенем, однако не обжигающим, но согревающим, подобно солнцу, которое разогревает все, на что изливает лучи свои. И в тот же миг уразумела я смысл книг священных, сиречь Псалтыри, Евангелий и прочих писаний, как Ветхого, так и Нового Завета»^{133}.

Хильдегарда услышала глас с небес, который велел ей поведать о чудесных откровениях, но некоторое время робела и не решалась их записать. «Поверг меня тогда Господь на одр болезни и наполнил все тело раскаленным воздухом, так что жилы мои с кровью, плоть с влагой и самые кости мои иссохли, будто душа вот-вот исторгнется из тела», — вспоминала она позже о посланном ей испытании.

В терзании этом пробыла я тридцать дней, и внутренность моя горела от жара огненного. <…> А между тем было мне явлено в те дни великое множество ангелов, для разума человеческого неисчислимое, из того воинства, что вместе с Михаилом против дракона сражалось и превозмогло… И один из них… вскричал ко мне, сказав: «Эй, орлица, что почиваешь?.. Поднимись!.. Восстань, ибо заря… Встань, ешь и пей!» <…> Тут же тело мое и чувства обратились к земной жизни. Увидев сие, дочери мои, прежде плакавшие, подняли меня с земли[4] и уложили на постель, и так обрела я былые силы^{134}.

Книга, которую Хильдегарда начала писать по божественному повелению, получила название Scivias («Путеведение», сокращение от Scito vias Domini, что значит «Познай пути Господни») и стала главным ее сочинением. На работу ушло около десяти лет. Как раз в этот период, в 1147 году, аббатиса решила покинуть Дизибоденберг и, взяв с собой восемнадцать сестер, основала новый женский монастырь на холме Рупертсберг — у моста через реку Наэ, на противоположном берегу от города Бинген, довольно важного регионального центра. Обитель возвели близ того места, где некогда жил и был похоронен святой Руперт — праведник, происходивший из рода князей Бингенских. Через некоторое время в общину Хильдегарды входило уже пятьдесят монахинь и семь нуждающихся мирянок. Богослужения совершались двумя клириками.

Наряду с «Книгой божественных деяний» (Liber divinorum operum), написанной Хильдегардой почти на двадцать лет позже, «Путеведение» относится к сложному средневековому жанру, который вбирает в себя богословие, философию и естественно-научное знание и на этой основе создает целостный образ вселенной — микро — и макрокосма, человека и окружающей его природы. Авторы таких сочинений выстраивали картину мира, в которой сплавлено воедино органическое и духовное, душа и тело. Представление о гармонии и упорядоченности вселенной вообще было отличительной чертой средневекового сознания, равно как и увлечение числовой символикой, сопровождавшее живейший интерес к арифметике, музыке и астрономии — всем тем наукам, которые, по выражению Боэция, помогают нам постичь «тайны естества»^{135}.

Свои идеи Хильдегарда излагает сквозь призму мистических озарений и откровений, но при этом в ее текстах безошибочно прослеживается знакомство не только с трудами Блаженного Августина и Боэция, но и с новейшей научной литературой того времени. Космогония ее окрашена мотивами, предвосхищающими дантовские. Земля предстает в виде сферы (античное представление о шарообразной форме нашей планеты не было забыто в Средневековье!), внутри которой содержатся два огромных пространства в форме усеченных конусов: там отбываются наказания, оттуда исходит много зла. Сама сфера состоит из четырех элементов — земли, воды, воздуха и огня — и окружена четырьмя концентрическими слоями. Облегающий землю слой атмосферы имеет сферическую форму, следующие три — овальную, причем наружный является подобием космического яйца и весь наполнен пламенем. В этой огненной зоне пребывают Солнце и три верхних планеты; тут рождается знойное дыхание южного ветра (из остальных зон берут начало соответственно восточный, западный и северный ветры). Под воздействием ветров все четыре оболочки вращаются одна относительно другой, а вместе с ними движутся пребывающие в них звезды и другие небесные тела, чем и объясняется смена времен года и разная продолжительность дня и ночи.

Свою модель физического мира Хильдегарда ставит в соответствие с устройством человеческого организма. По замечанию историка науки Чарльза Сингера, концепция структурного подобия макрокосма и микрокосма занимала в научной мысли «Средних веков, эпохи Возрождения и даже отчасти Нового времени примерно такое же место, как теория эволюции в наши дни. <…> Она придавала смысл явлениям природы, служила удобной формулой для естествоиспытателей, приводила к единому знаменателю философские системы…»^{136}

«Книга божественных деяний» открывается видением фантастического человекоподобного существа — мирового духа. Лик его «столь лучезарен и сияет такой красотой, что легче было бы смотреть на солнце», голову окружает золотой ореол, а за спиной два могучих крыла. На изгибе одного крыла Хильдегарда узрела голову орла с огненными очами (образ Божественной благодати); на другом крыле — голову человеческую, блистающую подобно звездам (олицетворение способностей человека как части тварного мироздания). В руках существо держало Агнца Божьего, а ногами попирало «ужасного вида чудище, ядовитое и черное», вокруг которого, «сжимая челюстями его правое ухо», обвивался своим телом змей (символ грубой первобытной материи, хаоса)^{137}. Удивительное существо заговорило с Хильдегардой поэтически возвышенным языком:

Я есть наивысшая огненная сила, зажигающая всякую искру жизни. Дыхание мое чуждо смерти, но я решаю участь всего сущего. На крылах своих в горных высях совершаю я круг свой, облетая вселенную, сиречь по мудрости своей все устрояю. Я есть то божественное пламя жизни, что озаряет прекрасный лик земли, пронизывает воды светом, горит в сиянии солнца, луны и звезд. Дуновением ветра, невидимой силой мироздания, я все пробуждаю к жизни. Дыхание мое в цветах и зеленеющих травах, в беге струящихся вод… <…> Все сие живет и не ведает смерти, ибо я есть жизнь. Я есть Разум, источник громоподобного Слова, через которое соделано все творение. Я пронизываю все сущее, дабы ничто не было причастно смерти, ибо я есть жизнь^{138}.

Во втором видении описывается чудесное колесо вселенной, отсылающее к образу космического яйца, о котором шла речь в «Путеведении». В каждом из концентрических кругов этого гигантского диска содержатся звезды, планеты, ветры, стихии — словом, различные энергии, которые наполняют вселенную и воздействуют на человека. Последний расположен в самом центре и понимается как микрокосм. О человеке Хильдегарда пишет: «И вновь услышала я голос с небес, говоривший мне: „Бог, создатель всего сущего, сотворил человека по образу и подобию Своему, запечатлев в нем всякую тварь, высшую и низшую. И возлюбил Он его такой любовью, что уготовил ему место, из которого был изгнан падший ангел“»^{139}. Третье видение сосредоточено на антропологии и физиологии. Строение и пропорции человеческого тела Хильдегарда соотносит с устройством и пропорциями макрокосма. Помимо этого, она раскрывает механизм воздействия небесных энергий на активность гуморов — особых жидкостей, баланс которых, как считалось еще со времен Античности, определяет состояние и жизнедеятельность нашего организма.

Что касается взглядов Хильдегарды на процесс порождения человека как биологического существа, то они явно ближе не к аристотелевской, а к библейской концепции. Для нас ее рассуждения на эту тему особенно интересны, поскольку касаются в том числе и роли женского пола. Аллегорический смысл одной из явившихся ей картин Хильдегарда разъясняет следующим образом: «Сии люди, которых ты видишь [в видении], те, что носят молоко в глиняных сосудах и приготовляют из него творог, означают людей, живущих в мире, — как мужчин, так и женщин. В телах своих они несут человеческое семя, из коего происходят разные виды людей». (Ср.: «Не Ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня?..» [Иов. 10: 10–11].) Семя это неодинаково по качеству. Сильное производит людей мудрых и добродетельных, из слабого рождаются личности посредственные — «глупые, безвольные и никчемные». Порой семя оказывается испорчено из-за того, что к нему примешивается некая гнилая субстанция. В таком случае потомство получается тоже не особенно удачным: это люди, «поврежденные… с горечью, гнетом и стеснением в сердце, часто не способные умом своим воспарить к высокому»^{140}. Далее читаем: «И узрела я словно бы женщину, имеющую во чреве своем как бы совершенный человеческий образ. И вот, по непостижимому устроению Создателя, образ сей оживотворился… огненная сфера… овладела его сердцем, охватила его мозг и пронизала все члены»^{141}. Другими словами, тело младенца обрело жизнь, потому что в него вошла душа. Когда же человек умирает, то душа с последним дыханьем вылетает через уста в виде обнаженной человеческой фигурки, которую принимают ангелы или демоны.

Еще до переселения в Рупертсберг Хильдегарда снискала известность как выдающаяся мыслительница и пророчица. Ее труды вызывали огромный интерес, а поначалу и некоторое беспокойство, церковных иерархов и теологов. Началось с того, что аббат Дизибоденберга решил на всякий случай показать отрывки из «Путеведения» архиепископу Майнцскому. (Книга на тот момент еще не была завершена.) Тогда же, в 1147 году, первые главы этого сочинения были зачитаны перед синодом в Трире — в присутствии папы Евгения III[5] и авторитетнейшего богослова Бернарда Клервоского. Хотя клерикальные власти вообще с подозрением относились к любой «самодеятельности» по части религиозной мистики, дар боговдохновенной монахини заслужил официальное признание. В начале 1148 года Евгений III лично написал Хильдегарде:

Мы восхищены, дочь моя… тем, как Бог являет в наши дни новые чудеса, изливая на тебя Духа Своего, и ты, говорят, видишь, разумеешь и описываешь многие сокровенные вещи. Мы узнали об этом от людей, достойных доверия, видевших тебя и беседовавших с тобой. <…> Сохраняй же благодать, которая в тебе пребывает…^{142}

Слава Хильдегарды стремительно разнеслась за пределы Германии, проникла во Фландрию, Францию, Италию, Англию и дошла даже до Греции. Многие значительные фигуры как светской, так и духовной жизни стали засыпать ее письмами, и вскоре она уже вела обширную корреспонденцию. В числе ее адресатов были в общей сложности четыре понтифика, два императора и целый ряд других коронованных особ, герцоги, графы, настоятели монастырей, магистры парижской богословской школы (будущего Парижского университета) и такие знаменитые прелаты, как вышеназванный Бернард Клервоский и Томас Бекет. Показателен тон ее посланий: Хильдегарда обращается к могущественным персонам как равная к равным, порой даже как будто с оттенком превосходства. Например, императора Фридриха Барбароссу, обратившегося к ней за советом, аббатиса строго предостерегает: «Внутренним взором я вижу тебя пребывающим посреди всякого рода смут и козней… Итак, остерегайся, как бы Высший Царь не ниспроверг тебя за слепоту очей твоих, неспособных неподкупно видеть, как ты держишь в руке жезл царства твоего. Будь таким, чтобы благодать Божия пребывала с тобою»^{143}. Для Алиеноры Аквитанской, чей развод с французским королем потряс всю Европу, она находит слова утешения: «Примирись с Богом и людьми, и Господь поможет тебе во всех твоих скорбях»^{144}. В письме ко второму супругу Алиеноры, новоиспеченному королю Англии Генриху II, Хильдегарда указывает на подстерегающие его опасности и соблазны:

Господь говорит: «Тебе дано вершить судьбы земные, дабы, мудро управляя, охраняя и оберегая свое королевство и стараясь о его благоденствии, мог ты сподобиться славы небесной». Но приходит от Севера^{145} птица зловещая, чернее черного, и так тебе говорит: «В руке твоей вся власть. Делай же, что тебе угодно, твори по воле своей, приказывай и распоряжайся, ибо к чему внимать справедливости. Если будешь вечно заветам ее повиноваться, тогда и не господин ты вовсе, а раб!»^{146}

Может показаться, что Хильдегарда никогда не покидала монастырских стен, но это совсем не так. Невзирая на часто мучившие ее болезни (и предписания относительно строгого затвора), она довольно активно путешествовала. За время руководства общиной в Рупертсберге аббатиса побывала в Кельне, Трире, Вюрцбурге, Франкфурте, Ротенбурге, а также во Фландрии. Последние годы жизни Хильдегарды были омрачены конфликтом с архиепископом Майнцским. Недоразумение возникло по поводу некоего молодого человека, погребенного на территории рупертсбергской обители. Усопший был отлучен от церкви, и хотя перед смертью он получил отпущение грехов, майнцское духовенство отказывалось это признавать и требовало вырыть похороненный труп. Хильдегарда приказом пренебрегла, и на ее монастырь был наложен интердикт. Тогда почтенная аббатиса — в ту пору уже восьмидесятилетняя — отправилась в Майнц^{147}, чтобы лично отстоять свою правоту перед начальством, но ее ходатайства долго не давали результата. Инцидент благополучно разрешился лишь год спустя, за несколько месяцев до кончины Хильдегарды.

В одном из писем, написанных в преклонном возрасте, Хильдегарда так говорит о природе своего дара:

С раннего детства… и до нынешних пор, когда мне уже больше семидесяти лет, я получаю видения в душе своей… <…> Тот свет, что я созерцаю… много, много ярче солнечного… для меня он зовется «тенью живого света». Как солнце, луна и звезды отражаются в водах, так и писания, речи, добродетели и некоторые дела человеческие облекаются для меня в форму и сияют в этом свете.

<…>

Но иногда… в этом свете вижу я другой свет, который зовется для меня «живым светом»… и когда я созерцаю его, для меня исчезает всякая печаль и всякая скорбь, и я делаюсь тогда словно бы простой девицей, а не старицей^{148}.

Хильдегарда упокоилась в Рупертсберге в 1179 году и была погребена в монастырской церкви близ алтаря. Хотя аббатису уже при жизни почитали как святую и приписывали ей различные чудеса, церковь до сих пор официально ее не канонизировала^{149}. Женщина феноменальной духовной одаренности и творческой силы, прорицательница, сочинения которой достигали необыкновенной глубины и страсти, она так и не удостоилась причисления к лику святых.

Последовательницами Хильдегарды можно считать некоторых германских монахинь, также проявивших себя в области религиозной мысли и мистической словесности. Например, Геррада Ландсбергская, аббатиса Гогенбургского монастыря в Эльзасе, составила иллюстрированную энциклопедию «Сад наслаждений» (Hortus deliciarum), которая славилась как один из красивейших средневековых манускриптов; оригинальная рукопись погибла во время немецкой бомбардировки Страсбурга в 1870 году^{150}. Другой примечательной фигурой была Елизавета из Шёнау, с которой Хильдегарда состояла в переписке, — визионерка и писательница, облекавшая свой духовный опыт в форму увещеваний, обращенных к самым разным социальным слоям. Она призывает людей смирить свою гордость, отречься от земных благ, оставить раздоры и обиды.

Саксонский монастырь в Гельфте был известен как важный культурный центр, где сестры занимались не только переписыванием рукописей, но и самостоятельными литературными трудами. Здесь жили и творили три выдающиеся представительницы так называемой женской мистики: Мехтильда Магдебургская, Мехтильда Хакеборн и Гертруда Великая. «Много чести и славы дано Богом хорам и Небесам, — пишет Мехтильда Магдебургская. — О каждом я скажу лишь словечко малое, содержащее лишь столько, сколько может унести из улья, полного медом, пчела на лапках своих»^{151}. Несмотря на заявленную скромность, из-под ее пера вышло немало текстов, отмеченных поэтическим мастерством и красотой стиля. Вот как изображается, например, аллегорический танец Души:

А вот какие слова Бог обращает к Душе:

И еще:

При описании мистической любви к Богу Мехтильда использует мотивы, заимствованные из куртуазной лирики: встреча Души с Христом изображается как поездка дамы ко двору. Ее гимны и другие сочинения часто несут отпечаток эротизма (что вообще присуще многим авторам, вышедшим из монашеской среды):

Тело мое в муке великой, душа моя в блаженстве высоком, ибо узрела она и руками обымала всего Возлюбленного своего. От Него ей, бедняжке, мука ее. Он вздымает ее вверх, и истаивает она совершенно. Не может она совладать с собой, покуда Он ее в себя вбирает. И хотелось бы ей говорить, да не может она. Ибо высокое единение в чудесной Троице обессилило ее. И вот отпускает Он ее на миг краткий, дабы она возжелать могла. <…> И смотрит Он на нее и вновь восхищает в духе ее и дарит ей свой собственный привет, каковой тело не может выразить^{155}.

Деятельность Хильдегарды Бингенской пришлась на эпоху движения за нравственное обновление монашества. Именно тогда, в XI–XII веках, происходит реорганизация монашеской жизни на началах более суровой дисциплины. Во главе реформы становится Клюнийская конгрегация, а вслед за ней цистерцианский и другие новые ордена. Движение затронуло сотни обителей по всей Европе. «Двойные» монастыри упразднялись, насаждался строгий затвор. Позиция церковных властей оставалась неизменной: женские общины могут существовать только под защитой и контролем мужских. Но у клюнийцев и цистерцианцев были свои доводы. В опасно близком соседстве с сестрами они видели угрозу собственному целомудрию. «Постоянно находиться рядом с женщиной и не познать ее — разве это не более непосильная задача, чем воскрешать мертвых? Последнего вы не умеете и притом хотите, чтобы я поверил, что вы способны на первое?» — риторически вопрошает Бернард Клервоский^{156}.

В XII веке возникают три новых ордена — премонстранты и орден Фонтевро во Франции и гильбертинцы в Англии, — попытавшихся реанимировать идею смешанных монастырей. Что касается премонстрантов, то через некоторое время после смерти своего основателя, скончавшегося в 1134 году, они приняли решение более не допускать в свои ряды женщин. Один из аббатов обосновывает это следующим образом^{157}:

Держась того мнения, что нечестие женское превосходит всякое другое нечестие, что злоба женская хуже самой лютой злобы и что даже отрава мерзких змиев и аспидов не так пагубна и смертельна человеку, как общество женщины, мы… совместно со всем собранием каноников по единодушному согласию и общему нашему совету постановили, из попечения о здравии как души нашей, так и тела… ни под каким видом больше не принимать сестер на погибель нашу, но избегать их как ядовитых животных^{158}.

Орден Фонтевро, изначально привлекавший в свое лоно как женщин благородного происхождения, так и простолюдинок, быстро растерял свой демократизм, но выстоял, превратившись в убежище для аристократок. Сохранились смешанные общины и у гильбертинцев (этот орден был основан около 1135 года в Семпрингхэме, на востоке Англии).

В XIII веке учреждаются «нищенствующие» монашеские ордена, появление которых было с энтузиазмом встречено многими женщинами, ищущими духовной жизни. Сами доминиканцы и францисканцы, однако, не торопились создавать сестринские общины. Смущали их, очевидно, не только греховные соблазны, но и опасения, что попечение о монахинях — как пастырское, так и хозяйственное — будет отвлекать братию от главной задачи: проповеди Евангелия. Недаром святой Франциск наотрез отказывался признавать клариссинок «сестрами» францисканцев. «Сам Господь избавил нас от жен, — говорил он. — Как знать, не посылает ли нам сам дьявол сестер?»^{159} Когда кардинал Уголино все-таки вознамерился передать монастыри клариссинок в ведение францисканцев, великий подвижник не на шутку испугался за судьбу своего ордена. «До сих пор поражена была только наша плоть, и оставалась надежда ее уврачевать, теперь же язва проникла в самые наши кости и грозит стать неизлечимой»^{160}, — заявил Франциск. На какое-то время он сумел добиться отмены решения. Однако женщины не отступились. В итоге, благодаря поддержке папы, им удалось преодолеть сопротивление братьев, и сестринские ветви появились в составе обоих орденов — доминиканского и францисканского.

Несмотря на эти подвижки, в период монастырской реформы женщины духовного звания в значительной степени лишились прежней власти и влияния. Ушла в прошлое эпоха блестящего расцвета германских, франкских и английских аббатств, которыми управляли особы королевской крови, могущественные и независимые. Большинство сестринских общин, основанных в Англии после нормандского завоевания, относилось уже к категории приоратов, то есть имело более низкий статус по сравнению с аббатствами. Во главе такой общины стояла приоресса, подчинявшаяся, как правило, аббату. Некоторые «вассальные» приораты находились в прямой зависимости от мужских «монастырей-сюзеренов».

Местами, правда, еще сохранялись очаги подлинной женской власти. Так, настоятельницы цистерцианской обители Лас-Уэльгас в Кастилии имели право созывать собственный генеральный капитул, в состав которого входило шесть аббатов, три епископа и семь аббатис, а одно время даже самовольно брали на себя священнические функции, о чем известно из документа 1210 года. Дошло до того, что в 1260 году одна из этих важных дам отказалась принять настоятеля монастыря Сито (главного аббатства ордена цистерцианцев), за что и поплатилась отлучением от церкви.

Крупными духовными начальницами были и аббатисы монастыря Нотр-Дам-о-Ноннен в городе Труа. Эта древняя обитель, история которой восходит к IV столетию, пользовалась исключительными привилегиями. Когда в Труа вводился в сан новый епископ^{161}, он должен был первым делом собрать конный кортеж и отправиться в аббатство для принятия присяги. Монахини торжественно встречали новоиспеченного прелата у ворот, он спешивался, и лошадь тут же уводили в монастырские конюшни в качестве приношения аббатисе. Затем настоятельница препровождала гостя в зал капитула, где коленопреклоненный епископ получал из ее рук посох и облачался в шелковую каппу (плащ-накидку) и митру. После этого в монастырской церкви он произносил слова присяги, обещая уважать права и свободы аббатства. По окончании церемонии аббатиса вела епископа в приготовленные для него покои, где он проводил ночь. В знак благодарности за поднесенного коня он получал в подарок кровать со всеми постельными принадлежностями. На следующее утро епископа с пышностью переносили на носилках в собор для поставления на кафедру.

В середине XIII века тогдашняя аббатиса Нотр-Дам-о-Ноннен, Одетта де Пужи, осмелилась не подчиниться папской воле. Понтифик Урбан IV, сын сапожника из Труа, задумал возвести храм на том месте, где некогда находилась мастерская его отца. Настоятельница воспротивилась этому плану, поскольку от монастыря требовалось уступить часть принадлежащих ему территорий. Конфликт обострился настолько, что в 1266 году подстрекаемая аббатисой вооруженная банда ворвалась на строительную площадку, увезла материалы и инструменты и разгромила почти законченное здание. Два года спустя был предпринят новый рейд. В результате аббатису и нескольких ее приближенных отлучили от церкви. Решение оставалось в силе в течение четырнадцати лет, но это не сломило энергичную Одетту: все это время она продолжала находиться в оппозиции к Святому престолу. Новый храм (нынешняя базилика Святого Урбана) был достроен лишь много лет спустя после ее смерти.

Уровень и образ жизни монахинь в обителях сильно различался. В эпоху Высокого Средневековья степень расслоения была почти такой же, как среди мирян. Скажем, монастырь клариссинок в Сан-Дамиано представлял собой крайне бедную и скромную общину. Сестры жили милостыней и трудом собственных рук: занимались прядением, шили алтарные покровы, возделывали огород. Основательница ордена, Клара Ассизская, спала на ложе из сухих виноградных сучьев, подложив под голову камень вместо подушки, трижды в неделю полностью воздерживалась от пищи и носила на голое тело власяницу из свиной щетины. Согласно уставу, монахиням был предписан строгий затвор, обет молчания и непрерывный пост. Клара не раз обращалась к духовным властям и в итоге добилась дарования своей общине «привилегии бедности» — права не владеть никакой собственностью и не принимать никаких даров и пожалований.

Совсем иначе выглядел быт таких престижных обителей, как доминиканский монастырь в Пуасси, где приняла постриг дочь Кристины Пизанской. Сама поэтесса побывала там в 1400 году, изложив свои впечатления от поездки в пространной поэме. Община насчитывала две сотни насельниц, сплошь благородного происхождения, а приорессой состояла тетка Карла VI Мария де Бурбон (кандидаток в монахини тоже утверждал сам король). Кристину и ее спутников она приветствовала в роскошных покоях, убранных аррасскими гобеленами. Стол был покрыт белоснежной скатертью превосходного сукна. Гостей потчевали отборными винами и мясными кушаньями на драгоценной посуде. Потом они увидели клуатр со сводчатыми галереями на точеных колоннах, устроенный вокруг внутреннего дворика с обилием зелени и высокой сосной в центре. Великолепную монастырскую церковь украшало множество картин и скульптур, дорогих ковров и золоченых орнаментов. В трапезной были окна со стеклами (большая редкость!), а снабжалась она за счет обширного монастырского хозяйства — садов, огородов и рыбных прудов. Финальным аккордом визита стали подарки от монахинь: нарядные пояса и кошели с золотым и серебряным шитьем.

Помимо собственно монашества, существовали и другие способы удалиться от света и вести благочестивую жизнь — коллективно или индивидуально. Одной из общежительных форм были обители канонисс, где женщины приносили обеты безбрачия и послушания, но не бедности. Строгий затвор не предписывался. Не возбранялось иметь слуг и владеть собственностью. С позволения старших сестер насельницы могли уходить по личным делам, а также принимать гостей, но при этом подчинялись единому распорядку и в урочные часы участвовали в ежедневных богослужениях.

Еще более свободный уклад был принят в общинах бегинок. Это полумонашеское движение, объединявшее религиозных женщин, возникло в конце XII века в Льежском епископстве. Сестры посвящали себя молитвам, рукоделию и делам милосердия и на время пребывания в бегинаже давали обеты целомудрия и послушания, но без всяких клятв, будучи вольны в любой момент покинуть общину и вернуться к мирской жизни (в том числе выйти замуж). Движение распространялось почти исключительно по городским центрам, достигнув особого расцвета в XIII веке во Фландрии, Франции и Германии. Как указывал английский хронист Матвей Парижский, в Кельне и окрестностях по состоянию на 1243 год насчитывалось около двух тысяч бегинок. Проповедник Жак де Витри похвально отзывался об этих mulieres sanctae («святых женщинах») и защищал их от нападок, а епископ Линкольна Роберт Гроссетест даже ставил их в пример францисканцам. Жить подаяниями, как нищенствующие братья, по его словам, есть вид высокой христианской бедности, но еще благороднее жить трудами рук своих, как делают бегинки, «не обременяющие мир своими взысканиями»^{162}.

Со временем ситуация изменилась. Духовенство стало все чаще критиковать эти общины за независимость от мужской власти, неопределенность статуса, отсутствие орденской дисциплины. В 1273 году епископ Оломоуца направил папе послание, в котором сетовал на неподконтрольность бегинок и ставил вопрос ребром: «Их надлежит либо выдать замуж, либо определить в утвержденный духовный орден»^{163}. Вьеннский собор 1312 года официально осудил движение бегинок как еретическое:

Поскольку эти женщины… никому не дают обетов послушания, не отказываются от имущества и не соблюдают никакого определенного устава, то никоим образом «монахинями» [religiosae] признаваемы быть не могут, хотя и носят платье вроде монашеского и привержены религиозным орденам, которые находят близкими по духу… А посему мы, с одобрения Священного собора, постановили навечно запретить и вовсе исключить оных женщин из Церкви Божией…^{164}

В 1318 году архиепископ Кельна повелел окончательно ликвидировать союзы бегинок и присоединить их к разрешенным папой духовным орденам. В последующие годы обитательницы бегинажей постепенно перешли в состав официально признанных монашеских общин.

Другие религиозно настроенные женщины избирали путь отшельничества и поселялись в уединенных скитах при храмах, монастырях, а порой и замках. Уход в отшельничество сопровождался особым ритуалом, напоминавшим обряд отлучения прокаженных (последние ведь тоже «умирали для мира», когда их отправляли в лепрозорий). Келья окроплялась святой водой, женщину помещали на своеобразный катафалк, а тело ее посыпали кладбищенской землей. Совершив над подвижницей заупокойную службу, священник покидал келью, дав указание заложить вход камнями. Кельи могли состоять из нескольких комнат. Часто бывало, что в соседних хижинах жили две или более отшельниц. Пищу и другие предметы необходимости им приносил кто-нибудь из прислуги. Всё свое время женщины проводили в молитвах, некоторые вдобавок занимались рукоделием. Поскольку затворницы пользовались духовным авторитетом, верующие нередко обращались к ним за наставлениями и советами.

Находились и такие, кто спасался в миру, то есть вел практически монашескую жизнь, не принимая постриг и не уходя в отшельничество. Яркий пример — английская писательница-мистик Марджери Кемп, которая известна как создательница первой автобиографии на английском языке (правда, в тексте она называет себя в третьем лице). Состоя в браке, она в какой-то момент решила принять обет целомудрия. Получить согласие мужа удалось не без труда. Однажды в жаркий июньский день супруги возвращались из Йорка домой в Норидж. У Марджери была с собой бутылка пива. Муж «нес, прижимая к груди, коврижку». Присев на обочине у поклонного креста, они в очередной раз все обсудили и пришли к соглашению: он «оставит ее тело Господу», а она откажется от своего еженедельного поста и будет пить и есть наравне с мужем. После этого они вместе помолились, трижды прочитав «Отче наш», и «в превеликой радости духа» расправились с угощением^{165}.

В скором времени Марджери, облачившись в белые одежды, отправилась в Святую землю. У Гроба Господня с экзальтированной паломницей случился приступ: она безудержно плакала и рыдала, «словно бы Господь наш, страдания принимающий, явился ей подлинно наяву». На Голгофе ей столь живо представилась сцена распятия, что она «упала наземь и завопила во весь голос… она плакала, рыдала, кричала с неистовостью поразительной». В Вифлееме у места рождения Христа она голосила до того истошно, что другие пилигримы отказались с ней вместе обедать, решив, что в нее вселился нечистый. В родной Англии ее эксцентричное поведение тоже многих раздражало. Люди считали, что у нее падучая или что она перебирает с вином. Иные ее откровенно проклинали, желая «отправиться на тот свет»^{166}.

Эти буйные припадки, во время которых Марджери заходилась в рыданиях и «извивалась всем телом, а лицо ее делалось серовато-синим, будто свинцовым»^{167}, одолевали ее на протяжении всей жизни. Возникали они неожиданно, в самых разных местах, часто во время богослужений или на исповеди. Представители духовенства смотрели на ее религиозные экстазы с порицанием. Особенно их смущало, что странная дама носит белую одежду, словно монахиня, хотя не принадлежит ни к какому ордену. Церковные иерархи несколько раз ее допрашивали, а однажды, когда Марджери совершала паломничество в Йорк, ее задержали и велели явиться в зал соборного капитула, где устроили подробное разбирательство. «Женщина, что ты делаешь в этой части страны? — допытывались клирики. — У тебя есть муж? Имеешь ли ты при себе письмо [разрешение от мужа]?» Затем ее передали архиепископу, который подступился к ней с обвинениями в ереси: «О тебе говорят дурное. Я слышал, ты сущая нечестивица». Марджери не растерялась: «О вас тоже говорят, что вы дурной человек. А коли это правда, что люди о вас толкуют, то никогда вам не попасть на небо, если только вы не исправитесь в земной жизни». Недолго думая, прелат решил избавиться от взбалмошной мирянки. Он дал одному из своих слуг пять шиллингов и распорядился «выпроводить ее из этих краев»^{168}. Когда некоторое время спустя неугомонная Марджери вновь предстала перед архиепископом, он в сердцах воскликнул: «Что, женщина, опять ты? Глаза б мои тебя не видели!» На сей раз ее обвинили в том, что она состоит в секте лоллардов (последователей Джона Уиклифа), но в итоге отпустили — с условием никогда больше не возвращаться. «Если она когда-нибудь еще здесь объявится, — пообещал архиепископский эконом, — мы ее собственными руками сожжем на костре»^{169}.

Мистические переживания Марджери имели отчетливо эротический оттенок. Господь, по ее словам, даровал ей особый «знак», который она носила в своем теле в течение шестнадцати лет, и чувство это со временем не ослабевало. «…То было огненное пламя, необыкновенно горячее и упоительное, отменно приятное, не убывающее, но все возрастающее; пламя любви. В самое лютое ненастье этот жар воспламенял ее грудь и сердце». Одновременно Бог поведал ей, что их духовный союз будет напоминать «самые близкие узы»: «Он могущественный господин, а она только слабая женщина, но отныне они… должны вместе возлежать и вместе вкушать покой в радости и мире. <…> Я должен быть подле тебя на ложе как возлюбленный муж. Дочь моя… прими Меня на ложе своем как венчанного супруга. <…> Будь же смела! Прими Меня в объятия души своей, сладостными поцелуями покрой уста Мои, главу Мою, стопы ног Моих»^{170}.

Собственно говоря, принятый Марджери обет целомудрия вовсе не говорит об отсутствии интереса к сексуальной стороне жизни. Уже сама будучи в летах и ухаживая за престарелым мужем, она трогательно вспоминает, что в молодости «часто думала о наслаждениях плоти, предавалась похотям и имела невоздержанную страсть к его телу»^{171}.

Как видим, официальная церковь отводила слабому полу второстепенное место в духовной жизни, а к сообществам благочестивых христианок относилась с подозрением. Однако существовало религиозное движение, где женщины были полноценными членами общины и даже рукополагались в священники. Речь идет о секте альбигойцев, или катаров, которая в XI веке распространилась в Западной Европе из Болгарии. Характерная черта альбигойской ереси — дуализм, то есть признание двух противоборствующих начал бытия: духа как царства блага и материи, рассматриваемой как зло. Согласно этим воззрениям, Иисус был чистым духом. Его воплощение и вся земная жизнь — иллюзия. Спаситель не воспринял человеческого рождения, не страдал и не умер на кресте, не воскрес из мертвых. Мария не была матерью Иисуса, ибо Он никогда не существовал в реальности. Сторонники катарской доктрины отрицали догмат о Троице и находились в оппозиции к господствующим католическим институтам и внешней обрядовости. Они ратовали за доступность Евангелия для всех и имели демократическую церковную организацию: клир составляли добродетельные миряне, которые жили и трудились вместе с паствой. Во многих своих пунктах вероучение катаров шло вразрез с ортодоксальным богословием. В частности, они исповедовали половое воздержание, отвергали брак как безбожное установление, ввергающее дух в скверну плоти, и порицали семью как источник земных привязанностей. В известном смысле это была радикальная версия аскетической морали католицизма. Движение катаров достигло расцвета на юге Франции в XII веке. Папская власть всеми силами сдерживала этот напор, что вылилось в ожесточенное противостояние, потрясшее весь христианский мир.

Становиться епископами и диаконами женщины в катарской секте не могли: эта деятельность считалась для них слишком рискованной и обременительной. Однако они численно преобладали среди «верных» (credentes, рядовых верующих), а также составляли заметную часть «совершенных» (perfecti), то есть основного слоя духовных лиц. Вступавшие в эту почетную категорию передавали все свое имущество в пользу общины и отрекались от учения католической церкви, обязывались соблюдать обет целомудрия, не вкушать животную пищу, не клясться и не лгать. В черных одеждах, с подвешенным к поясу Евангелием в кожаной суме, они по двое странствовали по пыльным дорогам, проповедуя и читая молитвы.

К концу XII века женщин уже довольно часто принимали в разряд «совершенных». Более того, многие знатные дамы покровительствовали катарам и жертвовали им свои владения. Так возникали обители (по сути дела, катарские монастыри), становившиеся приютом не только для представительниц аристократических фамилий, но и для малоимущих «верных». Были у катаров и свои скиты. Отшельницы селились в пещерах или хижинах, посвящая себя молитвенной созерцательной жизни.

Помимо прочих, к движению альбигойцев примкнула овдовевшая аристократка Эсклармонда, сестра могущественного графа де Фуа. Эта знатная окситанская дама участвовала в диспутах между катарскими проповедниками и католическими епископами. На теологическом споре, состоявшемся в 1207 году в замке ее брата в Памье, Эсклармонда — к тому времени уже немолодая женщина, вырастившая шестерых детей, — открыто выступила в защиту катарского учения. Одному из представителей католического лагеря, соратнику святого Доминика, это не понравилось, и он обратился к почтенной вдове с упреком: «Возвращались бы вы, мадам, лучше к своей прялке. Не пристало вам рассуждать о подобных предметах»^{172}.

После смерти Эсклармонды принадлежавший ей замок Монсегюр в отрогах Пиренеев стал последним опорным пунктом и святилищем гонимых катаров, а в 1243 году подвергся длительной осаде армией крестоносцев. В конце февраля следующего года начались переговоры насчет капитуляции. Католики согласились пощадить защитников крепости при условии, что те отрекутся от своих «заблуждений» и покаются. Упорствующих ждала смерть на костре.

Сдаче замка предшествовало двухнедельное перемирие, во время которого семнадцать членов гарнизона и шесть женщин из их семей приняли посвящение в ранг «совершенных», тем самым подписав себе смертный приговор. Среди этих добровольцев была и Корба де Перейль — жена тогдашнего сеньора Монсегюра. Крестоносцы исполнили свое обещание. Закованных в кандалы катаров (всего более двухсот человек, в том числе немало женщин) они отвели к подножию крепостной горы, заключили в ограду из частокола и там сожгли. После захвата замка остатки укреплений были срыты. Падение Монсегюра явилось для катаров последним ударом, от которого они уже не смогли оправиться. Движение больше не представляло собой сплоченную группу и в начале XIV века было окончательно уничтожено.