Солидный каменный дом, построенный шесть столетий назад зажиточным купцом Франческо ди Марко Датини на Виа дель Порчеллатико в городе Прато (в 20 км к северо-западу от Флоренции), вряд ли бы привлек особое внимание исследователей — слишком уж необъятно средневековое наследие Италии, — если бы не случайная находка. Уникальный по богатству и полноте архив Датини — кипы личных и деловых писем, счетов и прочих бумаг — оказался замурован в лестничной клетке черного хода в результате ремонта, проводившегося после смерти владельца, и чудесным образом обнаружен в нетронутом виде во время реконструкции 1870 года.
Сегодня огромный фонд документов, тщательно разобранный и систематизированный, возвращен под родную крышу, и дворец в Прато стал меккой для ученых со всего света. Обращение к этой бесценной сокровищнице позволило специалистам реконструировать самые разные стороны жизни и деятельности Датини — выдающегося промышленника-предпринимателя рубежа XIV–XV веков, одного из тех передовых итальянских коммерсантов, которые первыми начали применять новейшие формы расчетов (чеки, векселя) и принцип двойной бухгалтерской записи. Дела часто заставляли купца покидать дом и жену Маргариту, — и для историков это можно считать большой удачей, ведь за тридцать пять лет брака накопились сотни писем. Возможно, супружеская корреспонденция и не отличается изяществом слога и иными литературными достоинствами, зато правдиво раскрывает эмоциональный мир и повседневные отношения в среде состоятельных горожан, купцов, банкиров и других профессионалов эпохи. Маргарита Датини — представительница той категории средневековых женщин, которые были не столь многочисленны, как крестьянки, и не столь часто вдохновляли поэтов, как «прекрасные дамы», однако, наряду со своими мужьями-предпринимателями, предвосхитили многие прогрессивные идеи и практики.
Итак, Франческо подолгу находился в отъезде, а Маргарита управляла большим и сложным хозяйством, беря на себя массу хлопот. Муж, человек бдительный и придирчивый, утомлял ее инструкциями и мелочными напоминаниями — она показывала характер и хлестко парировала. Впрочем, ни эти супружеские пикировки, ни неизлечимое бесплодие Маргариты, ставшее для нее трагедией всей жизни, не могли разрушить их взаимную привязанность. Первое время Маргарита слабо владела навыками чтения и письма и прибегала к помощи секретаря, но затем подучилась и смогла вести корреспонденцию самостоятельно, что позволяло ей свободно писать обо всем, что казалось важным. В поздние годы основные ее усилия были направлены на то, чтобы убедить мужа, озабоченного исключительно делами мира сего, подумать о спасении души, — схожие заботы, надо сказать, волновали жен многих бизнесменов и в более близкие к нам времена.
Маргарита познакомилась с Франческо и стала его женой в возрасте шестнадцати лет. Оба в ту пору жили в Авиньоне — городе, куда еще в начале XIV века были вынуждены перенести свою резиденцию понтифики. В продолжение этого «вавилонского пленения» сюда во множестве стекались итальянские купцы, которые обслуживали богатый папский двор. Датини, потерявший родителей во время эпидемии Черной смерти (1347–1348), прошел классический путь человека, который всего добился собственными силами. К 1376 году, когда он повстречал Маргариту, сорокалетний Франческо входил в число самых видных коммерсантов в авиньонском деловом сообществе. Его компания торговала разнообразными предметами роскоши: украшениями, дорогим оружием, экипировкой и амуницией, церковными облачениями, религиозной живописью. Помимо этого, он держал таверну, занимался банковскими операциями и продажей сукна. Избранница его тоже была сиротой. Отец Маргариты, Доменико Бандини, принадлежавший к мелкой флорентийской знати, поддерживал партию гвельфов (сторонников папы). В год рождения дочери он был казнен за выступление против режима гибеллинов (приверженцев императора), а его имущество конфисковано.
Таким образом, девушка не могла осчастливить жениха приданым, и тем не менее Франческо захотел взять ее в жены. Значит ли это, что она пленила его красотой? Единственный сохранившийся портрет Маргариты, сделанный ближе к концу ее жизни, дает смутные основания для такого предположения. Фактор родовитости невесты, вероятнее всего, сыграл второстепенную роль. В Италии торговцы и без того пользовались достаточным авторитетом. Грань между дворянством и зажиточным купечеством здесь была гораздо более размытой, чем в Северной Европе, где брачные союзы между представителями двух сословий заключались из прагматических соображений (одна сторона таким способом повышала свой социальный статус, другая — решала финансовые проблемы). Вообще купцы, независимо от страны, чаще всего женились на купеческих же дочерях (или вдовах) — по принципу «деньги к деньгам». Откладывая женитьбу до более зрелого возраста, мужчина повышал свои шансы на выгодную партию, поскольку успевал накопить более внушительный капитал.
Друзья и близкие давно уговаривали Франческо жениться, чтобы он мог иметь законного наследника (как минимум один внебрачный ребенок у него уже был), но до сих пор эти увещевания не действовали. Похоже, в Маргариту он по-настоящему влюбился, и, судя по их многолетней переписке, чувство оказалось взаимным и прочным. Свадьбу справили в период карнавала, накануне Великого поста. Размах банкета был под стать богатству жениха: в меню значилось 406 караваев белого хлеба, 250 яиц, 100 фунтов сыра, 2 четверти быка и 16 получетвертей барана, 37 каплунов и 11 кур, головы и ноги 2 хряков для студня, голуби и ржанки, местные провансальские вина и тосканское кьянти.
Следующие шесть лет совместной жизни можно было бы назвать безоблачными; одна беда: Маргарите никак не удавалось забеременеть. Друзья искренне хотели помочь и засыпали супругов самыми экзотическими рецептами. Одни советовали делать припарки на область утробы (правда, оговаривая, что смесь «так воняет, что некоторые мужья ее выбрасывают»{265}), другие рекомендовали чудодейственный пояс, который надлежало «надеть на юношу-девственника, три раза прочесть „Отче наш“ и три раза молитву „Аве Мария“ в честь Господа, св. Троицы и св. Екатерины, а затем буквы, начертанные на поясе, приложить к животу, на голое тело». Это последнее средство предложил с подачи своей жены зять Маргариты, Никколо, имевший, впрочем, и собственное суждение по вопросу: «Сам я… однако, думаю, что было бы полезнее… если бы она накормила трех бедняков в три пятницы и не обращала внимания на женскую болтовню»{266}. Ни одно «лекарство» не сработало, и брак так и остался бездетным.
Тем временем «Авиньонское пленение пап» закончилось: курия перебралась обратно в Рим. Друзья и родственники настойчиво призывали супружескую чету тоже вернуться на родину. Приемная мать Франческо, монна Пьера ди Пратезе Боскетти, очень хотела увидеть его перед смертью. Ее желание исполнилось. В декабре 1382 года купец собрался в дорогу. Часть пожитков он отправил морем, а сам с женой и домочадцами двинулся через Альпы: путники перешли через перевал Коль-де-Монженевр, добрались до Милана, затем до Флоренции — а оттуда уже было рукой подать до Прато, родного города Франческо. Весь маршрут занял тридцать три дня, включая недельную остановку на отдых в Милане. Очевидно, купец был рад, что не стал дольше тянуть с возвращением: несколько недель спустя монна Пьера скончалась.
Прато, ставший новым местом жительства четы Датини, был, подобно Дуэ, центром сукноделия. Узкие темные улочки с небольшими домами — деревянными и каменными — пересекались прожилками каналов, по берегам которых пестрели валяльные мельницы и красильные мастерские. Внутри городских стен имелись, кроме того, многочисленные огороды, фруктовые сады и виноградники. Что касается собственно сельской продукции, то из окрестных деревень ежедневно привозили зерно, овощи, фрукты, оливковое масло и прочие дары земли.
Монна Пьера отписала приемному сыну свой дом, который он в свое время сам ей подарил. Вдобавок к этому на доходы от коммерческой деятельности Франческо приобрел в Прато еще двадцать домовладений. Однако все они были недостаточно вместительны для семейства Датини. Купец решил выстроить на углу Виа дель Порчеллатико, где ему принадлежал участок земли, большой особняк и нанял архитектора. Пока велись строительные работы, он приказал разбить за домом ландшафтный сад, «полный апельсиновых деревьев, роз, фиалок и других дивных цветов». Позже практичный Датини попенял себе за этот дорогостоящий каприз: «Разумнее было бы вложить [эти деньги] в одно из загородных поместий»{267}. Высокий, квадратный в плане дом выходил непосредственно на улицу. Фасад, прорезанный двумя рядами окон со ставнями, был расписан фресками, а на карнизе красовался герб Датини (три красные полосы на белом поле). Парадная дверь с обрамлением из тесаного камня вела в вестибюль, украшенный большой фреской с изображением святого Христофора — хранителя дома. На нижнем этаже, помимо вестибюля, располагались гостевая комната, кухня, кабинет и открывавшаяся во внутренний двор лоджия со стенами, выкрашенными в зеленый цвет. Все эти помещения имели сводчатые потолки, что создавало ощущение простора. Полы были кирпичные, тщательно отполированные и натертые воском. В вестибюле стояло три расписных щита-павезы: один со львом, два других — с гербом Франческо.
В центре второго этажа находился большой зал, сообщавшийся с хозяйской опочивальней, двумя дополнительными спальнями и главной кухней. Отапливался дом при помощи двух каминов, украшенных резным декором (включая непременный герб Датини) и оснащенных полезными приспособлениями: подставкой для дров, щипцами, лопаткой, мехами для нагнетания воздуха. Для освещения использовались роговые фонари[14], восковые факелы на длинных шестах, сальные свечи и небольшие масляные лампы из латуни. В гостевой комнате и вестибюле имелись уборные. Еще было две лохани для мытья ног, а на кухне стоял таз для бритья.
Над вторым этажом была надстроена открытая лоджия-веранда, в жаркую погоду служившая гостиной. Здесь же выбивали ковры и одеяла, проветривали меховые и шерстяные вещи, сушили белье.
Из мебели в доме было несколько кроватей с балдахином, сундуки, столы на козлах, деревянные стулья да лавки. Сегодня такая обстановка может показаться небогатой, но по тогдашним меркам, а тем более по сравнению с более ранними веками, считалась роскошью. Почти наверняка Маргарита жила в куда более комфортных условиях, чем Бланка Кастильская в своем парижском дворце на острове Сите или Элеонора де Монфор в стылом замке Кенилворт.
То же можно сказать и о гардеробе нашей героини: ее вещи стоили дешевле, чем наряды царствующих особ и высокородных дам прежних эпох, но были лучше пошиты, добротнее по материалу и разнообразнее по фасону. В качестве нижнего белья Маргарита носила сорочки из тонкой льняной ткани (ни панталон, ни иного исподнего в описях не значится). Зимой еще накидывала поддевку из плотного сукна или меха (выдры, кошки или беличьего). Основными элементами костюма служили платье-гамурра и сюрко. Платье было с длинными рукавами, сюрко — без рукавов либо с отстегивающимися меховыми рукавами. Как правило, у женщин того времени имелось одно-два платья и несколько сюрко. Согласно описи 1397 года, среди туалетов Маргариты числилось одиннадцать сюрко (из них лишь два «старых», входивших в перечень тремя годами ранее) и внушительный набор платьев: темно-лиловое на зеленой подкладке, лазоревое из камчатной ткани с оторочкой из горностая, еще одно из восточного дамаста, пепельное с опушкой из беличьего меха, камлотовое (то есть из верблюжьей или ангорской шерсти), подбитое бледно-голубой тафтой, и, наконец, цвета пыльной розы — оттенка, который в те времена считался аристократическим. Известно также, что в гардероб Маргариты входило одеяние из ценного шелка, произведенного в Романии[15], — Франческо заказал отрез через своего генуэзского агента. Все платья доходили до пола, но сильно различались покроем: для нарядов со шлейфом и замысловатыми рукавами требовалось в два раза больше материи. В холодную или дождливую погоду поверх сюрко надевался еще длинный плащ-накидка из плотного сукна (в описи 1397 года их упоминается шесть). Туалет дополняли разнообразные головные уборы: чепцы и капюшоны, меховые шапочки и соломенные шляпки. Не будем забывать и об аксессуарах: у Маргариты было два ремня — синий и черный, оба с пряжками из позолоченного серебра. Флорентийские власти вводили особые законы против роскоши и одно время даже пытались запретить любые серебряные украшения, но в итоге просто установили ограничение по весу. Маргарита между тем предпочитала именно массивные ремни. Однажды флорентийский компаньон мужа сделал для нее новый пояс, но она его вернула, сочтя слишком легким, чем вызвала довольно резкий ответ: мол, во Флоренции благородные дамы носят теперь только такие, но если ей угодно походить на крестьянку — что ж, дело хозяйское.
Обувь в инвентарях не фигурирует, но из писем ясно, что Маргарита носила, во-первых, тяжелые деревянные башмаки с кожаными шнурками (такого рода сандалии, защищавшие от уличной грязи, были распространены на юге Европы), а во-вторых, шлепанцы-пьянелле на высокой платформе, состоящей из нескольких слоев толстой кожи. Роль современных носков и колготок выполняли белые льняные следки, поверх которых надевались длинные чулки из шерстяной или шелковой ткани.
В сундуках Маргариты хранилось еще несколько ценных вещиц: шелковая вуаль венецианской работы, два украшенных вышивкой шерстяных кошеля, веер из павлиньих перьев и носовой платок («шелковый, сделан на Сицилии, для ношения при себе»){268}.
Учитывая обилие предметов, составлявших туалет состоятельной женщины той эпохи, правильно одеться было задачей нетривиальной. Автор французского поучения конца XIV века, известного как «Парижский Домострой», дает такие советы молодой жене:
…Следи, чтобы твоя камиза, и нижняя туника, и котта, и сюрко были в порядке и воротнички не торчали один из-под другого, как это бывает с некоторыми пьяными, глупыми или безалаберными женщинами… которые ходят с блуждающим взором… и волосы у них выбиваются из-под чепца, а воротнички камизы и котты высовываются там, где не следует… <…>…Позаботься о том, чтобы твоя прическа, чепец, головной платок, шаперон и все остальное в твоем наряде было опрятно и прилично, так чтобы никто, тебя увидев, не стал бы над тобою смеяться или издеваться{269}.
В английских «брачных руководствах» XV века тоже говорится, что купеческим женам надлежит одеваться скромно, вести себя благопристойно и не пытаться соперничать со знатными модницами. Кроме того, им не рекомендуется посещать состязания борцов и петушиные бои, так как на подобных мероприятиях их могут принять за непотребных женщин.
В глубине сада Франческо выстроил склад, где нашлось место и для конторского помещения, стены которого были окрашены в зеленый цвет, а обстановка состояла из сундуков, письменных столов и шкафа. Чтобы еще больше украсить садовую территорию, он приобрел несколько экзотических животных: обезьянку, дикобраза в клетке, пару павлинов и «морского петуха» (по-видимому, чайку или баклана).
В скором времени Франческо добавил к своей недвижимости домовладения во Флоренции, Пистойе и Пизе плюс несколько участков в сельской местности: фруктовые сады, пашни, огороды… Неподалеку от Прато он приобрел обширное поместье Иль-Палько. Усадебный дом был отремонтирован и расширен, и с той поры семейство Датини регулярно проводило там часть лета. Продукция этих сельхозугодий — зерно, оливковое масло, вино, домашняя птица, яйца, овощи — шла как на личное потребление, так и на продажу. Когда Франческо уезжал по делам во Флоренцию или Пизу, Маргарита два-три раза в неделю снаряжала для него мула, груженного разной снедью: мукой, яйцами, маслом, вином, свежеиспеченным хлебом, каплунами и голубями, фруктами и овощами, салатной зеленью, каштанами, фигами и студнем из телятины или свинины.
Всем, что выращивалось и производилось в поместьях, супруги угощали родственников и друзей, а часть отдавали бедным и отсылали на содержание монастырей в качестве десятины. Датини и здесь демонстрировал трезвый прагматизм. Когда наводивший страх на пол-Италии кондотьер, находившийся на службе у миланского герцога, грозил разорить Тоскану[16], Франческо написал жене, чтобы она перевезла все добро из Иль-Палько в Прато, под защиту городских стен. Одновременно он велел ей раздавать хлеб и зерно всем нуждающимся: «Настало время обрести спасение души… Не считайся с расходами, Господь воздаст нам сполна»{270}. Когда опасность миновала и флорентийская синьория в целях пополнения запасов на время отменила ввозную пошлину, Франческо приказал Маргарите срочно смолоть бушель пшеницы: «И отправь мне эту муку сюда без промедления до субботы, дабы я мог хоть что-то получить с коммуны, раз уж эти господа так меня обирают [податями]!»{271}
Но и без такого рода чрезвычайных ситуаций дел у Маргариты было невпроворот. Большое хозяйство, не оснащенное привычными нам сегодня техническими удобствами, требовало постоянного внимания. Знаменитый итальянский гуманист XV века Леон Баттиста Альберти в одном из своих диалогов «О семье» настоятельно советует женам: «…нужно… положить каждую [вещь] на свое место, и не просто на свое место, но так, чтобы они не портили друг друга. Их нужно располагать свободно, чтобы каждая лежала отдельно и была готова для употребления, как можно меньше загромождая дом…И если ты считаешь, что лучше разместить их в другом порядке, закрыть более надежно или сделать более доступными, то подумай как следует и переложи их. И если ты не хочешь ничего упустить, то, все устроив, сразу разложи все по местам, чтобы в следующий раз, когда что-то понадобится, легко было это найти…» Согласно рекомендации Альберти, все ключи должны храниться у хозяйки дома, «и только те ключи, которые в постоянном ходу, например от погреба и кладовой», можно доверить кому-то из надежных слуг. При таком укладе обязанностью мужа является приобретение необходимых вещей и продуктов, а жена должна контролировать расход припасов и вовремя предупреждать супруга, что та или иная «статья» заканчивается, чтобы он мог заранее прикупить самого лучшего товара и как можно дешевле: «Ведь если покупаешь что-то в спешке, чаще всего это бывает товар не по сезону, плохого качества, быстро портящийся, слишком дорогой…» Автор подчеркивает, что подлинная бережливость — в том, чтобы всегда покупать самое лучшее, причем касается это как продовольствия, так и одежды{272}.
На первых порах в доме было лишь трое слуг. Несколько лет спустя прибавилось две невольницы: женщина, которую звали Джованна, и тринадцатилетняя девочка. Позже появился еще слуга по имени Доменико с женой и маленькой дочерью, а также двадцатилетняя рабыня Лючия и престарелая, слепая, наполовину парализованная служанка — монна Тинга ди Симоне, которую держали из милости. В 1393 году решено было купить еще одну девочку-невольницу, которая могла бы «мыть посуду, носить дрова, ставить хлеб в печь и делать тому подобную работу», и через некоторое время подходящая малолетняя рабыня нашлась на венецианском рынке. Помимо женской прислуги и невольниц, в хозяйстве Датини было несколько наемных работников-мужчин, которые трудились в конюшнях и погребах, два или три слуги-возчика и раб-татарин по имени Антонетто, попавший к Франческо еще мальчиком. Наконец, под началом Маргариты работало несколько молодых женщин, которые не жили в доме, а приходили, когда требовалось помочь с уборкой или стиркой, пекли хлеб, пряли и ткали. «Твоя женская ватага», — говорит о них в письмах к жене купец. Сама двадцатидвухлетняя хозяйка называла их своей «девичьей бригадой»{273}, добавляя, что эти кумушки не способны ни на что без ее присмотра.
Из-за того что за прислугой был нужен глаз да глаз, Маргарита и сама вставала с петухами. Входная дверь запиралась на всю ночь. Открывать ее строго-настрого запрещалось, пока хозяйка не поднялась. В письмах к молодой жене Франческо призывает ее держать ухо востро. Служанка по имени Бартоломея, напоминает он, имеет дурную привычку — «скажет, что идет в одно место, а сама идет в другое», — а Гиригора «лишена соображения» и ее не следует оставлять одну{274}. Что до иноземных невольников, то они еще менее надежны и попросту опасны. Маргарита и сама жалуется супругу на некоторых рабынь: «Это сущие бестии, им нельзя доверять… За ними нужен пригляд, иначе они могут таких дел натворить…»{275}
На что намекает Маргарита? Возрождение рабства в Европе явилось, как мы помним, прямым следствием Черной смерти, истребившей значительную часть населения. На фоне острого дефицита рабочих рук церковь сняла запрет на труд невольников — при условии, что это будут не христиане, а «неверные». Не сказать, что соблюдение этого предписания строго контролировалось, но поступления действительно шли по большей части с Востока, причем крупнейшими центрами работорговли были итальянские колонии в Крыму. Ряды невольников пополнялись преимущественно за счет татар — людей совершенно иного этноса и культуры, чем их хозяева-европейцы. Между собой они говорили на непонятном для окружающих наречии и держались обособленной группой. Прозванные Петраркой «домашними врагами», они пользовались репутацией мошенников, развратников, задир и смутьянов, по малейшему поводу хватающихся за оружие. Сам Датини живым товаром не торговал, хотя, как ни удивительно, этим жестоким промыслом занимались даже некоторые женщины (упоминается, например, некая Катерина из Севастополя). Невольничьи рынки представляли собой душераздирающее зрелище. Недаром площадь в центре Константинополя, на которой продавали рабов, получила наименование Долины слёз.
Ошибкой, впрочем, было бы думать, что невольники, служившие в домах европейцев ренессансной эпохи, жили в таких же нечеловеческих и бесправных условиях, что и рабы-военнопленные в античных империях (или, скажем, чернокожие рабы в Америке XIX века). Маргарита Датини и другие женщины ее круга рассматривали невольников и невольниц, находившихся у них в подчинении, как членов famiglia, семейства в широком смысле. Иными словами, положение рабов мало чем отличалось от положения лично свободных слуг. Вообще говоря, со слугами, рабами и детьми обращались примерно одинаково: в теории строго, на практике — снисходительно. Однажды на обед к Датини явилось больше гостей, чем ожидалось, и невольница-кухарка не постеснялась высказать претензию. Другая характерная история произошла с рабом, который продолжал жить и работать в доме, хотя Франческо дал ему вольную (так нередко делали и другие хозяева). Получив выговор за то, что плохо ухаживал за мулом, отпущенник счел себя оскорбленным и немедленно уволился. Заметим, что с точки зрения закона рабы в эту эпоху, как и в древности, ничем не отличались от обычного имущества. Беглый раб приравнивался к вору, поскольку нанес материальный ущерб господину.
Благоразумный супруг, выведенный Альберти в одном из диалогов «О семье», дает жене советы по поводу того, как вести себя с домашней челядью, особо подчеркивая, как важно сохранять достоинство и не горячиться:
Я еще сказал жене, что если в доме заведется некто непослушный… то она не должна ссориться и браниться с ним, ибо такой женщине, как ты, дорогая жена, сказал я, достойнейшей и весьма уважаемой, было бы унизительно отвечать на выходки такого лица гримасами, возмущенными взглядами, криками и угрозами… Напротив, дорогая супруга, почтенной матери семейства… никак не подобает… повышать голос, как делают некоторые, обращаясь к домашним, как будто все они глухие или как будто все соседи должны расслышать каждое их слово: это признак бесстыдства и базарная привычка, присущая горянкам, которые перекрикиваются, чтобы их услышали на другой вершине. Итак, сказал я, нужно делать замечания с мягкостью в речи и поступках, без жеманства и ломанья, кротко и сдержанно…{276}
Кроме того, слуги должны получать все необходимое из еды и питья, «ибо в противном случае они не смогут нам служить и не будут печься о нашем имуществе»{277}.
В 1382 году Франческо открыл филиал в Пизе — этот город на реке Арно являлся важным портом, обслуживавшим Флоренцию и Прато. Понимая, что ему придется задержаться там надолго, купец пишет домой и предлагает Маргарите к нему приехать, иначе «мне будет здесь худо, да и тебе, наверное, не сладко»{278}. Молодая жена отвечает, что «готова отправиться не только в Пизу, но хоть на край света, лишь бы доставить тебе удовольствие»{279}. Однако в дело вступила инерция, организационные трудности, да и Франческо погряз в делах и начал сомневаться в разумности своего предложения. Словом, переезд так и не состоялся. Между тем возникли новые обстоятельства, которые еще больше осложнили жизнь супругов и усугубили их хроническую (пусть и не беспрерывную) разлуку. Предприятие Франческо процветало. Он активно налаживал связи с партнерами и вел торговлю самыми разными итальянскими и заграничными товарами: испанской и английской шерстью, сукном из Флоренции, шелком из Лукки, зерном и вином, восточными пряностями… Купец стремился вступить во флорентийскую гильдию шелкоторговцев и знаменитый сукнодельческий цех «Калимала». Естественно, он не мог обойтись без склада, а желательно еще и розничного магазина во Флоренции — и в итоге принял неизбежное решение перевести контору в тосканскую столицу. Мысли Франческо теперь были всецело поглощены заботами о флорентийской штаб-квартире, филиале в Пизе и прочих нуждах бизнеса. «Временная» разлука с женой исподволь превратилась в норму жизни.
Маргарита не смела возражать, хотя внутренне не смирилась. Именно в этот момент она обращается к другу семьи, нотариусу серу Лапо Маццеи, и просит научить ее читать и писать. Чтобы «дражайшей куме» было проще понять азы грамоты, сер Лапо начинает писать ей письма крупными печатными буквами, как ребенку. Метод быстро дает результаты. В одном из посланий, отправленных Маргарите во Флоренцию (куда она поехала навестить мужа), нотариус хвалит свою «ученицу», с восхищением отмечая ее способность осваивать новое «в возрасте, когда иные женщины уже склонны всё забывать»{280}. Что до Франческо, то он хотя и радовался успехам своей благоверной, но мягко давал понять, что учение не должно идти в ущерб ее основным обязанностям, то есть управлению домашним хозяйством: «Приведи всё в порядок, чтобы всё шло как надо, а потом можешь читать сколько душе угодно»{281}.
Грамотность не считалась обязательной для слабого пола, но и не воспринималась как нечто странное или необычное. Кристина Пизанская выражала, по сути, общее мнение, когда писала: «Если бы в обычае было посылать в школу дочерей, как и сыновей, то не сомневайся, что они учились бы столь же усердно и понимали бы тонкости всех наук и искусств столь же хорошо, сколь и сыновья. Но… с женщинами случилось так, что, будучи слабее и деликатнее телосложением, чем мужчины, они оказались менее способными к выполнению многих обязанностей, а потому их ум более широк и проницателен, нежели они могут проявить»{282}.
В письмах Маргарита не только докладывает мужу о повседневных делах (купленных припасах, сделанных распоряжениях и т. п.), не только просит помощи или сама что-то советует. Многие ее послания очень эмоциональны: полны боли и горечи, выражают тоску одиночества, или ревность, или тревогу за самочувствие и душевное состояние Франческо. «Если мои слова чем-то тебя обидели, — пишет она в 1386 году, — прошу, прости меня. Все, что я говорю, я говорю от большой любви»{283}. И еще: «Ты велишь мне радоваться жизни и хорошо проводить время, но ничто в целом мире не может сделать меня счастливой. Ты мог бы это сделать, если бы захотел, но ты не хочешь»{284}. Или: «Мне хотелось бы знать, один ли ты спишь. Если ты спишь не один, мне хотелось бы знать, с кем…»{285} Или: «Ты говоришь, что писал последнее письмо в полночь и что не стал бы засиживаться так поздно, если бы кто-то был рядом, чтобы тебя утешить. Но, по-моему, это вздор. Мне кажется, у тебя привычка ложиться позже других, и это не мешает тебе заниматься, сам знаешь чем. <…>…Если я печальна, то говорят, что я ревную; если я счастлива, то говорят, что я излечилась от Франческо ди Марко…»{286} А вот другой красноречивый отрывок:
Насчет того, что ты останешься до четверга: можешь поступать, как тебе угодно, ты господин и тебе дана власть, хотя любой властью лучше не злоупотреблять… Я готова к тому, чтобы мы жили вместе, пока будет угодно Богу… Не понимаю, какой смысл посылать мне записку каждую среду и говорить, что приедешь в воскресенье, если каждую пятницу оказывается, что ты передумал. Довольно было бы, если бы ты написал мне в субботу вечером; я бы тогда не делала лишних покупок, и по крайней мере воскресенье не было бы испорчено. Я нашла приятельниц, которые составляют мне компанию. Несчастна та, что верит твоему слову!{287}
В январе 1386 года Маргарита пишет мужу в Пизу:
В последнее время я почти не выхожу… и если бы не Лапа[17], то выходила бы и того меньше. Ты говоришь, я уже не маленькая девочка… ты прав. Я уже давно повзрослела. Но мне бы хотелось, чтобы ты не всегда был тем Франческо, какого я знаю: который не бережет себя и не печется ни о своей душе, ни о теле. Ты вечно обещаешь, вечно проповедуешь, что мы заживем прекрасной, правильной жизнью, и говоришь, что каждый месяц, каждая неделя тогда будет чудесной. Ты твердишь мне это вот уже десять лет, но заботам твоим нет конца, и это твоя вина. Господь наделил тебе знаниями и могуществом, одарил тебя так щедро, как мало кого из людей. Но ты думаешь только о том, чтобы преуспеть в делах, о чести и выгоде, считая, что «прекрасная жизнь» подождет.
Но если ты будешь и дальше откладывать эту жизнь на потом, она так никогда и не наступит. Ты скажешь: «Посмотри на трудности, которые мне приходится преодолевать изо дня в день, в этом мире не бывает иначе», но это не оправдание, чтобы отказываться от правильной жизни и не печься ни о душе, ни о теле. Я никак не могу одобрить того, что ты намерен предпринять в Пизе. Больше я не буду об этом говорить{288}.
В 1393 году флорентийские власти попытались обременить Франческо крупным «принудительным займом», фактически — налогом. Купец протестовал, ссылаясь на то, что уже заплатил подати в Прато. Тогда представители синьории лично приехали в Прато, чтобы опросить друзей Франческо. Спрашивали, когда семья вернулась из Авиньона, давно ли Датини живут в этом доме, планировал ли Франческо принять гражданство Флоренции и насколько велико его состояние. Обо всем этом Маргарита немедленно отписала мужу. Вскоре дошла очередь и до нее: «Они приходили сюда четыре раза… Пробыли дольше пяти часов, и, кажется, ни один мой ответ их не удовлетворил. <…> Они говорят, что, когда ты сюда вернулся, у тебя было 20 тысяч флоринов…»{289} Франческо продолжал настаивать на своей правоте, и ему даже пришлось предстать перед синьорией. В итоге сошлись на компромиссе: дело было прекращено в обмен на выплату солидной суммы во флорентийскую казну.
Страдая бесплодием, нерастраченную любовь и энергию материнства Маргарита отдавала чужим детям. Особенно она привязалась к трем девочкам. Одной была дочь ее подруги Катерина (в 1390 году, спасаясь от вспыхнувшей в Прато чумы, Маргарита взяла ее с собой в Пистойю), другой — Тина, дочь ее сестры Франчески. Когда муж Франчески разорился, Маргарита взяла ребенка к себе, хотя с племянницей приходилось непросто. Похоже, Франческо ее избаловал. Однажды, когда ее послали на чьи-то крестины, девочка отказалась идти пешком. «Она заявила, — пишет Маргарита мужу, — что, если бы ты был здесь, ей не пришлось бы идти пешком. Я не стала ей потакать… Но на Рыночной площади она встретила Кастаньино и упросила посадить ее на мула. Кто-то спросил ее, чья она дочь, и она, недолго думая, ответила, что она дочь Франческо ди Марко. Дерзости ей не занимать. Вот они, плоды твоего воспитания. Только от нее и слышишь: „Будь Франческо здесь, не надо было бы делать то-то и то-то“. Лучше бы было ей жить с матерью, тогда б она так не заносилась»{290}.
Третьим ребенком была Джиневра — внебрачная дочь Франческо, рожденная от служанки-невольницы. Девочку сначала отдали в приют для подкидышей, затем приемным родителям, а с шестилетнего возраста она стала жить в отцовском доме на Виа дель Порчеллатико. (Тогда же ее матери нашли мужа и, по-видимому, выделили приданое.) Вряд ли Маргарита была в восторге от привычки Франческо плодить незаконнорожденных отпрысков, но Джиневру искренне полюбила. «В моем присутствии это самый послушный ребенок на свете, а когда меня нет, она постоянно капризничает»{291}, — с гордостью пишет она. Когда у падчерицы заболело горло, Маргарита сочла нужным сообщить мужу: «О Джиневре не беспокойся… можешь не сомневаться, что я ухаживаю за ней лучше, чем если бы это была моя дочь, да я и считаю ее своей…»{292}
Воспитывалась Джиневра по той же схеме, что и большинство девочек из семей среднего класса: ей прививали умение печь хлеб и готовить обед, стирать белье, заправлять постель, прясть, ткать и вышивать. Кроме того, в отличие от Маргариты, она с детства обучалась грамоте. В бухгалтерской книге Франческо сохранилась запись за 1401 год, когда девочке было девять лет: «Один золотой флорин Джиневре… для наставницы, которая учит ее читать»{293}. Примерно тогда же родитель озаботился вопросом ее будущего замужества (Маргарита, очевидно, тоже не оставалась в стороне). В результате длительных переговоров был устроен брак с кузеном одного из деловых партнеров Датини. Официальная помолвка состоялась, когда девушке исполнилось пятнадцать. К тому времени явились и другие потенциальные женихи, но, по словам Франческо, они просили руки Джиневры «не из уважения к ее достоинствам, а чтобы завладеть моими деньгами»; он же твердо решил найти ей «спутника, который не будет ее презирать и не постыдится иметь от нее детей»{294}.
Дочь невольницы получила от любящего отца солидное приданое — 1000 флоринов{295}, правда в основном не деньгами, а в виде одежды и утвари, причем в брачном контракте оговаривалось, что и то и другое должно быть возвращено Франческо, если в течение двух лет после замужества Джиневра умрет от чумы.
На свадебный банкет Франческо тоже не поскупился: было приглашено с полсотни гостей, для слуг пошиты новые костюмы, нанят за щедрое вознаграждение специальный повар. К столу подавались всевозможные равиоли и тортеллини, неимоверное количество рыбы, птицы, жареного мяса… Значительная часть кушаний имела вид больших пирогов со сложной начинкой, содержащей свинину, курятину, ветчину, финики, миндаль и пряности, включая драгоценный шафран. В конце пиршества Маргарита усадила на руки невесте младенца и положила ей в обувь золотой флорин: эти обряды символизировали обещание плодовитости и богатства. Затем молодую под звуки труб и барабанов торжественно отвели в ее новый дом, где был разыгран шуточный обряд: муж спрятался где-то в уголке, а подружки новобрачной подвели ее к супружеской спальне и, хихикая и перешептываясь, убежали.
К многотрудным домашним делам Маргариты и заботам о воспитании Джиневры добавилась в эти годы еще одна обременительная обязанность, которую возложил на нее Франческо: подбирать в Прато кормилиц для состоятельных флорентийских семей. В кормилицы шли крестьянские женщины, лишившиеся собственного ребенка (вследствие его смерти или потому, что чадо пришлось отдать в другой дом, что случалось с внебрачными детьми) или просто имевшие много материнского молока. Задача Маргариты состояла в том, чтобы проводить «собеседования» с кандидатками, оценивать их моральные качества, здоровье и физические особенности: считалось, что кормилица должна и внешне, и характером организма несколько походить на мать ребенка. Также оценивался размер груди: слишком большая могла придавить младенцу нос. Кроме того, поскольку до отнятия от груди детей кормили молоком полные два года (а затем сразу переводили на хорошее тосканское вино), желательно было найти женщину, которая не забеременеет опять слишком быстро. Хлопоты по найму кормилиц не располагали к сантиментам. «Мне попалась еще одна возле приходской церкви, — бесстрастно сообщает Маргарита. — Молоко у нее свежее, она кормит только два месяца. <…> Ребенок у нее при смерти. По ее словам, если девочка сегодня умрет, она сможет приступить вскоре после похорон»{296}.
Распространенный в зажиточных кругах обычай прибегать к услугам «крепких» деревенских кормилиц вовсе не гарантировал здорового развития ребенка. Например, у нотариуса Лапо Маццеи (друга семьи Датини) было четырнадцать детей. Каждого из них он буквально на следующий день после рождения отдавал кормилице — выжило только пять. Бернардин Сиенский в своих проповедях сурово осуждал матерей, которые доверяют младенцев посторонней груди:
У кого-нибудь из вас есть дети [вопрошает он паству]? Вы когда-нибудь отдавали их кормилице? Что вас к этому побуждало? Зачем вы так поступали? Я вам отвечу: ради собственной приятности и удобства!.. Отдавая дитя кормилице, вы забываете о богопочтении и только холите свое тело, а стало быть, впадаете в грех… Вы хуже ослиц, ибо ослица, произведя на свет детеныша, растит его и выкармливает. <…>…Если вы поручаете дитя кормилице потому, что слабы здоровьем, или у вас мало молока, или по иным пристойным причинам, то не будет на вас греха. Но если вы делаете это, потворствуя прихотям своей плоти, сие есть нечестие{297}.
Нельзя отрицать некоторые важные, и даже революционные, завоевания средневековой медицины — в это время открываются первые медицинские школы и лечебницы, развивается учение о заразных болезнях, — но реальные успехи врачебной практики оставались более чем скромными. Когда Маргариту мучила мигрень, она мыла голову смесью свиной крови и винного сусла, а от несварения желудка, простуды, малярии и других недугов доктор прописывал ей винный отвар цельного проса. Против гриппа, проказы, дизентерии, сифилиса, потливой горячки и других серьезных заболеваний медицина по-прежнему была бессильна — как и против чумы.
Эта страшная болезнь, переносчиками которой служили крысы и блохи, оставила неизгладимый след в истории тогдашнего здравоохранения и медицины — и стала трагедией всего поколения Датини. Пик Черной смерти пришелся на 1347 год, когда ее жертвами стали порядка 25 миллионов европейцев, включая родителей Франческо. Победить эту заразу не было никакой возможности, и люди приучились воспринимать ее как стихийное бедствие или наказание свыше. В 1399 году приступ морового поветрия повторился. Новая вспышка была не столь масштабной, как полвека назад, но тоже вызвала колоссальную смертность. Эпидемия свирепствовала в значительной части Европы, в том числе в Тоскане, косила без разбора мужчин, женщин и детей и в итоге унесла жизни многих друзей и знакомых четы Датини. Узнав о приближающейся угрозе, пожилой Франческо облачился в одежду кающегося пилигрима, взял в руки зажженную свечу и с процессией состоятельных горожан отправился в девятидневное паломничество по окрестностям Флоренции. Но чума не отступила. Тогда он совершил еще одно паломничество. Потом составил завещание, согласно которому его имущество должно было после его кончины поступить в пользу бедных, — в тот же день они с Маргаритой сели на мулов и поспешили по другую сторону Апеннин, в Болонью.
Оба выжили и в 1401 году благополучно вернулись домой. В надежде, что грозные события заставили мужа задуматься о бренности бытия, Маргарита пытается убедить его оставить мирские дела и обратить мысли к вечности. Вот выдержка из одного ее послания (супруги теперь почти не расставались, и за этот период сохранилось не так много писем): «Позволь мне повторить, что, по-моему, тебе надобны только две вещи: во-первых, делать то, что угодно Богу, а во-вторых, за то малое время, что тебе осталось, воздать Богу за все благодеяния, которых Он тебя сподобил»{298}.
Франческо внял советам своей половины и с тех пор почти не отлучался из тихой гавани на Виа дель Порчеллатико. Окруженный заботами любящей жены (и слуг), он, несомненно, пользовался всеми прелестями комфорта, которые перечисляет автор «Парижского Домостроя», описывая идеальный быт. Обязанность супруги, говорится в этом поучении, — всячески ублажать главу семьи. Когда муж вечером приходит домой, она должна «поставить его обувь перед пылающим очагом, обмыть ему ноги, предложить чистые башмаки и чулки. Накормить сытно и напоить, прислуживая ему со всем почтением. После надеть на него ночной колпак и уложить его спать на чистых простынях, укрыть теплыми мехами и удовлетворить его потребности в других удовольствиях и развлечениях, интимных забавах и тайнах любви, о которых я умолчу. А на другой день дать ему свежее белье и одежду»{299}.
Итак, Франческо в некотором смысле ушел на покой — последние десять лет жизни он мало занимался делами. Правда, скучать ему не приходилось: у них в Прато постоянно гостили друзья, родственники, чужеземные знаменитости и даже коронованные особы (однажды дом Датини почтил визитом Людовик II Анжуйский).
Купец скончался в 1410 году в возрасте семидесяти пяти лет. Все его состояние{300}, как и планировалось, перешло к основанному им благотворительному фонду попечения бедных. Маргарите, которая названа в числе четырех душеприказчиков, было выделено годовое содержание в 100 золотых флоринов — при условии, что она останется «вдо́вой и целомудренной» (стандартная формулировка), — а также участок земли и порядочное жилье в пожизненное пользование плюс кое-какая мебель. Джиневре досталась недвижимость и приданое для дочерей. Кроме того, в завещании Франческо освободил всех принадлежавших ему невольников и невольниц, одарил слуг и простил долги некоторым знакомым, в том числе «Бетто, трубачу из Прато, который очень беден»{301}.
Маргарита после этого в основном жила с Джиневрой и ее мужем во Флоренции. Умерла она в 1423 году и была похоронена во флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла.
Таким образом, наша героиня прожила шестьдесят три года: шестнадцать лет она была девушкой, тридцать четыре женой и тринадцать вдовой. Толковая, рачительная хозяйка, трепетно относящаяся к своим домашним обязанностям, внимательная и любящая супруга, Маргарита Датини выделяется среди известных нам средневековых женщин. Ее психологический облик и характер отношений с окружающими воспринимаются на удивление современно и вполне приложимы к жене какого-нибудь лондонского или нью-йоркского коммерсанта Викторианской эпохи. Управление прислугой, многочисленные хозяйственные заботы, требующие самостоятельности и ответственности, активная социальная жизнь, обширная корреспонденция, богатый гардероб, твердые религиозные убеждения — весь мир ее повседневности и духовных запросов органичны реалиям XIX – начала XX века не меньше, чем временам Ренессанса.
Удачно ли сложилась ее жизнь? Была ли она счастлива? Для эпохи Треченто — а, вероятно, и последующих столетий — это принципиально разные, хотя и частично совпадающие вопросы. С одной стороны, Маргарита не могла не признать свою несостоятельность в том, что считалось (и продолжало считаться как минимум до середины XX века) главным предназначением всякой супруги, — материнстве. Производство потомства было частью социальной функции женщины и могло принести удовлетворение от сознания выполненного долга, но едва ли «счастье». Процесс родов был невероятно болезненным, а то и смертельно опасным, при этом все попытки облегчить эти невыносимые муки сводились к суеверным обрядам. «Твоя служанка не может разродиться с вечера вторника, — сообщает в письме к Франческо его свояк. — На нее невозможно смотреть без слез, сердце разрывается от жалости при виде этаких страданий. Приходится ее постоянно удерживать, иначе она покончит с собой. За ней попеременно ходят шесть женщин. Сегодня утром они сказали, что младенец, похоже, умер у нее во чреве»{302}. Вместе с тем авторы душеспасительных трактатов и проповедей поучали, что смерть детей надо принимать смиренно и не роптать на Бога. К примеру, английский религиозный деятель Джон Уиклиф советовал убитым горем родителям благодарить Всевышнего за то, что Он явил свою «великую милость», забрав ребенка из нашего грешного мира.
Флорентийский купец Грегорио Дати, живший в одно время с Датини и, возможно, встречавшийся с ним лично, известен еще и как мемуарист. В лаконичных строках его дневника отразилась типичная судьба «состоявшейся» матери семейства:
2 октября [1402 года] между четырьмя и пятью часами пополудни Господу Богу нашему угодно было призвать к себе благословенную душу Изабетты, известной также как Бетта. На следующий день, во вторник, в три часа пополудни, она была погребена в нашей усыпальнице в церкви Санто-Спирито. Да примет Господь милостиво душу ее. Аминь.
Дети. Год 1393-й
Во славу, честь, поклонение и хвалу Господа Бога всемогущего будут вестись эти записи о чадах, коих Он в неизреченной благости своей нам пошлет, и да пребудут они по милости Господней отрадой для души нашей во веки веков, аминь. В воскресенье утром, 17 мая 1394 года, Бетта родила девочку, которую мы назвали Бандеккой в память о моей первой жене. <…>
В пятницу вечером, 17 марта 1396 года, ближе к двум часам ночи, Господь наградил нас вторым ребенком, первенцем-сыном, которому было наречено имя Стаджо. В воскресенье утром брат Симоне Бартоли из августинцев-эремитов, мой компаньон Нардо ди Липпо и бедняк Сандро ди Якопо окрестили его во имя Божьей любви.
1397 года марта 12-го дня, в понедельник, в два часа ночи Бетта произвела на свет нашего третьего ребенка, девочку. Мы нарекли ее в честь матери Бетты, дав ей имя Вероника Гостанца. Сандро ди Якопо окрестил ее во имя Божьей любви.
В субботу 27 апреля 1398 года, в середине дня, Бетта родила наше четвертое дитя, мальчика. В тот же день он был окрещен во имя Божьей любви монной Аньолой дель Чири и монной Франческой д’Альдобрандино и наречено ему имя Бернардо Агостино. Будем молиться о его благоденствии.
Рано утром во вторник 1 июля 1399 года Бетта родила нашего пятого ребенка, и в тот же день он был окрещен во имя Божьей любви и наречено ему имя Мари Пьеро. Восприемниками были мастер Лионардо и брат Дзаноби.
1400 года июня 22-го дня, во вторник вечером, Бетта родила в шестой раз, разрешившись девочкой, которая в пятницу утром была крещена во имя Божьей любви братом Симоне Бартоли, и наречено ей имя Филиппа Джованна.
Господу Богу было угодно взять назад дарованные Им плоды нашего брака. Сперва Он прибрал возлюбленное дитя наше Стаджо, любезнейшего и благословенного нашего первенца. Мальчик умер от чумы в пятницу утром 30 июля 1400 года во Флоренции. Я был в отъезде и не успел с ним проститься. С ним были мастер Лионардо и монна Гита. Да благословит его Господь. Пусть дитя молится за нас.
Августа 22-го дня того же года, в воскресенье, всеблагому Богу угодно было взять в товарищи сей благословенной душе второе дитя, и Он забрал к себе нашего сына Мари. Тот скончался от чумы в одиннадцать часов вечера. Да сподобит нас Господь снискать Его милость, и воздавать поклонение, и прославлять всеми делами и помышлениями нашими святое и достохвальное имя Его.
В среду 13 июля 1401 года, после полуночи, Всевышний даровал нам седьмого ребенка. Бетта родила сына, которого мы назвали Стаджо Бенедетто. Восприемниками стали Нардо ди Липпо и Доменико Бенини. В скором времени Божьему провидению угодно было забрать дитя к себе, воздадим же и за сие Ему хвалу и вечное благодарение. Две недели младенец мучился кашлем, и на Михайлов день, 29 сентября, в канун св. Иеронима, душа его в полдень воспарила на небо. Дай же, Боже, чтобы и мы, когда настанет наш смертный час, последовали тем же путем.
В среду утром 5 июля 1402 года, перед началом службы третьего часа, Бетта родила по милости Господней нашего восьмого ребенка. Сразу после службы третьего часа мы окрестили его во имя Божьей любви. Восприемниками были Нардо и слепая Маргарита. Мы нарекли его Пьеро Антонио, ведь Бетта особо почитает св. Антония. Да благословит его Господь, и пусть он станет хорошим человеком.
После этого вошла в царствие небесное моя жена Изабетта, о чем сказано на другой странице. Посему я уже больше не буду вписывать сюда наших с ней детей. Да будет благословен Господь.
Создателю угодно было призвать к себе благословенную душу нашего дражайшего сына, славного Антонио. Полагаю, он ушел из этого мира 2 августа, точно сказать не могу: я тогда сильно захворал и ни о чем не знал. Случилось это в Пизе, где он и был погребен в церкви Св. Екатерины.
У нас с Беттой родилось восемь человек детей, пять мальчиков и три девочки{303}.