Что до первого знакомства Джона Пастона с названной благородной дамой, то она приняла его радушно, выказав тонкость обхождения, и заметила, что он достойный сын своего отца. А посему я надеюсь, что надобности в долгих [брачных] переговорах не возникнет. Священник из Стоктона сказал мне, что если вы купите ей платье, то ее мать придаст к оному изрядный мех»{304}.
В этом послании, относящемся, предположительно, к 1440 году, сообщается о помолвке Маргарет Мотби с Джоном Пастоном. Писано оно матерью жениха, Агнес Пастон, в фамильном имении близ города Норидж на северо-востоке Англии и адресовано ее супругу Уильяму, находившемуся тогда в Лондоне. Сам по себе факт обмена частной корреспонденцией указывает на то, что Пастоны пользовались известным достатком, и в этом смысле правомерна аналогия с семейством Датини — с той разницей, что теперь, по прошествии полувека, богатых людей в Европе прибавилось, а бумага стала доступнее.
На тот момент Пастоны лишь недавно влились в ряды местной знати. Предки Уильяма относились к зажиточному крестьянству и происходили из деревушки Пастон на морском побережье графства Норфолк, где столетиями пахали землю. Невольно задаешься вопросом: а существовал ли вообще могущественный нормандский лорд, к которому новоявленные дворяне впоследствии возводили свою родословную? В скупом описании XV века, единственном более или менее надежном источнике сведений об истории семьи, говорится:
…Клемент Пастон [отец Уильяма] был скромным добрым землепашцем [husbandman] и жил в Пастоне, на своем наделе, где держал во всякое время года один плуг, а в пору продажи ячменя иногда и два плуга. Зимой и летом названный Клемент работал одним плугом и ездил на неоседланной лошади на мельницу со своим зерном… и еще возил он свою тележку с разным зерном на продажу в Уинтертон, как и положено доброму хозяину{305}.
Считая зазорным именоваться просто «скромным землепашцем», Клемент решил, что настала пора его семье выбиться в люди, и отдал своего единственного сына Уильяма в школу, а затем послал в Лондон — учиться на юриста. Чтобы оплатить дорогостоящее образование, Клемент занял деньги у знакомых и воспользовался помощью тестя (о последнем более ничего не известно).
Капиталовложения в будущее семьи окупились с лихвой. Смышленый и энергичный Уильям быстро обратил на себя внимание влиятельных лиц: епископ Нориджский взял молодого юриста к себе управляющим, а норфолкские представители джентри (низшего дворянства) охотно стали назначать его душеприказчиком и попечителем над своим имуществом. Около 1421 года он получил место адвоката высшего разряда (serjeant), а в 1429 году был повышен до королевского судьи в суде общих тяжб, где получал солидное жалованье — 110 марок в год.
В этот период Уильям Пастон обзавелся целым рядом поместий вокруг родной деревни. Неужели за счет одного только судейского жалованья? Может, оно и так, но не будем забывать, что отправление правосудия в XV веке чаще всего приносило ощутимые финансовые выгоды и помимо официальной зарплаты. Как бы то ни было, судья Пастон сделался крупнейшим землевладельцем в этой части Норфолка. Войдя во вкус, он загорелся желанием еще упрочить свое положение и занялся поисками подходящей (читай — выгодной) невесты. Таковая нашлась в лице Агнес Берри, дочери сэра Эдмунда Берри из Харлингбери-Холла{306}, что в графстве Хартфордшир. Согласно брачному договору, Уильяму достался манор Ист-Тадденхем в Норфолке{307}, а Агнес получила в наследство от отца еще три поместья и некоторое другое имущество в придачу.
В последующие годы судья Пастон неуклонно расширял свои латифундии, попутно наживая себе врагов. («Молю Святую Троицу… избавить меня… от этого проклятого епископа Бромхольмского, а равно от [Уолтера] Аслака из Спроустона и Джулианы Херберд»{308}, — с ожесточением пишет он о трех своих злейших недругах: прелате, назвавшемся его родственником, агрессивном сутяжнике и вдове, которая утверждала, что Уильям ее ограбил.) Своего старшего сына, Джона, он предусмотрительно отдал учиться юриспруденции и нашел ему завидную партию: Маргарет была единственной наследницей богатого и родовитого норфолкского сквайра Джона Мотби — чего еще желать? В 1444 году Уильям Пастон скончался.
Брак, несомненно, был заключен по расчету, и Агнес Пастон, описывая первую встречу молодой пары, не особенно пытается это скрыть. Тем не менее союз Маргарет и Джона Пастона оказался на редкость удачным. Обширная переписка Пастонов, входящая в состав одного из богатейших семейных архивов эпохи Средневековья, ярко раскрывает личность этой незаурядной женщины, отличавшейся умом, твердостью духа и бесстрашием и в то же время нежной и любящей по отношению к близким. Но, пожалуй, главное в нашей героине — огромная жизненная цепкость, практическая хватка, собственнический азарт. В этом она могла дать фору любому мужчине.
Несмотря на все ее замечательные качества, Маргарет, возможно, не умела писать. До нас дошло 104 ее послания, но написаны они разной рукой: ученые насчитали более двадцати почерков. Резонно, впрочем, предположить, что она просто не слишком хорошо писала (но при этом уверенно владела навыками чтения) и поэтому предпочитала диктовать. Сам факт многообразия почерков говорит о высоком уровне грамотности в ее окружении. Вообще грамотность, если не считать лиц духовного звания, была распространена в основном среди людей, в силу профессии имевших дело с документами: коммерсантов, чиновников, юристов. Писать — с большей или меньшей степенью свободы — умели все мужчины семьи Пастон. Многие из них посещали Итон, учились в Оксфордском и Кембриджском университетах, которые к тому времени уже не являлись чисто религиозными заведениями. И потом, надо иметь в виду, что даже грамотные люди того времени подчас прибегали к услугам секретарей. Маргарита Датини, например, даже освоив грамоту, не всегда писала письма собственноручно. Известно также, что получивший прекрасное образование сын Маргарет Пастон, сэр Джон, регулярно нанимал в Лондоне писца, платя ему по два пенса за переписывание каждого листа (лишнее подтверждение тому, насколько печатный станок, изобретенный как раз в эту эпоху, удешевил копирование текстов). Заметим, что ни Маргарет, ни ее корреспонденты-мужчины не пользовались индо-арабской системой счисления, недавно введенной в употребление в Европе, но по старинке предпочитали громоздкие римские цифры, хотя это и требовало вычислений при помощи абака или счетной доски.
В отношении лингвистической стороны дела стоит сказать, что бумаги из архива Пастонов написаны на языке, который не столь архаичен, как чосеровский, и все-таки мы для удобства цитируем их по «переводу», то есть варианту, приближенному к современным нормам орфографии. Еще одна особенность этой корреспонденции — строгое соблюдение правил эпистолярного этикета. Свои послания Маргарет чаще всего начинает со стандартного обращения: «Моему почтеннейшему супругу, поручаю себя вашей милости», а завершает формулой: «Преданная вам, остаюсь всегдашней вашей богомолицей [иными словами, обещаю за вас молиться]». Даты — в тех случаях, когда они проставлены, — даются по годам правления монархов, как и было принято в повседневном обиходе (летоисчисление «от Рождества Христова» применялось в основном для церковных нужд). Что касается стиля этих эпистолярных текстов, то он несколько вымученный, как будто процесс написания и диктовки стоил немалого напряжения сил. Содержание писем — сугубо деловое: юридические вопросы, хозяйственная информация, семейные новости. Это, впрочем, не мешает Маргарет выражать теплоту, привязанность и искреннюю обеспокоенность здоровьем близких. В частности, она пишет мужу: «Видит Бог, как встревожило меня известие о вашей болезни и сколь тяжкое время я пережила, пока я не узнала, что вам лучше. И все же душа моя не будет на месте до тех пор, пока я не удостоверюсь, что вы совершенно оправились»{309}. Другой пример: «Поверьте, я вовсе не хотела вас рассердить, и если неосторожным словом или делом вызвала ваше неудовольствие, то очень о том сожалею и обещаю всё загладить. Умоляю вас меня простить и не питать в своем сердце тяжелых чувств, ибо ваше огорчение для меня невыносимо»{310}. Или: «Прошу вас, пишите мне все время, пока находитесь в отъезде. Если б это было возможно, я хотела бы получать от вас по письму каждый день»{311}.
Заметное внимание в супружеской корреспонденции уделяется хлопотам, связанным с земельными тяжбами. Маргарет всецело разделяет интересы мужа и отлично разбирается в его делах, что, безусловно, делает ей честь, хотя и не является чем-то уникальным. В XV веке представительницы джентри вникали в экономические и политические проблемы не менее глубоко, чем представительницы высшего благородного сословия. (Яркий пример аристократки, которая всегда держала руку на пульсе событий, — леди Изабель Беркли. С надменной самоуверенностью она поучает супруга: «Следите за порядком, покуда я не вернусь домой; ничего без меня не предпринимайте, и тогда все разрешится благополучно»){312}.
Защищать свои имущественные права от хищнических посягательств Пастонам приходилось в поистине боевых условиях: юридические хитросплетения, подложные документы, продажное чиновничество… и вдобавок, как будто этого было недостаточно, сложнейшие исторические обстоятельства. Поженились Джон и Маргарет, вероятно, в 1440 году (письмо Агнес Пастон не датировано) — страна как раз вступила в полосу кризиса. Военные поражения англичан на заключительном этапе Столетней войны, обострение внутриполитической ситуации и восстание Джека Кэда (1450), слабоволие, а потом и сумасшествие Генриха VI — вот приметы этого неспокойного времени. Повсеместный распад власти выдвинул на авансцену так называемое «новое дворянство», обогатившееся за счет войны, огораживания и овцеводства. Для устрашения противников эти джентльмены содержали собственные отряды вооруженных людей, а потому не стеснялись предъявлять претензии — чаще всего сомнительные, а то и откровенно незаконные — на земли своих соседей. В обстановке феодальной анархии, вскоре вылившейся в междоусобную Войну Алой и Белой розы, парвеню вроде Пастонов оказались в уязвимом положении. Лишь недавно обзавелись они поместьями и угодьями, а теперь рисковали все это потерять — тем более что права собственности было несложно оспорить, ведь четкая процедура регистрации отсутствовала.
Воинственно настроенные «захватчики» лихо затевали судебные разбирательства, не забывая подкупить шерифов и других должностных лиц. Пастоны пытались отбить атаки при помощи всех доступных им методов: и легальных инструментов, и тех же взяток. Один затяжной земельный спор возник в 1448 году, когда богатый аристократ лорд Молейнс силой захватил манор Грешем, в свое время приобретенный судьей Пастоном у Томаса Чосера (сына поэта). Барон Молейнс пользовался поддержкой Джона Хейдона, враждовавшего с семьей Пастон уже не первое десятилетие и близкого к герцогу Саффолку — одному из самых влиятельных вельмож в королевстве. Джон Пастон благоразумно решил обратиться за помощью к епископу Уинчестерскому, и тот убедил лорда Молейнса согласиться на полюбовное разрешение конфликта при посредстве адвокатов. При этом Молейнс упорно продолжал удерживать манор. Маргарет с негодованием сообщает мужу, что агент барона «спешно собирает ренту [с держателей] в Грешеме»{313}.
Пока адвокаты Молейнса придумывали всяческие уловки в интересах своего клиента, Джон Пастон собрал группу сторонников и в октябре 1449 года возвратил себе поместье, включая главный усадебный дом — крепко сколоченный сруб, окруженный рвом. Вскоре Джону пришлось отлучиться по делам в Лондон. Дом и находившийся при нем небольшой гарнизон он оставил на попечении Маргарет. Но в январе 1450 года объявился Молейнс с целой армией вооруженных до зубов приспешников[18] и застиг врасплох Маргарет и ее людей. В буквальном смысле слова вышвырнув хозяйку из дома, нападавшие разграбили и частью разгромили поместье.
Примерно год спустя несколько головорезов из промышлявшей в округе банды напали на Джона у дверей Нориджского собора. Имел ли этот инцидент какое-либо отношение к борьбе за Грешем, неизвестно: в обстановке того времени разбой и насилие стали почти обыденным явлением. «Ради Бога, — умоляет Маргарет мужа в одном из писем[19], — будьте осторожны, когда отправляетесь куда-нибудь пешком или верхом. Остерегайтесь буйных злонамеренных шаек. <…> Да смилостивится Господь и пошлет нам мир и спокойствие…»{314}
В 1451 году Джону удалось восстановить свои права на манор Грешем. Он пытался привлечь лорда Молейнса к ответственности — войско барона нанесло поместью гигантский ущерб на 200 фунтов, — но безуспешно. Шериф Норфолка даже за большую взятку не захотел идти против человека с такими связями (правда, согласился быть союзником Пастонов, если они решатся на тяжбу с кем-то другим).
Последующее десятилетие стало для Пастонов временем относительного затишья и благополучия. Джон по-прежнему проводил часть года в Лондоне, где занимался адвокатурой. Маргарет воспитывала детей (известно, что у пары родилось как минимум шесть сыновей и две дочери) и следила за хозяйством. Она заведовала всей семейной экономикой: руководила выпечкой хлеба, изготовлением пива, вина и молочных продуктов, следила за содержанием скота и домашней птицы, контролировала работу прядильщиц, ткачих, белошвеек, вышивальщиц. В преддверии зимы на ее плечи ложились хлопоты по копчению ветчины и бекона, заготовке сухофруктов, закупке необходимого количества зерна и других припасов. Экономный управляющий Ричард Кэлл сообщал госпоже: «У меня в Лоустофте есть приятель, через него можно достать семь или восемь баррелей [селедки]… не дороже 6 шиллингов и 8 пенсов за баррель… Сейчас [осенью] вы на 40 шиллингов сможете купить больше, чем за 5 марок [66 шиллингов и 8 пенсов] под Рождество»{315}. Маргарет ежегодно заботилась о том, чтобы на период Великого поста в доме был достаточный запас сушеной и соленой рыбы. «Мне удалось купить воз селедки за 4 шиллинга и 6 пенсов, — докладывает она мужу. — Угрей пока не достала»{316}.
Обиходные товары поступали из окрестных деревень либо близлежащих городов — Нориджа и Ярмута. Более изысканные вещи вроде тонкого сукна, кружева, головных уборов, чулок и обуви, а также экзотические деликатесы (апельсины, финики, пряности) Маргарет заказывала в Лондоне. «Очень вас прошу, — обращается она к Джону в одном письме, — пришлите как можно скорее бочонок патоки [темная сахаристая жидкость, известная также как меласса, импортировалась из Генуи[20]]…»{317} Что касается модных нарядов и драгоценностей, то к ним наша героиня, кажется, относилась равнодушно: по крайней мере, показное щегольство ей точно было несвойственно. Как-то раз Норидж почтила визитом королева Маргарита Анжуйская, супруга Генриха VI. Маргарет к тому времени была уже весьма состоятельной дамой, однако ей пришлось позаимствовать ожерелье у родственницы, чтобы выглядеть презентабельно.
В области бытового уюта и гигиены за два столетия, прошедших со времен Элеоноры де Монфор, наметился ощутимый прогресс. Мыло уже не было недоступной роскошью: большой кусок обычного черного мыла обходился Маргарет в один пенни, более дорогое кастильское мыло стоило пять фартингов (5/4 пенса). Матрасы и перины обеспечивали комфортный сон, обычной принадлежностью опочивален в домах джентри стали кровати с балдахином и боковыми занавесками (у Пастонов они были из синего клеенчатого полотна и шерстяной ткани). Стены украшались шпалерами или более дешевыми «расписными коврами». Кроме того, во всяком приличном жилище обязательно имелся камин (как минимум на кухне) с подставкой для дров, щипцами, вертелами и мехами для нагнетания воздуха. Как и у Датини, в домах Пастонов каминов было несколько.
Полы, впрочем, по-прежнему застилались камышом, а говяжий либо овечий жир стоил дороже мяса, так что наряду со свечами приходилось пользоваться тусклыми лучинами. Оконные рамы из-за дороговизны стекол делались съемными: если хозяину требовалось надолго отлучиться, он убирал их на хранение, а если переезжал в другое жилище, брал с собой. Маргарет в течение многих лет жила на два дома, регулярно перемещаясь между фамильным гнездом Пастонов на улице Элм-Хилл в Норидже и резиденцией в Грешеме. В остальном путешествовала она мало — периодически совершала паломничества к святилищу Богоматери в местечке Уолсингем (в 40 км от Нориджа), а в Лондон выбралась один раз за всю жизнь. На лошади Маргарет, скорее всего, сидела по-мужски, как испокон веков вообще все женщины: дамское седло в XV столетии только начало входить в моду.
В обычае у представителей джентри было отдавать детей обоего пола в услужение в более привилегированные аристократические семьи, что во многом облегчало заботы по воспитанию многочисленного потомства. Известно, например, что одну из своих дочерей Маргарет собиралась пристроить в дом графини Оксфордской, герцогини Бедфордской или «какое-нибудь другое почтенное место»{318}. Любопытный комментарий по поводу этой традиции мы находим в записках венецианского посла, составленных около 1500 года. Итальянец пишет: «Душевная черствость англичан явственно обнаруживается в их отношении к детям, ибо они воспитывают их только до возраста семи, самое большее — девяти лет, а затем отдают… в кабальное услужение к чужим людям. <…> А на вопрос, к чему такая суровость, отвечают, что всё это ради того, чтобы дети научились вести себя в обществе»{319}.
Оторванные от родных, да еще выполняя неблагодарную работу, многие дворянские дети, естественно, тосковали по дому. Одна девушка по имени Дороти Пламптон, дочь дворянина средней руки, неоднократно просила прислать за ней и забрать домой, но тщетно. «…Умоляю вас… не оставьте ваше дитя отцовской милостью, — в отчаянии пишет молодая леди родителю. — Ведь я уже много раз к вам писала, но не получала еще ни разу ответа. Оттого некоторые из здешних людей, склонных к дурным речам, стали поговаривать, будто вы лишили меня своей благосклонности, каковое заблуждение вы можете теперь рассеять, если вам будет угодно выказать свою отцовскую доброту и великодушие ко мне»{320}.
Обращение с подрастающим поколением в семьях джентри особой гуманностью не отличалось: доходило до рукоприкладства, и не всегда легкого. Когда двадцатилетняя сестра Джона Пастона, Элизабет, отказалась выходить замуж за человека, которого ей приискала мать, непослушание вызвало настоящую бурю. В виде наказания Агнес взялась еженедельно поколачивать строптивую дочь и однажды до того переусердствовала, что «разбила ей голову в двух или трех местах»{321}. Маргарет педагогические методы свекрови не разделяла и относилась к детям более мягко, хотя те и доставляли ей немало огорчений. Больше всех она любила Уолтера, пятого сына. «Мне ни за что не хотелось бы его потерять, — писала она, когда юноша уезжал учиться в Оксфорд, — ибо я надеюсь, что он принесет мне больше радости, чем старшие»{322}. Как ни прискорбно, этим надеждам не суждено было сбыться: едва выйдя из стен университета, Уолтер скончался. Это, кажется, единственный в семье случай столь ранней смерти.
Среди нескончаемых домашних хлопот Маргарет находила время, чтобы следить за делами в поместьях: договаривалась с крестьянами-держателями, принимала заявки от потенциальных арендаторов, проявляла активность в судебных инстанциях, стараясь найти выгодные пути разрешения имущественных споров. При этом она не только исправно сообщала мужу все местные новости, но и снабжала его советами по самым разным предметам — от личной безопасности до расценок на шерсть.
В начале 1450-х годов Джон Пастон вошел в доверие к сэру Джону Фастольфу — одному из крупнейших землевладельцев Восточной Англии — и начал вести его дела на правах юридического и финансового консультанта. Незадолго до этого лорд Фастольф выстроил к востоку от Нориджа великолепную резиденцию — замок Кайстер. Прославленный военачальник, ветеран Столетней войны, он всякими методами, в том числе разбойными, скопил огромные земельные и денежные богатства. К слову сказать, блестящие военные подвиги норфолкского рыцаря не помешали Шекспиру увековечить его в комическом образе хвастуна и труса Фальстафа. Удалившись от дел на старости лет, сэр Джон превратился в чудаковатого, мнительного сутяжника с неуемной страстью к наживе. Неудивительно, что в лице Пастона, который и сам был не лишен упомянутых качеств и вдобавок прекрасно ориентировался в законах, он обрел надежного поверенного и утешителя. По некоторым сведениям, Фастольф к тому же приходился дальним родственником Маргарет (Кайстер расположен в 4 км от Мотби). Так или иначе, в 1457 году престарелый вояка сделал Джона Пастона попечителем над своими обширными земельными владениями, разбросанными по всему Норфолку и Саффолку, а в 1459 году, за два дня до смерти, составил новое завещание, в котором назвал юриста своим главным наследником (при условии основания в замке Кайстер учебного заведения для духовенства). Пастоны, таким образом, получили в свое распоряжение десятки имений, а Джон смог заседать в парламенте как рыцарь графства Норфолк. Маргарет тоже сделалась видной дамой. Мэр Нориджа и его жена присылали ей угощения со своего стола, а однажды даже приехали лично с ней отобедать в одной из загородных резиденций покойного лорда.
Учитывая царивший в стране правовой беспредел, столь лакомый кусок, как наследство Фастольфа, был практически обречен стать яблоком раздора. Помимо претендентов, оспаривавших права Пастонов по более или менее законным основаниям, явились господа, которые решили воспользоваться своим влиянием при дворе: они вызвались помочь королю прибрать к рукам эти земли, рассчитывая на щедрую награду. Два бывших душеприказчика Фастольфа — судья Йелвертон и Уильям Дженни — захватили несколько маноров покойного и, очевидно, сумели склонить переменчивую королевскую власть на свою сторону: Эдуард IV несколько раз вызывал Джона Пастона в Лондон, когда же тот проигнорировал монаршую волю, то угодил во Флитскую тюрьму.
За решеткой, на его счастье, Джон пробыл недолго, но это отнюдь не означало окончания разбирательств, и в последующие годы он был вынужден почти безвыездно жить в столице. Бремя забот, связанных с отстаиванием земельных интересов «на местах», легло на плечи Маргарет. Наступление на Пастонов велось по всем фронтам. Йелвертон обратился в церковный суд, пытаясь доказать подложность завещания Фастольфа. Ожесточенный конфликт разгорелся вокруг манора Коттон, который Йелвертон и Дженни уже успели продать некоему джентльмену. Маргарет, несмотря на это, не побоялась вступить во владение поместьем и затребовала ренту с держателей. Узнав об этом, джентльмен собрал людей и вознамерился изгнать «самозванку». До вооруженного столкновения дело не дошло только благодаря вмешательству герцога Норфолка, который убедил стороны заключить перемирие на время, пока компетентные органы будут разбираться в законности притязаний.
В 1465 году герцог Саффолк, желавший утвердить свои права на манор Дрейтон, выслал отряд в 300 человек в соседний Хеллесдон (оба спорных поместья входили в наследство покойного Фастольфа), который контролировала Маргарет со старшим сыном. Пастоны были готовы к атаке и заранее собрали гарнизон — 60 защитников, вооруженных арбалетами и пушками. Люди герцога не решились на штурм, но принялись терроризировать Пастонов и их приближенных в Норидже и окрестностях, предусмотрительно подкупив нового мэра. Хеллесдон в итоге все равно пал: не прошло и года, как поместье было захвачено и разграблено. Нападавшие сровняли с землей усадебный дом, разорили крестьянские жилища, варварски разгромили церковь.
Пастоны пострадали, но по крайней мере заслужили некоторое сочувствие. «Всякий день… приходит множество людей, — пишет Маргарет мужу в Лондон. — Расспрашивают о наших делах и возмущаются учиненным разбоем. Герцог с радостью дал бы тысячу фунтов, лишь бы все забыли о том, что он наделал, а ты, оттого что он сотворил этакую гнусность, приобрел общее расположение»{323}.
Джон скончался в 1466 году не старым еще человеком, очевидно не выдержав груза невзгод. Из-за происков недругов и непостоянства монарших симпатий он трижды — пусть и на короткий срок — попадал во Флитскую тюрьму. Свою единственную поездку в Лондон Маргарет совершила как раз, чтобы навестить мужа в заключении. В одном из посланий мужу она пишет: «[Епископ Нориджский] сказал мне, что не вынес бы тех горестей и несчастий, которые перенес ты, чтобы отстоять имения сэра Джона Фастольфа»{324}. Несколько лет спустя в письме к сыну Маргарет отзывается о спорах вокруг земель Фастольфа так: «Помни, что это свело в могилу твоего отца»{325}.
Наследовал Джону его старший сын и тезка, носивший, в отличие от своих предшественников, рыцарский титул. Как часто бывает с представителями третьего поколения, сэр Джон не имел той твердости характера, что отличала его отца и деда. Он быстро нашел возможность компромисса с лорд-канцлером Уэйнфлитом (епископом Уинчестерским), входившим в число душеприказчиков Фастольфа. Стороны подписали соглашение, чуть модифицировав последнюю волю покойного: договорились, что деньги, на которые предполагалось открыть духовное заведение в замке Кайстер, пойдут на вспомоществование семи священникам и семи бедным ученым другого похожего учреждения — оксфордского Магдален-колледжа, детища Уэйнфлита. Сэр Джон, в свою очередь, получил право на владение Кайстером — комфортабельной резиденцией, которая идеально подходила для этого сибаритствующего холостяка.
Однако других претендентов это соглашение не устроило. Йелвертон вступил в коалицию с сэром Томасом Хоуэсом, который был одним из попечителей над имуществом Фастольфа, и подговорил его (с помощью взятки?) заявить о подложности завещания и незаконности притязаний Пастонов, после чего они ударили по рукам и благополучно продали Кайстер герцогу Норфолку.
Тем временем сэр Джон Пастон, находившийся в Лондоне, велел своему младшему брату (которого для пущей путаницы тоже звали Джоном[21]) возглавить гарнизон Кайстера, а сам решил обратиться к Эдуарду IV, рассчитывая на его заступничество. Но молодой король не мог помочь ему, даже если бы хотел. Как раз в этот период Война роз, которая то вспыхивала, то затухала, вновь вступила в активную фазу. Летом 1469 года Эдуард, являвшийся представителем дома Йорков, был взят в плен его бывшим союзником графом Уориком, переметнувшимся в стан ланкастерцев. Герцог Норфолк воспользовался общей анархией и приступил к осаде Кайстера. Маргарет написала сэру Джону в Лондон, призывая срочно что-нибудь предпринять: если гарнизон «не получит подкрепления, тебя ожидает великое бесчестье»{326}, предостерегала она. Но сделать ничего не удалось, и Джон-младший был вынужден объявить о капитуляции. Защитники Кайстера, по счастью, остались в живых: герцог Норфолк позволил им свободно покинуть территорию замка, но потребовал сдать оружие. Все это походило на самую настоящую войну.
Финансовые дела Пастонов только-только пошли в гору, и вот — потеря Кайстера. Семья лишилась крупного манора, приносившего хороший доход в виде собираемой с крестьян ренты, что стало ощутимым ударом по бюджету. Тон переписки между бережливой Маргарет и расточительным сэром Джоном заметно меняется. Мать изводит старшего сына напоминаниями о «чрезмерных расходах и тратах» — тот предлагает собрать ренту авансом, продать часть земель и заложить фамильное серебро.
Трудный 1469 год был омрачен еще и неприятностями чисто семейного свойства. Дочери Маргарет, разумеется, не имели возможности поступить в Оксфорд или Кембридж и сделать юридическую карьеру в Лондоне. Так что они просто выходили замуж — удачно или не очень. Одна из них, Марджери, позволила себе влюбиться в «неподходящего» человека. Чувство оказалось взаимным, и молодые люди втайне от родных дали друг другу нерушимый обет верности. История эта любопытна как минимум по двум причинам. Во-первых, она лишний раз доказывает, что средневековые люди и правда могли влюбляться. Во-вторых, примечательна личность избранника Марджери. Свое сердце она отдала не кому иному, как Ричарду Кэллу — управляющему Пастонов, который с неизменной преданностью служил своим господам и квалифицированно заботился о состоянии их имений. Одна беда: сам он богатством похвастать не мог. Как управляющий он получал стандартное жалованье плюс, возможно, держал небольшую лавку. Последний вывод напрашивается, если трактовать буквально слова Джона-младшего, заявившего, что ни за что не даст Кэллу согласие на брак, ибо не желает, чтобы сестра «торговала свечами и горчицей во Фрамлингеме»{327}.
За этой репликой стоит не только характерное для парвеню высокомерие. Не будем забывать, что брак в средневековом обществе являлся важнейшим инструментом социальной и экономической мобильности. Матримониальными стратегиями были озабочены далеко не только коронованные особы, но и все прочие сословия — крупное и мелкое дворянство, купечество, крестьянство, ведь ловкий ход на этом шахматном поле или счастливая случайность могли кардинально изменить судьбу рода. Именно выгодный брак стал толчком к возвышению таких, в общем, скромных семей, как Вудвиллы, Говарды и Тюдоры.
Если требовалось найти сыну невесту, старались приискать богатую наследницу, на худой конец — девушку с достойным приданым. Если же на повестке дня стояло замужество дочери, важно было подобрать оптимальный баланс между приданым и вдовьей частью или по крайней мере получить от второй стороны некий социальный капитал при недостаточности финансового (что и происходило в случае, когда купеческая дочь с хорошим приданым становилась женой юноши из среды джентри).
Обсуждая те или иные брачные варианты, Пастоны и люди их круга всегда говорили исключительно о деньгах. «…В Лондоне я слышал, что у некоего Сеффа, мелочного торговца, есть хорошая дочь на выданье. За ней дают 200 фунтов деньгами, — деловито сообщает матери Джон-младший. — И еще она будет получать 10 марок в год от имений после кончины мачехи, которой уже за пятьдесят»{328}. «В Уорстеде намедни овдовела женщина, которая была замужем за неким Болтом, торговцем гарусом, с состоянием в 1000 фунтов, — пишет Эдмунд Пастон своему брату Уильяму. — Он оставил жене 100 марок деньгами, разный домашний скарб, столовое серебро на 100 марок и годовую ренту в 10 фунтов. Говорят, она прекрасная благородная дама»{329}, — добавляет он мимоходом. А вот отрывок из письма самой Маргарет к мужу: «…я заезжала к матери[22], и когда я там была, приходил некий Рот, родственник Элизабет Клэр. Он посмотрел на вашу дочь[23] и с похвалой отозвался о ней в разговоре с матерью… а мать спросила, не знает ли он кого-нибудь, кто мог бы составить хорошую партию. Он сказал, что знает подходящего юношу, который мог бы дать 300 марок в год[24]. Это сын сэра Джона Клэя. <…>…Мать считает, что сейчас устроить брак будет не так дорого, как потом, — хоть с этим, хоть с другим подходящим юношей»{330}.
На фоне всех этих разговоров о столовом серебре и ренте, сухих подсчетов и выкладок письмо, которое в 1469 году Ричард Кэлл написал Марджери Пастон, выглядит чем-то чужеродным — в нем слышится искреннее чувство:
Моя дражайшая госпожа и перед Богом истинная жена, кланяюсь вам с сердцем, исполненным печали, ибо нет в нем ни капли радости и не будет, пока не переменится наше с вами положение, ведь нынешние наши обстоятельства ни Богу, ни миру угодны быть не могут перед лицом священных уз, коими мы сочетались, и великой любви, которая была и, верю, по-прежнему есть между нами, с моей же стороны стала только сильнее. А посему молю всемогущего Господа даровать нам желаемое утешение, лишь только будет на то Его воля, и соединить тех, которые по праву должны быть вместе, но теперь так жестоко разлучены. Тысяча лет, кажется, прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Все блага мира променял бы я на то, чтобы быть с вами. <…>
Знаю, госпожа, что вы претерпели ради меня столько горестей, сколько ни одна другая благородная дама. Господи, пусть бы лучше все эти невзгоды пали на меня, а вы были от них избавлены…{331}
Очевидно, именно Кэлл сообщил Пастонам, что они с Марджери обручились, попросту говоря — дали друг другу слово, что в средневековой традиции приравнивалось к полноценному брачному обету. Недаром в приведенном письме Кэлл упоминает о «священных узах». Пастоны поначалу не хотели ему верить, но затем Марджери нашла в себе смелость сознаться, что это правда. Вся семья немедленно на нее ополчилась. Маргарет и престарелая Агнес поручили епископу Нориджскому допросить пару на предмет того, как был принесен обет, и попытаться найти в этих клятвах формальный изъян. Добросовестный епископ ни к чему придраться не смог — да если бы и смог, это бы ничего не изменило. Как пишет сэру Джону мать, Марджери «пересказала [епископу] все, что было сказано [между ней и Ричардом], и дерзко заявила, что если это не связывает их достаточно крепко, то она, прежде чем оттуда уйти, готова дать слово еще более крепкое…»{332}
Столь завидное упорство в любви не тронуло мать. «Эти бесстыдные речи, — сетует Маргарет в том же письме, — несказанно огорчают меня и ее бабку. <…> Я велела слугам отказать ей от дома… <…> Очень тебя прошу не принимать все это близко к сердцу, хотя ясно понимаю, что тебе, как и всем нам, досадно и больно. Но мы должны помнить, что потеряли в ней всего лишь негодную девчонку, и меньше растравлять себя неприятными мыслями… случись даже, что он [Кэлл] теперь внезапно умрет, в моей душе уже не найдется для нее [Марджери] прежнего места»{333}.
И действительно, капеллан Пастонов, сэр Джеймс Глойс, исполняя приказание госпожи, не пустил Марджери на порог. Епископу Нориджскому пришлось подыскать девушке временное жилье. Но вот что интересно: Ричард Кэлл сохранил за собой место управляющего. Похоже, земельными владениями и исправным поступлением ренты Маргарет дорожила больше, чем дочерью. Впоследствии, составляя завещание, она отпишет старшему ребенку Марджери 20 фунтов.
Поведение Маргарет по отношению к дочери выглядит несколько странно, даже если сделать необходимую скидку на тогдашние нравы. По-видимому, Марджери была девушкой с характером, известно ведь, что в большинстве случаев родители не стеснялись принуждать детей к браку, не считаясь с их волей. Вспомним, как сурово Агнес Пастон наказала свою дочь Элизабет (тетку Марджери), когда та посмела не согласиться с предложенным ей брачным партнером. В роли последнего выступал пожилой вдовец с лицом, обезображенным болезнью. Впрочем, в силу каких-то обстоятельств план Агнес сорвался, и Элизабет в итоге вышла замуж за Роберта Пойнингса, «резчика и меченосца» знаменитого вождя народного восстания Джека Кэда.
У других детей Маргарет были собственные матримониальные перипетии. Оба Джона вели переговоры с семьями потенциальных невест, бесконечно торгуясь об условиях. В какой-то момент сэру Джону вздумалось разорвать помолвку, что оказалось не так-то просто по причинам чисто финансового свойства: за оформление диспенсации в папской канцелярии брали большие деньги. Покончив с этими мытарствами, сэр Джон на всю жизнь остался холостяком (правда, имел внебрачную дочь от любовницы). Джон-младший после ряда упорных, но безуспешных попыток жениться на деньгах неожиданно женился по любви. Его избранницей стала Марджери Брюс. Отец девушки соглашался выделить лишь скромное приданое, но романтически настроенная мать, видя взаимную симпатию молодых людей, сделала все, чтобы брак состоялся. Немало помогло и то, что Маргарет Пастон со своей стороны выделила чете поместье Спархэм. «Мой досточтимый возлюбленный Валентин»{334}, — обращается Марджери к будущему мужу незадолго до свадьбы[25], а четыре года спустя пишет в постскриптуме: «Сэр, прошу вас, если вы надолго задержитесь в Лондоне, не откажите прислать за мной, ибо я уже стосковалась по вашим объятиям»{335}.
Вторая дочь Маргарет, Энн Пастон, поначалу переполошила всю семью, когда влюбилась в слугу по имени Джон Пэмпинг, но потом образумилась. Именно она вписала последнюю страницу в летопись судебных баталий вокруг злосчастного наследства Фастольфа, выйдя замуж за Уильяма Йелвертона — внука судьи Йелвертона, некогда возглавившего борьбу против ее отца. Брачные переговоры, как водится, затянулись. Наблюдавший за развитием событий из Лондона сэр Джон дважды писал брату, увещевая «не допустить, чтобы старая любовь между ней и Пэмпингом возобновилась»{336}.
В 1471 году сэр Джон и его брат Джон Пастон-младший оказались непосредственными участниками одного из самых значительных событий Войны Алой и Белой розы — битвы при Барнете, в ходе которой войска Эдуарда IV наголову разбили армию Ланкастеров под предводительством графа Уорика. Братья Пастон, к несчастью, сражались на стороне побежденных. Оба уцелели, но Джон-младший был ранен «стрелой в правую руку ниже локтя», о чем сэр Джон сообщал в письме к Маргарет, заверяя, что оснований для беспокойства нет: «Я послал хирурга, чтобы он его перевязал. Рана полностью заживет в самом скором времени»{337}.
Братьям довольно быстро удалось получить прощение короля, и воодушевленный сэр Джон предпринял очередную попытку восстановить свои права на замок Кайстер, присвоенный герцогом Норфолком. Воспользовавшись тем, что в семье герцога произошло радостное событие — герцогиня впервые за десять лет брака забеременела и должна была вот-вот разрешиться, — сэр Джон и Маргарет удвоили натиск и попросили всех влиятельных знакомых замолвить за них словечко. Однако эти попытки не увенчались успехом: похоже, сэр Джон сам все испортил бестактной шуткой по поводу интересного положения герцогини, когда явился ее поздравить. В письме к брату он оправдывается: «…я лишь хотел сказать, что госпожа выглядит крепкой и фигуру имеет изрядную, а стало быть, можно надеяться, что у нее родится здоровый ребенок, ведь ему, наверное, хорошо и просторно в утробе и он может вволю там резвиться». Однако люди истолковали его слова в духе того, что герцогиня «ужасно толста и широка и что ребенок сможет выйти беспрепятственно». Вероятно, сэр Джон не слишком удачно выразил свою мысль. «Богом клянусь, я не имел в виду ничего дурного… — продолжает он. — Будь добр, постарайся выяснить, неужели это правда, что госпожа обиделась, сочтя мои слова насмешкой… Очень жду от тебя вестей»{338}.
Не сумев вернуть себе Кайстер, сэр Джон принялся за старое: спускал имения, закладывал фамильное серебро… В какой-то момент Маргарет не выдержала и пригрозила легкомысленному сыну: если он продаст какие-нибудь еще земли, она на вдвое большую сумму уменьшит его долю в наследстве (то есть в поместьях со стороны Мотби).
В январе 1476 года умер герцог Норфолк. Овдовевшая герцогиня явно не была настроена на продолжение конфронтации, и сэр Джон, наконец получив необходимые бумаги, подтверждавшие законность его притязаний, мирно вступил во владение замком Кайстер. Там он и бражничал в свое удовольствие, пока в 1479 году его и самого не постигла смерть.
Его младший брат Джон — человек, больше походивший характером на отца и деда, — занимал пост шерифа Норфолка, был посвящен в рыцари за участие в битве при Стоук-Филде и ревностно служил тюдоровской монархии. Потомки его возвысились до аристократии, получив титул графов Ярмутских.
Маргарет Пастон скончалась в 1484 году. На склоне лет она жила размеренной, безмятежной жизнью, словно и не было прежних треволнений и бурь. В завещании она отписала щедрые пожертвования церквям, монастырям и больницам. Резной герб Пастонов и Мотби по-прежнему украшает южные двери бывшего монастырского храма Сент-Эндрюс в Норидже. Рядом находится церковь Сент-Петер-Хангейт, тоже давно не действующая. В свое время она была реконструирована на средства Джона и Маргарет, и их герб присутствовал в числе прочих орнаментов на витражах.
Маргарет Пастон, если сравнивать ее с Маргаритой Датини, обладала натурой более суровой и непреклонной, но и испытания на ее долю выпали более серьезные. Вместе с тем, как и жена тосканского купца, наша героиня была наделена всеми главными качествами, которые в XV веке ценились в женщине среднего класса: она тоже образцовая хозяйка, чуткая и понимающая супруга, умная и проницательная мать (последнее к бездетной Маргарите, разумеется, неприменимо). В силу исторических обстоятельств Маргарет досталась более трудная роль, тогда как итальянка могла себе позволить не особенно вникать в дела мужа.
Хотя Маргарет и оказалась вовлечена в «мужскую» борьбу за имущественные интересы, ее биография наглядно демонстрирует не только возможности, но и пределы самореализации средневековой женщины (что мы видели и на примере других наших героинь). Внутри семьи — не важно, в поместье или на крестьянском дворе, — женщина была правой рукой мужчины: равной ему, а то и более значимой фигурой. Когда же открывалась перспектива проявить себя вне дома — на войне, в политике, юриспруденции, — на эти поприща устремлялся мужчина, а женщина оставалась прикованной к очагу.