Sire cuens, j’ai viele

Devant vous en vostre ostel,

Si ne m’avez rien done

Ne mes gages aquite:

C’est vilanie![35]

В XII веке находились и те, кто не следовал традиционными путями. Некоторые предпочитали вольное, но в то же время шаткое существование странствующего школяра, путешествуя от одной школы или патрона к другим, проводя дни в тавернах и кормясь за счет своей сообразительности. Некоторые из них, так называемые голиарды[36], одарили мировую литературу латинскими стихами нового толка — лирическими, откровенно языческими, сатирическими и фривольными.

Однако многие поэты, причастные к литературному возрождению XII–XIII веков, писали на народном языке, в особенности был популярен один из диалектов французского — провансальский, или северный. Важным центром последнего был Труа. Граф Шампани Генрих Щедрый и его ученая жена графиня Мария, дочь

Людовика VII и Алиеоноры Аквитанской, покровительствовали ряду поэтов, самым известным из которых был Кретьен де Труа. Стихотворные сказания Кретьена о рыцарях Круглого стола не только обладают высокой литературной ценностью, но и служат главным источником всех артурианских романов.

Другой вид литературной продукции Шампани происходит непосредственно из Четвертого крестового похода. Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, рожденный в окрестностях Труа, принимал участие в разграблении Константинополя, после чего написал рассказ о своих приключениях. Наивная энергия и честность этого сочинения завоевали ему собственную нишу в литературе, а также истории. Будучи солдатом, а не клириком или поэтом, Жоффруа написал свой труд в прозе на французском языке — и тем самым удостоился чести создания первого шедевра французской прозы.

Граф Шампани Тибо IV был поэтом. Выросший при регентстве своей талантливой матери Бланки Наваррской, Тибо был женат сначала на принцессе Дагсбургской, затем на принцессе Божё, а позже на принцессе Бурбонской, от которой имел восьмерых детей. К этим отпрыскам он добавил еще четырех, родившихся в его многочисленных любовных связях. Однако главная и непреходящая страсть в его жизни была целомудренной благодаря недоступности ее объекта — королевы Франции. Дама его сердца, Бланка Кастильская, жена, а затем вдова Людовика VIII и мать Людовика IX, была десятком лет старше Тибо. Однако страсть Тибо к Бланке имела такую силу, что его даже подозревали в отравлении ее мужа, когда король внезапно умер. Несправедливость обвинения подтолкнула Тибо присоединиться к баронам-смутьянам Гуго де Ла Маршу и Пьеру Бретонскому в своего рода антироялистской гражданской войне. Когда по здравом размышлении Тибо все же решил отказаться от участия, Гуго и Пьер обрушили на него свою злобу и вторглись в Шампань, сжигая стога сена и амбары на своем пути. Остановленные только у стен Труа, когда прибыли спасительные силы, посланные королевой Бланкой, мятежные бароны уже были вынуждены повернуть назад и отправиться домой.

Отчасти в результате войны Тибо был вынужден продать три своих города — Блуа, Шартр и Сансер — королю Франции. В последний момент он почувствовал нежелание уступать Блуа, колыбель династии, своим упорством провоцируя королевское вторжение. Однако сорокашестилетняя королева разубедила тридцатитрехлетнего Тибо в беседе, записанной, или, по меньшей мере, пересказанной летописцем:

Бланка. Ради Бога, граф Тибо, вы должны помнить всю доброту, проявленную к вам королем, моим сыном, который пришел к вам на помощь, чтобы спасти вашу землю от французских баронов, когда они сожгли бы ее дотла, обратив в пепел.

Тибо (сраженный красотой и добродетелью королевы). Клянусь честью, мадам, мое сердце и плоть моя и все мои земли в вашей власти, и нет ничего, что не сделал бы я вам в угоду; дай Бог, я никогда не пойду против вас или ваших сил.

Страсть к Бланке искала себе выхода. Мудрые советники рекомендовали Тибо изучать канцонетты для виолы, в результате чего он вскоре стал создавать «самые прекрасные канцонетты, которые кто-либо когда-либо слышал» (суждение, не утратившее силу и впоследствии). Труверы и жонглеры пели строки Тибо Трубадура по всей Европе. Вот одни из самых популярных его строк:

Тибо был графом, Кретьен де Труа (по всей видимости) клириком, а Жоффруа де Вилларду-эн феодалом. Однако еще один уроженец Труа, только начинающий в 1250 году свою карьеру писателя, был простым горожанином. Он называл себя «Рутбёф» (что означает «грубый бык»), и его стихи имели мало общего с утонченной элегантностью Кретьена или нежной страстью Тибо. Рутбёф описывал реальную жизнь, по большей части собственную:

Стихи Тибо и Рутбёфа не только декламировали и пели повсюду, но и публиковали. К 1250 году книги множились с изумительной быстротой, несмотря на то что каждая переписывалась вручную. В «темный» период раннего Средневековья дело копирования книг нашло себе приют в монастырях, но теперь оно вернулось в города. Школы и университеты обеспечили рынок учебников, и поэтому переписчики часто располагались недалеко от соборов или университетов. При этом деятельность переписчиков книг не ограничивалась только копированием текстов. Они выполняли также секретарские функции, как для неграмотных заказчиков, так и для желавших, чтобы его письма были написаны особенно красивым почерком.

Писец сидел на особом кресле с длинными подлокотниками, на которые устанавливалась доска для письма с лежащими на ней листами пергамента, закрепленными ремешком из оленьей кожи. Помимо пера, его инструменты включали в себя лезвие или острый нож для соскабливания, пемзу, шило, длинную узкую пергаментную линейку и кабаний зуб для полировки пергамента. Скриптор работал возле очага или держал рядом с собой жаровню с углями для просушки чернил. Чернила налиты в воловий рог, вставленный в закрывающееся крышечкой круглое отверстие в доске для письма, куда он окунает хорошо высушенное перо.

Начинал он с того, что очищал пергамент от чешуек и налета, заглаживал поверхность пемзой, затем с помощью линейки и шила размечал строки и столбцы. После чего принимался непосредственно за писчую работу. Какие-то из книг, над которыми он трудился, могли быть богато иллюминированы, то есть снабжены иллюстрациями, — псалтыри на латыни, романы на французском, тексты которых были написаны золотыми, серебряными и пурпурными чернилами и дополнены позолоченными инициалами. Украшенные накладками из слоновой кости и металла на деревянном переплете, эти искусно сделанные тома стоили баснословно дорого. Однако большая часть книг состояла из простых страниц с разборчивым рукописным текстом, переплетенных и вставленных в обыкновенные деревянные доски, разве что оклеенные кожей без тиснения для дополнительной защиты. Студенты нередко переплетали для себя несколько книг в своеобразный сборник под одной обложкой. Но и такие более дешевые тома стоили немало, учитывая не только стоимость пергамента, но и огромный труд, необходимый для их производства. Чтобы переписать Библию, требовалось около пятнадцати месяцев. Книги были ценной собственностью, которую нередко закладывали, сдавали в аренду и перепродавали. Основными арендаторами были студенты. Как правило, учащийся брал книгу в аренду, чтобы ее копировать. И платил арендную плату за каждую pecia[37] — шестнадцать столбцов по шестьдесят две строки, по тридцать две буквы в каждой, — равную денье или полденье. Прилежный ученик мог и самостоятельно создать себе библиотеку, но эта работа стоила долгих бессонных ночей. Внизу последней страницы многих книг стояла надпись: «Explicit, Deo Gratias» («Окончено, слава богу»). Некоторые студенты завершали труд на более шутливой ноте: «Да продолжит скриптор копировать и выпьет хорошего вина»; «Книга окончена, да получит ее мастер жирного гуся»; «Пусть достанется скриптору хорошая корова и лошадь»; «За его писчий труд да будет награжден ее изготовитель прекрасной девушкой»; «Да получит переписчик корову и прелестную девушку».

Хранили книги не на открытых полках, а в запертых сундуках. Студентов, одалживающих книги, предупреждали не оставлять на полях отметины ногтями и не использовать соломинки с пола лекционного зала в качестве закладок. Еврейский трактат по этике предупреждал, что человек не должен выражать свой гнев ударами по книге или битьем книгой других людей. Рассерженный учитель также не имел права огреть книгой скверного ученика, а ученик — пытаться отражать нападки в свой адрес книгой.

Несмотря на значительную стоимость, книги расходились большим тиражом. Оппонент Абеляра отмечал, что «книги того пересекают море, преодолевают Альпы… проходят все королевство и провинцию». Обыкновенный, или законный, книжный оборот усиливался еще и черным рынком. Многие школяры заимствовали книги и копировали их тайно. Иоанн Солсберийский одолжил книгу одному другу из Кентербери и позже называл последнего «тем кентерберийским вором, удерживавшим „Поликратика“ до тех пор, пока не сделал с него копию». Святой Бернард писал желающему взять у него книгу: «Что касается книги, которую вы просите… есть один наш друг, уже давно хранящий ее у себя с рвением не меньшим, чем движущее вами в желании ее получить. Вы получите ее при первой же возможности и можете ее читать, но я не разрешаю вам ее копировать. Я также не давал вам разрешения копировать другую книгу, которую вам одолжил, однако же вы это сделали».

Копиисты не всегда отличались точностью. Нередко авторы заканчивали свои книги требованием: «Заклинаю того, кто станет переписывать эту книгу, Господом нашим Иисусом Христом, грядущим со славою судить живых и мертвых, чтобы он сопоставлял то, что переписывает, и усердно исправлял по книге, откуда переписывает, а также поместил это заклинание в свою книгу».

Сами тексты редко сочинялись прямо на пергаменте. Авторы обычно писали на восковых табличках, которые отдавали переписывать скрипторам. Если текст сочинялся на национальном языке, то он мог диктоваться писцу, который записывал его сначала на восковой табличке, после чего переносил на пергамент.

Даже самые роскошные иллюминированные манускрипты не были лишены мелких изъянов. Художник-миниатюрист не всегда оставлял место для подписи к изображению, которое приходилось каким-то образом размещать на странице, зачастую втискивая вплотную к основному тексту. В таком случае подписи могли быть сделаны красными чернилами. Бывало, что иллюминатор предусматривал место для подписи, но скриптор оставлял его незаполненным. Пустые участки столбцов — тексты в большинстве книг расположены в две колонки — показывают, что текст занял меньше места, чем под него было отведено. Повсюду на полях можно встретить добавления в виде пропущенных невнимательным скриптором слов. Иной раз художники обращали такие ошибки в шутку. Так, пропущенный в тексте стих был затем добавлен сверху страницы, а фигура писца на полях дергала за веревку, привязанную к первой букве выпавшей строки, тогда как второй человек выглядывал из текста в том самом месте, где она должна была находиться, готовый схватить веревку и втащить строку на место.

Сам стиль письма претерпел ряд важных изменений на протяжении Средневековья. На закате Римской империи римские угловатые заглавные буквы трансформировались в менее парадный «упрощенный» стиль, из которого постепенно образовались строчные буквы алфавита. «Каролингский минускул», возникший при Карле Великом в школе Алкуина в Туре, увенчал это достижение алфавитом, в котором заглавные и строчные буквы четко различались не только размером, но и формой. В XIII веке в Северной Европе процветал новый, более изысканный стиль письма: готическое написание с жесткими, узкими заостренными буквами, выполненными жирными линиями, контрастно чернеющими на странице.

Книготорговцам^{42}, богатым людям, университетам и библиотекам были доступны самые разнообразные книги^{43}. Из латинских классиков — античные поэты и более поздние дидактические поэты, кроме того, пользовались популярностью современные научные тексты и переводы классических трудов, книги по праву (такие как «Свод» и «Дигесты» Юстиниана, «Декрет» Грациана), медицинские книги Галена и Гиппократа, работы по теологии и философии, «вокабулярии» (словари важных терминов), книги «фраз» (афоризмов), хроники, энциклопедии и компиляции.

Однако этим увесистым латинским томам уже составляли серьезную конкуренцию книги на французском. Все чаще люди стали испытывать желание что-нибудь почитать, особенно вслух, и для многих это было вполне доступное развлечение. Жития святых, биографии, dits («ди»[38] — стихотворения, посвященные таким злободневным темам, как, например, крики парижских уличных торговцев), парафразы сюжетов античных писателей, морализаторские поэмы — все это пользовалось популярностью. В большой моде был довольно занудный «Роман о Розе», аллегорическое произведение Гильома де Лорриса, в котором Любовник стремится завоевать свою Даму, в чем ему помогают и препятствуют разные аллегории, такие как Любезность, Стыд, Опасность, Разум, Жалость. Многие книги были написаны скорее для развлечения, чем назидания, — как, например, «Сатира Гийо», жонглера из Прованса, или «Плач Матфея».

Серия сказок в стихах «Роман о Лисе» пользовалась большой популярностью на протяжении XII и XIII веков не только во Франции, но и во Фландрии и в Рейнской Германии. Скрипторы и клирики снова и снова переписывали эти сказки во множестве вариантов. Главными героями были лис Ренар, волк Изенгрим, кот Тиберт и король-лев Нобль. В самой полюбившейся читателям истории Ренар крадет кур с монастырского двора и, заглянув в процессе в колодец и увидев там свое отражение, решает, что перед ним его жена Гермелина. Забравшись в одно из двух ведер, которыми черпают воду из колодца, он спускается вниз, где не обнаруживает ничего, кроме воды и камней. Он пытается выбраться, но тщетно. Между тем у колодца оказывается волк Изенгрим и, видя свое отражение, также принимает его за свою жену леди Герсенту, рядом с которой замечает Ренара. Ренар говорит волку, что тот мертв, а колодец перед ним — не что иное, как рай. Если Изенгрим покается в своих грехах и заберется во второе ведро, то сможет достичь Небесного Идрства, где в хлевах полным-полно коров, овец и коз, на дворах — жирных гусей и куриц, а леса изобилуют дичью. Когда Изенгрим прыгает в верхнее ведро, он спускается вниз, а хитрый Ренар поднимается наверх и тем спасается. Утром, когда монахи приходят набрать воды, они вытаскивают волка из колодца и бьют его. Морали ждать не стоит, в рассказах о Ренаре безнравственность одерживает победу гораздо чаще справедливости.

Самым популярным жанром было фаблио, юмористический короткий рассказ в стихах, иногда записанный, иногда передающийся устно. Эти рассказы, созданные авторами из самых разных общественных слоев^{44}, нравились любой аудитории. Некоторые из этих историй происходили из народных сказок, другие черпали сюжеты прямо из окружающей действительности. Общим оставался юмор, зачастую непристойный. Были в них и постоянно встречающиеся типы героев: торговец, как правило, старше своей жены, рогоносец, обманутый и поколоченный; юноша, нередко студент, перехитривший мужа; распутный священник, враг последнего. Героиням, коварным, похотливым и неверным, могло доставаться от мужей, но они всегда умудрялись обставить их.

Наконец, существовали и романы: обычно в стихах, но порой сочетающие стихи и прозу или даже полностью прозаические. Самым прославленным сочинителем этих куртуазных сказок после Кретьена де Труа была Мария Французская, написавшая многие из своих произведений (которые она называла lays — «лэ»)[39] на артуровскую тему. Авторы многих романов XIII века неизвестны, но их работы отличаются как утонченностью, так и реалистичностью деталей. Романы «Галеран Бретонский» или «Коршун» рассказывают о несчастных влюбленных, счастливо воссоединяющихся в конце; тогда как в плутовских романах, таких как «Жуфруа де Пуатье», на долю рыцарственного героя выпадают различные приключения, любовные и военные, к которым он не относится слишком серьезно.

Одним из лучших в этом жанре считается провансальский роман в стихах «Фламенка». На свадебном празднестве муж Фламенки, Арчимбаут Бурбонский, видит, как король, сопровождающий Фламенку, случайно касается ее рукава. Он неверно трактует этот жест и теперь пылает ревностью. Он рвет на себе волосы и бороду, кусает губы, стискивает зубы, сторонится общества, не может завершить ни одного начатого дела, не разбирает чужую речь и сам бормочет чепуху — и только ревностно сторожит свою жену. О его недуге быстро растет молва, и вскоре вся Овернь полнится песнями, сатирами и сплетнями на эту тему. Ему становится все хуже:

Словом, Арчимбаут выглядит безумцем. Любой ревнивец теряет здравомыслие.

Жизнь Фламенки обращается в кошмар. Арчимбаут запирает ее вместе с двумя юными служанками, Алисой и Маргаритой, в башню и шпионит за ними сквозь щель в кухонной стене. Женщинам разрешено покидать свою тюрьму лишь для похода в церковь по воскресеньям и в праздничные дни, и там Арчимбаут велит им сидеть в темном углу, загороженным сбитым из досок «заборчиком частым», доходящим до подбородка Фламенки. Их можно увидеть, только когда они встают для чтения Священного Писания, ведь девушкам даже не разрешено подходить к алтарю для совершения причастия, — Арчимбаут подзывает священника к ним. Фламенке запрещается поднимать вуаль или снимать перчатки. И только прислужнику по имени Николо, который подносит ей молитвенник для поцелуя, дозволено увидеть ее лицо.

Проходит два года такой жизни. Дом Арчимбаута расположен рядом с купальней^{45}, куда он иногда водит свою жену, чтобы развлечь ее, всегда сначала инспектируя место и выставляя снаружи охрану. Когда Фламенка готова завершить свое купание, ее служанки звонят в колокольчик, и муж отворяет ей дверь, привычно заваливая ее упреками:

Слуги настаивают, что это произошло по их вине, они купались после мадам. Кусая свои ногти, ревнивец бросает им:

Затем в повествовании наконец появляется герой — рыцарь Гильем Неверский:

Он получил образование в Париже и отличался такой ученостью, что сам мог бы возглавить любую школу. Он поет и пишет лучше любого клирика, прекрасно фехтует и столь ловок, что ногой может легко затушить свечу, воткнутую над его головой в стене. К тому же он богат и славится рыцарскими пристрастиями к турнирам, танцам, играм, собакам и соколам. Кроме этого, он щедр и всегда платит больше запрашиваемой цены, раздает свою прибыль от турниров, нестрог со слугами, а в деле песенного сочинительства может затмить самого одаренного жонглера.

Этот идеальный рыцарь никогда прежде не был влюблен, но читал лучших писателей и сам вскоре ожидает пережить подобный опыт. Услышав о красоте Фламенки и ее несчастиях, он решает, что она будет его возлюбленной, и, полный благостных надежд, отправляется в Бурбон.

Он останавливается в гостинице хозяина купален, откуда из своего окна может наблюдать башню, где заперта Фламенка. Отправившись в церковь, он поражает всех молитвой с перечислением «семидесяти двух имен Творца, в каких открылся Он евреям, римлянам и грекам». Там же присутствует и Фламенка, и, когда она развязывает платок, чтобы принять святой воды, рыцарь мельком видит ее волосы; когда, во время чтения Евангелия она встает, чтобы осенить себя крестным знамением, он видит ее ладонь, и рыцаря охватывают чувства. Когда прислужник приносит ей бревиарий для поцелуя, он видит ее губы, и, испросив после службы эту самую книгу, рыцарь целует ту же страницу, что и дама.

Ночью во сне Гильем понимает, что он должен сделать. На следующий день он арендует все купальни, объясняя свой шаг любовью к уединению. Выдворив всех, он распоряжается прорыть тоннель от своей комнаты к тому помещению, где принимает ванну Фламенка. После чего он уговаривает священника отправить своего прислужника учиться в Париж, а сам берется служить вместо него. Так, воскресенье за воскресеньем между ним и Фламенкой возникает диалог. Когда Гильем приносит Фламенке молитвенник для поцелуя, то вздыхает: «Увы!» На следующей неделе она отвечает ему: «В чем боль?» И в следующее воскресенье он признается: «Умру».

Тем временем тоннель завершен. В последующее воскресенье Фламенка спрашивает: «Чей грех?» Он отвечает ей в день богомолья: «Любви». — «К кому?» — интересуется она при следующей возможности. На Троицу он признается ей: «Да к вам». Через неделю она дает ему двусмысленный ответ: «Как быть?»

Гильем восхищается ее умом и обращается к «благому Господу»:

Диалог продолжается. «Лечить», — требует Гильем. И на Рождество Иоанна Предтечи она спрашивает: «Но как?» — и, забирая книгу из его рук, касается его пальцев. В следующее воскресенье ей ответ: «Хитря». Служанка Фламенки советует ей ответить: «Начни ж!» — хотя и не уверена, что той приличествует столь скоро отвечать.

На следующий день Гильем велит хозяину и хозяйке вернуться в купальни. В церкви Гильем и Фламенка обмениваются нежными взглядами, и он сообщает ей: «Есть план». Следующий месяц отведен решению следующих вопросов: «Какой?» — «Прийти» — «Куда?» — «В дом ванн» — «Когда?» — «В удобный день». Фламенка сомневается, ее подбадривают служанки. Наконец она объявляет им о своем решении:

После чего лишается сознания. Арчимбаут бежит к ней с холодной водой и спрыскивает ей лицо, а она убеждает его, что больна и ей нужно посетить бани. В следующее воскресенье в церкви она сообщает Гильему: «По мне».

Как и раньше, Арчимбаут ведет трех женщин в бани и запирает за ними дверь. В этот момент Гильем убирает плиту, закрывающую конец тоннеля, и появляется со свечой в руке. Он приглашает служанок пройти в его покои. С характерной для себя обстоятельностью для двух служанок, Алисы и Маргариты, он заранее приглашает туда двоих друзей, Отона и Клариса. Целых четыре месяца продолжаются встречи этих шестерых любовников. Они живут в совершенном счастье. Фламенка ощущает себя все уверенней и решается потребовать от мужа, чтобы он вернул ей свободу при условии, что она пообещает вести себя столь же благоразумно, как и прежде. Он соглашается, омывает голову, отказываясь быть тюремщиком, и снова становится светским человеком. В конечном итоге вокруг Фламенки быстро складывается круг дам и рыцарей, и она больше не имеет возможности посещать бани иначе как в сопровождении семи дам. И тогда она разрывает отношения с Гильемом…^{46}