В тканье была большая мастерица — / Ткачихам гентским впору подивиться»{240}, — пишет Чосер о Батской ткачихе. Различными видами ткацкого ремесла и сукноделия женщины занимались во все времена, но именно в эпоху Средневековья они впервые начинают играть видную роль в коммерческом производстве текстиля. Двумя крупнейшими центрами сукноделия становятся города Ипр и Гент во Фландрии — регионе на северо-западе Европы, где сама природа благоприятствовала развитию шерстяной промышленности. Англичане, как известно, разводили собственные породы длиннорунных овец. И все-таки по качеству сукна их конкуренты, жившие по другую сторону Ла-Манша, пожалуй, не знали себе равных. Почвы Фландрии идеально подходили для выращивания красильных растений, а кроме того, содержали богатые залежи сукновальной глины (фуллеровой земли) и обильно орошались речными водами, необходимыми для обработки шерстяного товара.
Интересующий нас период в истории ткачества и сукноделия ознаменован переходом от разрозненного кустарного промысла к коммерческому производству. Большинство технологических операций, связанных с изготовлением текстиля, теперь переходит в руки мужчин, но и женщины из отрасли не уходят. Напротив, в любом фламандском или итальянском центре сукноделия в новую систему организации труда оказывается вовлечена основная масса населения: мужчины, женщины и даже дети. Появление «рассеянной мануфактуры»[11] — огромная веха в хозяйственном развитии Европы. Ниже мы попытаемся разобраться, как функционировали эти средневековые предприятия и как они меняли социально-экономическое положение обоих полов. А поможет нам в этом уникальная рукопись, обнаруженная в ратуше старинного фламандского (ныне — французского) города Дуэ. Датируется она приблизительно 1286 годом и рассказывает, помимо прочего, о ремесленнице XIII века по имени Агнес ли Патиньер, которая была дочерью Дрюэна ле Патиньера и женой Жана Ду Хока. Документ состоит из одиннадцати сшитых встык листов пергамента, свернутых в свиток длиной 5,5 м. Основная часть текста представляет собой протокол судебного разбирательства. Речь идет об иске, поданном против работодателя Агнес, купца-суконщика Жана Буанброка, его бывшими работниками и некоторыми другими лицами (всего — около полусотни человек). Агнес происходила из семьи красильщиков, которые специализировались на окраске шерсти в различные оттенки синего и голубого{241} с помощью пигмента, содержащегося в листьях вайды. В отдельных случаях крашение могло производиться еще до сортировки и промывки волокон, то есть применялось к необработанному сырью, но чаще окрашивалась уже готовая пряжа либо сукно. Для этого шерстяную ткань или нити погружали в чан с горячим красильным раствором, куда добавлялись квасцы (для закрепления краски) и древесная зола (для умягчения воды). Красильные мастера и мастерицы орудовали деревянным шестом, и тем не менее их легко можно было узнать по характерным ободкам краски под ногтями.
Дом семьи Агнес, по-видимому, стоял на берегу одного из тех каналов, что питаются водами реки Скарп, протекающей через центр Дуэ. Вероятно, то было двухэтажное деревянное здание, похожее на тысячи других жилищ, населенных местным рабочим людом. Подобно всем тогдашним городам, Дуэ по своему облику чем-то напоминал типичный городок американского Среднего Запада в XIX веке, хотя и отличался более плотной застройкой, сосредоточенной внутри городских стен. Он представлял собой неоднородную среду, соединявшую приметы городского и сельского быта: тут и там среди нагромождений угловатых жилых построек, обступавших тесные улочки и набережные, виднелись сараи и конюшни, садовые участки, поля, огороды и общественные колодцы. Буквально в каждом доме наряду с жилыми помещениями для одной или нескольких семей имелись ткацкий станок, ширильная рама и иные сукнодельческие приспособления.
Что до Буанброка, то он занимал просторный дом близ ворот Оливе в модном районе Нёвиль — Верхнем городе, где проживало большинство состоятельных купцов и аристократов. За домом, на берегу канала, находилась принадлежавшая Буанброку красильня, а рядом — ширильный цех для растягивания и выравнивания текстильного полотна. Помимо хозяйственных построек, этот средневековый магнат имел в собственности обширную жилую недвижимость, которую сдавал в аренду своим рабочим (один из обманутых им съемщиков значится среди истцов по упомянутому делу). Его коммерческие активы были разбросаны по всему Дуэ: и в историческом Нижнем городе на улице Сукновалов (Rue des Foulons), и в новом Верхнем городе, где жил он сам, и в малопрестижном районе, разделявшем Нижний и Верхний город. Там, в заболоченной низине, среди склонившегося над рекой ивняка, предприниматель владел целым кварталом домов для рабочего люда.
Суконную отрасль обслуживало не менее 25 ремесленных профессий, связанных с соответствующими технологическими этапами (очистка и чесание шерсти, прядение, тканье, промывка сукна, валяние, окраска, вытягивание, ворсование и стрижка ворса, не считая различных вспомогательных процессов). Некоторые виды работ выполнялись преимущественно мужчинами, другие считались скорее женскими, к третьим привлекались мастера обоих полов. Прядение, осуществлявшееся по старинке на ручной прялке с веретеном (самопрялка появилась лишь в конце XIII века), оставалось женским ремеслом — как и множество отделочных операций. Так повелось издавна, и эта «гендерная специализация» будет сохраняться еще не одно столетие. Что касается ткачества и крашения, то в этих профессиях труд мужчин и женщин использовался приблизительно в равной степени. (Среди тех рабочих, что подали иск против Буанброка, половину составляли женщины: 20 человек из 41.) Но еще большее значение, чем разделение труда по полу, имела обширная сеть мелких надомных мастерских — основа средневековой текстильной «протомануфактуры».
Свой процветающий бизнес Буанброк вел во Фландрии, но сырье использовал импортное. Он закупал английскую шерсть, привозил ее в Дуэ и распределял среди местных семей, занимавшихся очисткой и чесанием волокон, прядением и ткачеством. Полученную шерстяную материю он передавал для последующей обработки в мастерскую валяльщиков, затем красильщиков, далее — волочильщиков, ворсовщиков, стригальщиков. За сбыт готового товара отвечал торговый агент, отвозивший очередную партию сукна на ярмарку в один из близлежащих фламандских городов или в Шампань. Разумеется, надомная «производственная ячейка» не обязательно представляла собой стандартную семью из отца, матери и детей. Такую кустарную мастерскую могли держать, например, две-три сестры, или братья и сестры, или, скажем, мать и несколько дочерей.
Люди трудились в этих надомных производствах от восхода до захода, шесть дней в неделю, за исключением праздников. Распорядок контролировался с помощью часов на городской ратуше: ранним утром куранты отбивали начало работы, в полдень и после полудня — два перерыва на трапезу, и, наконец, вечерний звон возвещал «отбой». Все прочие аспекты трудового процесса тоже строго регламентировались. Взять, к примеру, ткачей. Формально они оставались независимыми ремесленниками, закупавшими сырье у предпринимателя и продававшими ему готовую шерстяную материю, но в реальности их правильнее считать средневековыми «пролетариями», которые трудятся на одной «фабрике» (пусть и состоящей из разрозненных подразделений) и всецело зависят от «капиталиста». Узкая ремесленная специализация была обусловлена интересами хозяина — необходимостью стандартизации всех процессов. Кроме того, мастерам запрещалось обслуживать других заказчиков, что позволяло коммерсанту минимизировать затраты на оплату труда и произвольно диктовать условия. Положение рабочих усугублялось тем, что большинство купцов состояли членами городского совета (эшевенами), то есть обладали еще и политической властью.
Система защищала предпринимателей также и от убытков, которые могли возникнуть в силу колебаний рыночной конъюнктуры, войны или иных чрезвычайных обстоятельств: на любом этапе производственного цикла коммерсант имел право попросту «самоустраниться», и тогда ткач, валяльщик или красильщик оставались без денег, с сукном на руках.
Неудивительно, что подобная эксплуатация порождала классовые конфликты. В 1245 году ткачи Дуэ вышли на забастовку, которая считается первой в истории стачкой «предпролетариата». Массовые волнения ремесленников и наемных рабочих прокатились затем по другим центрам сукноделия и потом еще продолжали сотрясать Фландрию и Италию на протяжении всего XIV века. Самое значительное выступление такого рода вспыхнуло в 1378 году во Флоренции и вошло в историю как восстание чомпи — так называли флорентийских промывальщиков и чесальщиков шерсти и других низкооплачиваемых рабочих текстильных мануфактур. (По одной из версий, слово возникло как звукоподражание и воспроизводит стук деревянных башмаков, которые носил этот «тощий» народ.) Чомпи выступили в союзе с цеховыми ремесленниками и другими рабочими, среди которых было немало женщин: прядильщиц, сновальщиц, ткачих. Протестующим удалось на короткое время захватить власть, но затем от них откололись ремесленники, решившие примкнуть к «жирным» пополанам, и это поставило крест на планах восставших. Многие бунтовщики были перебиты, и движение чомпи разгромлено.
В 1322 году в Дуэ произошел локальный конфликт, куда менее масштабный, но порожденный теми же классовыми причинами. Мишенью голодных рабочих стали торговцы зерном, которые создавали искусственный дефицит, припрятывая запасы. Восемнадцать человек, включая двух женщин, получили наказания за то, что «посреди переполненной рыночной площади» подстрекали к бунту. Всех их приговорили к пожизненному изгнанию из города, но женщинам, как уличенным в особом «злоречии», прежде отрезали языки.
Документ, сохранивший для нас детали судебного процесса против Буанброка и некоторые обстоятельства биографии Агнес ли Патиньер, — ценнейший источник, который много лучше сухих фактов обнажает внутреннюю механику и противоречия экономических отношений в средневековом городе. Агнес фигурирует в числе 45 истцов (сорок один человек — рабочие Буанброка, остальные четверо связаны с ним по другим делам). Все они принадлежат к рабочей прослойке Дуэ и обвиняют коммерсанта в задержках зарплаты, завышенных ценах на материалы, неадекватно низких расценках на готовую продукцию, несправедливой конфискации имущества и необоснованных выселениях. Из материалов дела вырисовывается портрет циничного эксплуататора и стяжателя, который ни перед чем не останавливается в целях наживы, даже если для этого надо ограбить вдову или обмануть сироту. Вовсе не обязательно все средневековые предприниматели были такими же извергами, но нельзя отрицать, что сама тогдашняя система, политическая и хозяйственная, создавала почву для разгула агрессивного волюнтаризма.
Жалоба Агнес касалась ее матери Мариэн, у которой Буанброк изъял красильный чан в счет оплаты долга покойного мужа. По утверждению Агнес, стоимость чана на 20 ливров{242} превышала сумму долга. Чтобы не быть голословной, она пригласила на разбирательство свидетелей: Жеанэна Ас Кле, Сентэна Каперона и Изабель ле Франсуаз. Все трое, поклявшись на святых мощах (как ранее сделала и сама Агнес), подтвердили ее показания и поделились с судом воспоминаниями, рисующими весьма наглядную и правдоподобную картину событий. По их словам, когда Мариэн попыталась поговорить с всевластным богатеем и добиться хотя бы какой-то компенсации ущерба, тот грубо поставил ее на место: «Знаешь, кума [conmère], коли у тебя нужда в деньгах, так ступай на сыромятню и заработай. Видеть тебя не желаю!» Женщина, обращаясь к его религиозным чувствам, взмолилась: «Сир, если вам будет угодно поступить по справедливости и из жалости меня облагодетельствовать, добро зачтется вам на том свете! Я так нуждаюсь!» В ответ Буанброк издевательски пошутил{243}: «Кума, о чем ты толкуешь? Разве я тебе что-то должен? Ладно, так и быть, впишу тебя в завещание»{244}.
Деспотичный предприниматель вообще с людьми не церемонился и даже мужчин нередко доводил до слез, но, кажется, особый «талант» у него был по части презрительного обращения с женщинами (причем не только с его работницами){245}. Одна волочильщица сукна, трудившаяся на Буанброка много лет, была вынуждена получать оплату натурой по завышенным ценам. Когда же она попросила возместить ей небольшую часть потерь, торговец пригрозил: «Если ты, кума, посмеешь обратиться в суд, я оштрафую тебя на 60 ливров!»{246} Другая женщина пожаловалась, что ее дом сильно пострадал из-за строительных работ, затеянных Буанброком на соседнем участке. У торговца нашлась унизительная реплика и для нее: «Молчала бы уж лучше! Вся твоя лавочка не стоит суммы этого ущерба!»{247}
На особенно крупную компенсацию претендовала вдова торгового агента Буанброка, сама тоже занятая в сукноделии. Уезжая на ярмарку в Шампань с очередной партией товара, муж заверил ее, что за состояние семейного бюджета можно не волноваться: он почти полностью рассчитался с патроном и должен ему не более 12 ливров плюс 32 ливра за мешок шерсти. Во время командировки агент умер. Тогда Буанброк вызвал вдову к себе в контору и вручил документ, в котором значилось, что она должна ему 131 ливр. Женщина стала было возражать, но торговец не хотел ничего слушать — лишь заверил, что рассчитается с ней «правильно и честно». Чтобы найти такие несусветные деньги, вдове пришлось продать часть имущества и попросить помощи у родни. Затем Буанброк предъявил к уплате второй долг, на сей раз на сумму 32 ливра (очевидно, за тот самый мешок шерсти). «Ради всего святого, сир! — зарыдала вдова. — Почему вы столько с меня требуете? Вы меня разоряете!» Буанброк опять никак не отреагировал, только повторил, что расчет будет «правильным»{248}.
Помимо этого, значительные долговые требования Буанброк выставил двум красильщицам, коллегам матери Агнес. Женщинам не оставалось ничего другого, как продать ему материю по расценкам сильно ниже рыночных, — больше им просто неоткуда было взять денег.
Суд постановил, что наследники Буанброка обязаны возместить ущерб хотя бы части пострадавших. Агнес ли Патиньер получила 100 су (5 ливров). Не самый плохой результат. По-видимому, представителям эксплуататорского класса иногда не было чуждо понятие о справедливости, и эти вкрапления человечности несколько сглаживают впечатление от одиозной личности Буанброка.
Но, пожалуй, главная ценность рассматриваемого документа в том, что он наглядно освещает кабальные условия труда, характерные для «рассеянной мануфактуры» с ее жестким централизованным контролем. Предприниматель обладал над ремесленниками неограниченной властью, а те не смели на него заявить, боясь лишиться работы, хотя многих из них он терроризировал годами. Недаром подать иск они решились только после смерти своего угнетателя. «Я отнесла шерсть господину Жану и сильно на этом проиграла», — рассказывает на суде бывшая работница Буанброка. На вопрос «Зачем же понесли, раз это было так невыгодно?» она отвечает: «У меня просто не было другого выхода»{249}. Показателен сам выбор слов, которыми истцы и свидетели описывают поведение Буанброка. Он «вызывает» в свой дом, который одновременно служит ему резиденцией, конторой, складом и торговым залом; он «приказывает»; он «требует» сделать то-то и то-то; он «велит пройти в его комнату» и там допрашивает, производит подсчеты, предъявляет квитанции. Те, кто от него зависит, напротив, находятся в положении робких просителей. «Ради всего святого!», «Пощадите!» — молят они жестокосердого хозяина. Смерть Буанброка явилась для ремесленников освобождением. Они не только получили возможность перейти к другому работодателю, но и смогли наконец официально потребовать возмещения ущерба.
Закрепощение рабочих, их тотальное подчинение воле Буанброка и ему подобных магнатов — форма контроля со стороны светских властей. Иногда сюда добавлялся еще и контроль со стороны церкви. Например, флорентийские суконщики не раз попадали в сферу внимания духовного начальства. В приходских храмах зачитывались особые «пастырские послания» от епископов, в которых говорилось, что нерадивым пряхам, у которых выходит слишком много бракованных нитей, грозит суровое порицание или даже отлучение от церкви. Впрочем, для основной массы суконщиц, как и их коллег-мужчин, самым страшным злом было не бесправие перед господствующим классом и не окрики церковников. Призрак безработицы — вот что пугало их больше всего. Когда из-за экономического спада или войны на рынке случался кризис, крупнейшие центры сукноделия начинали походить на таборы нищих: каждый божий день голодные мужчины, женщины, дети вываливали из своих лачуг на улицу, толпились на углах и побирались на папертях, выпрашивая милостыню.
Принадлежность к женскому полу не создавала для работниц текстильной отрасли каких-то дополнительных неудобств, но и преимуществом не являлась. Как можно оценить имущественный облик Агнес и ее коллег, трудившихся в Дуэ, Генте, Ипре, Брюгге и других прославленных центрах производства сукна? Можно ли сказать, что им жилось лучше, чем женщинам в деревнях? Почти наверняка их материальный уровень был выше, чем у безземельных батраков, и как минимум не ниже, чем у подавляющего большинства рядовых крестьян, вынужденных мириться с тем, что результаты их труда всецело зависят от капризов погоды. В то же время состоятельные фригольдеры, которые держали несколько голов скота и были освобождены от тяжелых барщинных повинностей, находились, по-видимому, в более выгодном положении, чем эти трудящиеся горожанки.
По сравнению с представительницами других ремесленных профессий суконщицы тоже не отличались достатком. Вообще женская занятость в те времена была явлением повсеместным: работать считалось в порядке вещей почти для любой простолюдинки, в том числе горожанки. Замужние женщины, как правило, трудились вместе с мужьями, но в некоторых случаях могли иметь и собственную специализацию. Большой процент городского ремесленного населения традиционно составляли вдовы. Молодые люди обоего пола служили подмастерьями. Что касается сукноделия, то различным операциям, связанным с обработкой шерсти и прядением, девочек учили с незапамятных времен. Поэтому вполне логично, что на волне развития «промышленного» труда в эпоху Средневековья женщины стали заниматься этими ремеслами уже не только для семейных нужд, но и в рамках организованной системы производства, какой являлась фламандская суконная отрасль. Девочки, которые шли в подмастерья, обычно приносили особую клятву (как и мальчики), обязуясь до конца своей ученической жизни не вступать в брак, не посещать трактиры и прочие злачные места, почитать мастера и не покушаться на его имущество, хранить профессиональные секреты. Впрочем, запрет на брак можно было отменить, внеся условленный платеж.
Женщину, которая работала самостоятельно, не находясь ни под чьей опекой, именовали femme sole (этот статус существовал по обе стороны Ла-Манша), и она признавалась полноценным экономическим субъектом наравне с мужчинами. Аналогичной имущественной независимостью пользовалась и замужняя ремесленница, занятая в иной профессии, чем ее супруг. Законодательством многих средневековых городов было предусмотрено, что такая женщина сама несет за себя ответственность: на случай каких-либо претензий муж ограждался судебным иммунитетом. «…Если она осуждена, то подлежит тюремному заключению до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение с истцом, и никакое имущество или вещи, принадлежащие ее мужу, конфискованы быть не могут», — читаем в одном английском уставе{250}. Не приходится сомневаться, что подобные нормы вводились в основном для защиты мужей, и тем не менее, как замечает Эйлин Пауэр, они явились «важным шагом вперед на пути закрепления статуса замужних женщин общим правом»{251}.
Если не считать текстильной промышленности (которая была сосредоточена главным образом во Фландрии и Италии) и работы домашней прислугой, женский труд был наиболее широко представлен в двух сферах. К первой группе относятся десятки самых разных профессий, в которых женщины трудились бок о бок с мужчинами, чаще всего собственными мужьями: сапожниками, скорняками, портными, цирюльниками, ювелирами, свечными мастерами, мелкими торговцами, бондарями, пекарями, оружейниками, шляпниками, шорниками и седельниками, перчаточниками и т. д. В некоторых отраслях женщины занимали ведущее, а то и монопольное положение. Скажем, парижские и лондонские мастерицы ярко проявили себя в производстве шелка. К середине XIV века шелкопрядильщицы английской столицы уже настолько твердо стояли на ногах и осознавали себя как самостоятельную силу, что подали петицию на имя мэра и олдерменов по поводу ломбардского купца Николаса Сардуке, чьи «махинации» привели к росту цен на шелк-сырец. Столетие спустя, в 1455 году, их преемницы обратились в парламент с требованием запретить ввоз в Англию готовых шелковых тканей из-за границы — и добились принятия протекционистского закона.
Вторая группа профессий, в которых активно использовался женский труд, связана с производством и продажей напитков и продуктов питания. Подобно сельским жительницам, многие горожанки занимались пивоварением. Оно и понятно: в Англии и ряде других стран, где не был развит винодельческий промысел, солодовые напитки пользовались огромным спросом, — и меру в их употреблении знали далеко не все. Авторы нравоучительных пособий того времени предостерегают женщин от появления в пьяном виде на улицах и в трактирах и советуют даже дома поздно не засиживаться за лишней кружкой эля.
В XIV веке один лондонский пивовар отписал дочери пять квартеров солода и договор на восьмилетнюю аренду пивоварни, что позволило женщине открыть свое дело. В эпоху правления Генриха V (1413–1422) в лондонской «ливрейной компании» (гильдии) пивоваров насчитывалось уже 39 женщин. Горожанкам нередко доверяли роль «смотрительницы питейных мер», отвечавшей за контроль качества цеховой продукции: гильдия была в этом заинтересована, ибо дорожила своей репутацией. Как и в деревнях, к лицам, назначаемым на этот пост, предъявлялись строгие требования. Например, в цеховом уставе города Вустер прописано, что оба смотрителя (или смотрительницы) питейных мер должны быть «почтенными и благоразумными людьми» (sadd and discrete persones){252}. В отдельных случаях представительницы слабого пола могли выполнять сходные функции и в других отраслях. Известно, что лондонский чиновник, отвечавший за проверку устриц на доброкачественность, одно время делегировал свои полномочия женщинам{253}.
Как вспоминает в своей знаменитой автобиографии Марджери Кемп, отец которой был мэром норфолкского города Бишопс-Линн, а муж видным бюргером, в молодости, желая иметь возможность покупать самые дорогие наряды, она открыла собственный бизнес. «…Три или четыре года ее пивоварня славилась как одна из лучших в городе, но потом случились большие убытки, что происходило от ее неопытности в этом деле»{254}. Затем Марджери приобрела мельницу с конным воротом и решила заняться мукомольным промыслом, но и тут дело не заладилось. Неудачи в предпринимательстве помогли ей излечиться от тщеславия. Она узрела свет и, встав на путь духовной жизни, отправилась в паломничество.
Кроме того, простолюдинки в Англии изготавливали на продажу древесный уголь, а еще «барышничали», то есть торговали в розницу рыбой, птицей или мясом, закупая соответствующую продукцию у оптовиков. Аллегорический персонаж поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре» по имени Жадность рассказывает, что его жену звали Роза-торговка и она «занималась мелочной торговлей всю свою жизнь»{255}. Нередко женщины были кабатчицами или содержательницами постоялых дворов (по большей части к этой категории относились вдовы, продолжавшие дело после смерти мужа). Иным дамам случалось заниматься даже традиционно мужскими ремеслами, например кузнечным или оружейным. Вспомним стихотворение Франсуа Вийона «Жалобы прекрасной оружейницы», героиня которого, превратившись в старуху, оплакивает пору своей красоты и молодости.
Еще одна сфера деятельности, в которую постепенно начинают вовлекаться женщины, — школьное образование. Известно, что состоятельный лондонский бакалейщик в 1408 году завещал 20 шиллингов некой Э. Сколемейстерессе (E. Scolemaysteresse), — фамилия явно указывает не только на профессию, но и на пол учительницы{256}.
Как видим, женский труд был распространен во множестве отраслей. Несмотря на это, долгое время считалось, что в состав средневековых цехов и гильдий — организаций, представлявших собой нечто среднее между профсоюзом и торговой ассоциацией и игравших ключевую роль в жизни средневекового города, — женщины не входили. Сегодня доказано, что это преувеличение. Женщины, которые были супругами или вдовами мастеров, допускались во многие гильдии. В отдельных случаях могли приниматься и самостоятельные мастерицы, femmes soles. Более того, существовали корпорации (например, парижский цех прядильщиц), в которых слабый пол преобладал. В знаменитой парижской Книге податей за 1292 год Этьена Буало значатся пять чисто женских гильдий и еще несколько смешанных, в которых женщины участвовали на равных правах с мужчинами и могли получать звание мастера. Перечисляется также около 80 (из 120 с лишним) цехов, куда женщины входили в качестве рядовых членов. В основном это были вдовы. Прием вдовы являлся не просто знаком уважения к заслугам ее покойного мужа, но имел вполне прагматическую основу: цеховое начальство понимало, что за годы брака женщина неизбежно освоила ремесло супруга. Вдова мастера наследовала все его привилегии, в том числе важнейшее право брать учеников. Если же она выходила замуж вторично, то сохраняла свой статус, только если ее новый муж занимался тем же промыслом. В противном случае женщина теряла все свои прерогативы.
В других французских городах доступ в торгово-ремесленные организации тоже не был полностью закрыт для слабого пола. Цеховые уставы Тулузы, например, особо упоминают членство женщин в гильдиях ткачей, аппретурщиков сукна, торговцев воском, свечных мастеров и торговцев развесным товаром, avoir de poids[12] (одна из стандартных товарных категорий на средневековых рынках и ярмарках). В аррасском цехе портных для дочерей и жен мастеров были предусмотрены льготы по вступительному взносу, причем такие женщины сразу становились полноправными членами цеха — мастерами. Кондитерский цех в Пуатье допускал лиц женского пола в число мастеров, но ставил ограничительное условие: «Мастерицы, принадлежащие к вдовам, могут держать одного или двух работников, но им дозволяется носить по городу не более одной коробки с вафлями»{257}.
Бывало, что право женщин на членство в этих объединениях оспаривалось их коллегами-мужчинами. Один из наиболее известных случаев относится к 1263 году, когда пекари парижского предместья Понтуаз попытались добиться исключения женщин из своего цеха под надуманным предлогом: будто бы руки у пекарш недостаточно сильные, чтобы замешивать тесто. Женщины обратились к властям с протестом, и парижский парламент признал требование их собратьев по цеху незаконным. Вдобавок был издан указ, по которому вдовы получили редкую привилегию: возможность оставаться в составе цеха даже при заключении нового брака с ремесленником другой профессии.
Допуск женщин в гильдии не обязательно сопровождался правом участвовать в пирушках и прочих корпоративных мероприятиях. Так, в уставе аррасского цеха поваров, жарильщиков, кондитеров и харчевников сказано, что вдовы могут пользоваться всеми привилегиями, сопряженными со званием мастера (если не вступают в повторный брак), «но не имеют права присутствовать на цеховых собраниях, церемониях chef-d’œuvres [своего рода экзаменах, на которых кандидаты в мастера представляли свои „образцовые работы“] и праздниках посвящения в мастера»{258}. Перчаточники Пуатье, зарегистрировавшие свой устав в XIII веке, тоже принимали вдов своих членов, но запрещали им участвовать в празднествах. По правилам организации каждый свежеиспеченный мастер давал банкет, на который приглашались все цеховые мастера города и их дети мужского пола, «однако жены, дочери и слуги перчаточников на эти пиршества не допускались, что было особо оговорено в уставе»{259}. Упомянутый кондитерский цех Пуатье в случае смерти мастерицы заказывал шесть заупокойных месс. Столько же служилось и по усопшим мастерам, тогда как слугам-разносчикам полагалось лишь две.
Флорентийские цехи, особенно связанные с текстильной отраслью, подразделялись на младшие и старшие. Старшие, такие как «Калимала» (Arte di Calimala, цех по переработке грубого привозного сукна в более тонкое), контролировались богатыми сукнодельческими компаниями, и женщин туда не брали. Что же касается младших, например Линайоли (Linaiuoli, цех по продаже льняных тканей), то в эти гильдии женщин принимали наравне с мужчинами, при условии уплаты вступительного взноса.
В английских цехах положение женщин было хуже, чем на континенте, хотя вдовы цеховых мастеров и здесь пользовались известными привилегиями. В случае вторичного брака такая женщина не только сама оставалась в гильдии, но и ее новый муж получал право членства (все это, разумеется, лишь в том случае, если он занимался тем же промыслом). Вдовам также предоставлялось право брать учеников. В протоколах бристольской гильдии мыловаров встречается, например, такое сообщение: «Вдова Дис взяла на обучение Михаэля Поупа, сына Ричарда Поупа из Бристоля, сроком на семь лет, начиная с 4 октября 1593 года, с условием, что он отслужит затем по договору [в качестве подмастерья] еще один год». Или: «…мы приняли в братство мыловаров и свечных мастеров Ричарда Лемвелла, который закончил свое ученичество у Элис Лемвелл, вдовы, и овладел ремеслом…»{260}
В уставе цеха суконщиков Шрусбери тоже говорится о «братьях» и «сестрах», причем женщины фигурируют не только как жены и вдовы «братьев», но и как владелицы собственных лавок. Согласно правилам гильдии портных Эксетера, вдове-мастерице разрешалось иметь любое количество работников, если она сама платила налоги. А у красильщиков кожи в качестве свидетелей, которые под присягой заверяли цеховые постановления, выбирались три члена цеха вместе с женами.
Умерших мастериц отпевали и хоронили за счет гильдии — точно так же, как их коллег мужского пола. В некоторых случаях цеховые благотворительные учреждения («братства») даже оказывали помощь осиротевшим девицам-бесприданницам. Одно из постановлений гильдии портных Линкольна гласит, что «если брат или сестра скончается за пределами города», гильдия обязана сделать для упокоя души умершего все то же, что было бы сделано в случае его смерти в своем приходе»{261}.
Интересным явлением лондонской жизни были так называемые «приходские гильдии», которые не формировались по профессиональному принципу, а объединяли состоятельных торговцев, принадлежащих к одному приходу. Женщин туда принимали свободно. Одна из самых крупных и богатых организаций такого рода, гильдия Святой Троицы, действовала при церкви Святого Ботольфа на Олдерсгейт-стрит и на рубеже XIV–XV веков насчитывала 274 женщины и 530 мужчин. Женщины по большей части записывались туда вместе с мужьями, но было и несколько самостоятельных участниц: упоминаются жена мраморщика и барышница, а еще некая Джулиана с оригинальной фамилией «Любвеобильная» (Ful of Love), чей род занятий не уточняется.
Дискриминация тоже имела место: об этом говорят документы многих гильдий. Например, лондонские портупейные мастера в 1344 году постановили, что никто из членов цеха не вправе брать на работу женщин, за исключением собственных жен и дочерей. Похожие ограничения ввела и линкольнская гильдия сукновалов: «…никому из цеховых не дозволяется толочь сукно [ногами] в [сукновальной] ступе и отбивать его деревянными молотами с помощью женщины, если только последняя не есть жена одного из мастеров или ее служанка»{262}.
Очевидна и другая грань проблемы: в городах, как и в сельской местности, женский труд оплачивался ниже мужского, даже когда речь шла об одинаковой работе. Материалы более позднего времени свидетельствуют о практике «подтасовок», безусловно распространенной и в прежние века: мастера записывали невесток, племянниц или даже посторонних «девок» как родных дочерей и нанимали служанок якобы для работы по дому, а на деле сажали их за прялку или ткацкий станок и таким образом экономили. Другая форма дискриминации, отголоски которой сохранялись еще долго, — невозможность для вдовы получить звание мастера обычным порядком в тех случаях, когда цех обязан был участвовать в городском ополчении или нести караульную службу. Чтобы восполнить потери, связанные с неравноправием в статусе и оплате, женщинам приходилось пробавляться кражей или проституцией. Парижских шелкопрядильщиц однажды пригрозили выставить к позорному столбу за то, что они прикарманивали и сбывали на сторону часть доверенного им шелка-сырца. В другой раз выяснилось, что эти дамы промышляют в Латинском квартале: заманивают незадачливых ученых в глухие переулки и вдали от чужих глаз ловко избавляют их от поясных кошелей.
Но самой малообеспеченной и обездоленной категорией была домашняя прислуга. Эти терпеливые труженицы, как правило бессемейные, тянули лямку, чтобы хоть как-то прокормиться. Эдит Найман девять лет прослужила в доме некоего Уолтера Роулиса в Лондоне. Согласно жалобе, которую она вместе с мужем Джоном подала на бывшего работодателя, невыплаченное ей жалованье за этот период составило 4 фунта 16 шиллингов — сущие гроши. Похоже, слугам в XIV веке, хотя они и были лично свободными, жилось не сильно лучше, чем привозным невольникам, которых стали интенсивно привлекать к труду из-за убыли рабочих рук после Черной смерти. Есть данные, что среднегодовая зарплата челяди в тогдашней Англии не превышала одного фунта. С другой стороны, после смерти хозяина слуги нередко получали по завещанию какие-то ценности (а невольники — свободу). Лондонские архивы демонстрируют многообразие возможных вариантов: один завещатель отписал прислуге жилье и две лавки; другой — участок земли с несколькими домами; третий пожаловал ренту в 9 пенсов в неделю; четвертый — 20 марок и гарантированное место в богадельне. Хозяева, которые не отличались достатком, завещали суммы порядка 40 шиллингов. Одна небогатая госпожа оставила служанке «12 пенсов и одно из [своих] старых платьев», чтобы та «пошила себе котту»{263}.
На другом конце спектра трудящихся горожанок находилась сравнительно немногочисленная прослойка зажиточных купчих. Чаще всего они не начинали дело с нуля, а помогали мужу или продолжали его промысел. Сохранились сведения об Элис, жене Томаса де Кантебриджа, которая в XIV веке держала в Лондоне оружейную лавку. Масштабы бизнеса, судя по всему, были весьма серьезными: однажды ее склад ограбили и унесли товара на 200 фунтов. В 1304 году две лондонские торговки-суконщицы, Элис Дарси и Томасин Гидичон, продали графу Линкольнскому «плат, шитый золотом и разными шелками… длиной в 8 локтей [9 метров] и шириной в 6 локтей [около 7 метров]»{264} за огромную сумму в 300 марок[13]. Другая столичная жительница, Элизабет Кёркби, тоже вела обширные торговые операции и, в частности, импортировала продукцию из Испании. Агент, представлявший ее предприятие в Севилье, подал против Элизабет иск, указав, что за год отправил ей товаров общей стоимостью не менее 4000 фунтов. Вдова купца из Ковентри, Марджери Рассел, тоже поставила на широкую ногу коммерческие связи с Испанией. В начале XV века ее судно было ограблено пиратами, орудовавшими в порту Сантандер. Свой ущерб Марджери оценила в 800 фунтов. Она обратилась к английскому правительству с просьбой о выдаче ей каперского свидетельства — и действительно получила официальное разрешение захватывать испанские купеческие суда, чтобы компенсировать свои потери. Действуя с поистине мужским размахом, энергичная Марджери в итоге перегнула палку и спровоцировала встречный протест со стороны испанцев. По данным на 1319 год, женщины составляли 4% от общего числа лондонских налогоплательщиков. Очевидно, этот контингент был представлен именно такими дамами — преуспевающими и независимыми. Большинство из них подвизались в торговле и, не имея семьи, благополучно содержали себя сами.
Позднее Средневековье дает нам богатый материал и о других женщинах-предпринимателях. Ярчайший пример — Барбара Фуггер, урожденная Безингер, дочь минцмейстера из германского Аугсбурга. Родив мужу одиннадцать детей, в 1469 году она осталась вдовой и взяла в свои руки семейный бизнес — торговый дом Фуггеров, занимавший важное положение в текстильной и других отраслях. Сыновья на тот момент были еще слишком малы или неопытны, чтобы руководить фирмой. Проявив недюжинную деловую хватку и сильный характер, Барбара не только расширила предприятие, но и обучила старших сыновей, Ульриха и Георга, необходимым управленческим навыкам. Младшего, Якоба, она первоначально готовила к духовной карьере, но затем передумала и тоже решила приобщить к коммерции, тем более что помогать старшим было особенно некому: большинство остальных детей к тому времени умерли. Так на мировой сцене появился крупнейший торговец и банкир эпохи — Якоб Фуггер по прозвищу Богатый. Помимо прочего, он кредитовал представителей высшего духовенства и брал на откуп продажу индульгенций и бенефиций, что, в свою очередь, послужило одним из импульсов к выступлению Лютера и началу Реформации.
Период Высокого Средневековья был отмечен экономическим подъемом, зримо проявившимся в росте и процветании городов. Сопутствующий социальный прогресс и повышение уровня жизни затронули широкие слои населения, в том числе женского. Конечно, по меркам более позднего времени положение горожанок оставалось довольно тяжелым и ненадежным, но, глядя из сегодняшнего дня, нельзя не удивляться степени вовлеченности средневековых женщин в тогдашнюю систему производства и сбыта. В последнюю четверть XX века, когда пишутся эти строки, участие городских женщин в экономике развитых стран не столь значительно.